Любовники

Утро субботы выдалось серым и прохладным. За окном моросил мелкий осенний дождь, и где-то далеко, за многоэтажками, небо затянуло свинцовыми тучами. Иван проснулся первым, как обычно. Ольга спала рядом, уютно свернувшись калачиком под одеялом, и он на мгновение залюбовался её спокойным лицом, разметавшимися по подушке волосами. А потом пошёл в ванную. И замер у зеркала. На шее, чуть ниже линии челюсти, расплылось тёмно-багровое пятно. Чёткий, сочный засос, который ничем не прикроешь, разве что высоким воротом. — Чёрт, — выдохнул Иван, вцепившись рукой в край раковины. — Чёрт тебя дери, Фёдор… Он плеснул в лицо холодной водой. Потом открыл аптечку, достал лёд из морозилки, завернул его в полотенце и приложил к шее. Зашипел от холода, но продолжал держать, надеясь, что это хоть немного уменьшит след. В спальне было тихо, Ольга спала. В выходные она позволяла себе нежиться в постели до одиннадцати, и Иван был благодарен ей за это сегодня. Он тихо прикрыл дверь, сходил в гардеробную и достал с верхней полки чёрную водолазку из мягкого трикотажа. Одевшись, он взглянул на себя в зеркало в прихожей. Водолазка сидела отлично, плотно облегая шею. Следов не было видно. Иван выдохнул с облегчением. Повезло, что на календаре осень, и в квартирах ещё прохладно. Никто не удивится, что он ходит в высоком вороте. Он взял телефон и заказал доставку, выбрал хороший сет роллов, её любимый: с лососем, креветкой, угрём. Женщины любят такое, решил он. Пусть порадуется. Сам он сделал себе кофе, крепкий, чёрный, без сахара. Оперся спиной о столешницу, глядя в окно на мокрые улицы, и сделал первый глоток.

***

Фёдор проснулся от головной боли. Она пульсировала в висках тупым, навязчивым ритмом, напоминая о том, что вчера он выпил лишнего в одиночестве своей пустой квартиры. Причина была одна, и звали её Иван Гончаров. Фёдор сел на кровати, потёр лицо ладонями и потянулся за телефоном. Экран резанул глаза яркостью, и он сощурился, набирая сообщение: «Доброе утро» Отправил. И замер, глядя на экран. Серый экран. Без галочек. Ответа не-было так как он ожидал. Фёдор отложил телефон, встал и побрёл на кухню. За окном было всё то же серое небо. Он запустил кофемашину, дождался, пока чашка наполнится ароматным напитком, и сел за стол. В пустой квартире было тихо, только часы мерно тикали на стене. Он взял телефон. Посмотрел на сообщение. «Прочитано: нет». Фёдор усмехнулся, отпил кофе и поставил чашку на стол. Опёрся локтями о столешницу и уставился в одну точку, ожидая.

***

— Вань, доброе утро! — Ольга вышла из спальни сонная, в длинном халате, потягиваясь и улыбаясь. Она подошла к нему, обняла со спины, уткнувшись носом между лопаток. — Ммм, как вкусно пахнет… Ты что, заказал завтрак? Иван развернулся в её руках, обнял в ответ и поцеловал в макушку. — Доброе утро. Да, захотелось тебя порадовать. На столе уже красовался сет аккуратные кусочки роллов, соевый соус, маринованный имбирь и васаби. Ольга всплеснула руками. — Ну ты чего! Тут же калорий будь здоров! — она погрозила ему пальцем, но глаза её сияли. — Я же растолстею! — Ничего не растолстеешь, — Иван усадил её за стол. — Я хочу порадовать свою женщину. Давай, ешь. Она засмеялась, притянула его за ворот водолазки и поцеловала. Коротко, в губы, и Иван на мгновение замер, боясь, что она заметит, как он напрягся. Но она не заметила. Они сели завтракать. Ольга щебетала о планах на выходные, о новом сериале, о том, что неплохо бы съездить в торговый центр. Иван кивал, улыбался, подкладывал ей роллы. А телефон его лежал в кармане беззвучным укором. Одно непрочитанное сообщение. От него.И ответа не будет. Пока.

***

Ольга уехала около двенадцати. Чмокнула мужа в щёку, пообещала вернуться к ужину и упорхнула в прихожую, на ней было новое платье, лёгкий макияж и приподнятое настроение. Захлопнулась дверь, щёлкнул замок, и в квартире стало тихо. — Я на маникюр! Иван вздохнул. Посмотрел на гору постельного белья, которое надо было постирать, на пыль на комоде, на немытую чашку из-под утреннего кофе. Дела. Хорошо. Это отвлечёт. Телефон завибрировал. Он ответил. Потом ещё раз. И ещё. Переписка текла вязкой, тёплой рекой. Фёдор писал постоянно, Иван будто слышал его голос в своей голове. Сначала о погоде, о работе, о том, что голова болит. Потом о вчерашнем. «Я не жалею», — написал Фёдор. Иван долго смотрел на экран, прежде чем ответить: «Я не знаю, что чувствую». А потом, когда бес дёрнул его за язык, он отправил сообщение, которое перечеркнуло всё: «Я дома один. Она уехала до вечера». Отправил и сразу пожалел. Сжал телефон в руке, выругался сквозь зубы и швырнул его на диван. Пошёл загружать стиральную машину, с силой запихнул туда простыни, засыпал порошок, включил. Гул воды и барабана заполнил тишину. Он стоял и смотрел, как бельё кружится за стеклом, пока вибрация телефона не разрезала гул. «Еду». Иван замер. Сердце пропустило удар. — Нет-нет-нет, — прошептал он, хватаясь за голову. — Что я наделал… Он заметался по квартире, как зверь в клетке. Схватил тряпку, протёр пыль на комоде, бездумно, нервно. Поправил подушки на диване. Выключил телевизор, который работал фоном. Он так сильно хотел найти себе занятие, хоть дом всегда был до блеска чист. Время тянулось невыносимо медленно. А потом — звонок в дверь. Иван вздрогнул всем телом. Замер посреди гостиной с тряпкой в руках, глядя на входную дверь так, будто за ней стоял не человек, а сама судьба. Звонок повторился. Иван выдохнул, положил тряпку на край раковины, подошёл к двери и щёлкнул замком. На пороге стоял Фёдор Михайлович Достоевский. Он был без пальто, хотя на улице было прохладно, только тёмный пиджак, белая рубашка расстёгнута на верхнюю пуговицу, волосы слегка растрёпаны ветром. В руках ничего. Ни вина, ни цветов. Только он сам. — Здравствуйте. Иван открыл рот, но слова застряли в горле. Он стоял в проёме, одной рукой держась за дверь, и не знал, что делать. Пригласить? Закрыть? У него в голове была речь. Он хотел показать Фёдору свой дом. Рассказать, что он счастлив. Что у них с Ольгой всё хорошо. Что тот случай был ошибкой, минутной слабостью, и больше не повторится. Но вместо этого он просто стоял и смотрел. Фёдор не стал ждать. Он шагнул вперёд, уверенно, и переступил порог его дома. — Впустишь? Иван отступил на шаг, пропуская его, и сам не заметил, как закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал в тишине прихожей как приговор. — Я… — начал Иван, но Фёдор уже осматривался. Снимал туфли, ставил их аккуратно рядом с обувницей. Вешал пиджак на крючок. Осмотрелся, прихожая, коридор, вид на гостиную. — У вас уютно, — заметил он буднично, будто пришёл в гости к старому другу. — Фёдор Михайлович… — Иван наконец нашёл голос. — Послушайте. Я хочу, чтобы вы поняли. То, что было вчера… это ошибка. Я люблю свою жену. У нас хорошая семья. Я счастлив. И я не хочу, чтобы вы… чтобы мы… Он говорил сбивчиво, нервно, комкая слова, и сам понимал, как фальшиво это звучит. Фёдор слушал молча, чуть склонив голову набок. Когда Иван закончил, он сделал шаг вперёд, один, всего один шаг, сокращая расстояние. — Иван, — сказал он тихо. — Вы врёте. Себе в первую очередь. И замолчал, давая этим словам повиснуть в воздухе. Иван сглотнул, отвёл взгляд. — Я не вру. — Тогда почему вы открыли мне дверь? — спросил Фёдор, и в голосе его не было торжества. Только вопрос. Иван молчал. Стиральная машина гудела где-то в глубине квартиры. За окном шуршал дождь. Его дыхание не-было слышно, легкие уже не работали. Иван не знал, что ответить. Фёдор прошёл в гостиную с таким видом, будто бывал здесь сотню раз. Он не спрашивал разрешения, не оглядывался на Ивана просто двигался по квартире, разглядывая обстановку с ленивым, почти скучающим интересом. — Расслабьтесь, — бросил он через плечо, заметив, что Иван застыл в дверях, как нашкодивший мальчишка. — Мне было так скучно, вот и приехал. Он остановился у журнального столика, где ещё стояли остатки утреннего сета. Наклонился, взял одной рукой кусочек ролла, покрутил перед глазами и брезгливо положил обратно. — О, роллы. Ненавижу эту дрянь. Иван молча шагал за ним, как привязанный. Руки он засунул в карманы домашних штанов, плечи были напряжены, взгляд метался между Фёдором и предметами, которые тот разглядывал. В голове пульсировала одна мысль: «Зачем я открыл ему дверь?» Но ответа не было. Фёдор подошёл к стенке с фотографиями. Свадебные, отпускные, семейные, в аккуратных рамках, расставленные со вкусом. Он остановился перед одной из них большой, в деревянной рамке: Иван и Ольга на фоне моря, она в лёгком белом платье, он в рубашке с закатанными рукавами, оба счастливые, загорелые. — Да, миленькая, — протянул Фёдор, разглядывая фото с холодной, оценивающей улыбкой. — Брюнетка. Интересный типаж. Я вот, люблю блондинок.. Иван стиснул зубы, но смолчал. Фёдор двинулся дальше. Его взгляд скользил по полкам, книги, статуэтки, свечи. И вдруг остановился. На нижней полке, среди мелочей, лежала маленькая погремушка. Ярко-жёлтая, с пластиковым колечком, почти новая. Она стояла там как напоминание, как клеймо и пятно их семьи. Фёдор взял её в руки. Повертел. Посмотрел на Ивана. — У вас ребёнок? Тишина повисла в комнате, плотная, как одеяло. Иван стоял, глядя на погремушку в руках Фёдора, и внутри у него всё сжалось. Эта погремушка лежала здесь уже давно. Ольга купила её, когда узнала о беременности. После, ей играли от силы два раза. После, они не смогли положить ее в маленький гроб. Они не говорили об этом вслух. Просто убрали всё детское в коробку, спрятали подальше. Кроме этой погремушки. Она почему-то осталась. — Нет, — ответил Иван. Голос прозвучал сухо. Фёдор поднял на него взгляд, цепкий, проницательный. Он почувствовал это. Иван видел, как в глазах Фёдора мелькнуло понимание. Он умел читать людей, этот человек. Умел находить самые тонкие струны и нажимать на них. — Больное место, — тихо, почти сочувственно произнёс Фёдор, глядя Ивану в глаза. — Простите. Он положил погремушку на место. И замолчал, давая Ивану возможность самому решить, что говорить дальше. Иван отвернулся к окну, сжав руки в карманах. Сердце колотилось где-то в горле. — Не ваше дело, — выдавил он сквозь зубы, но голос дрогнул. Фёдор обнял Гончарова сзади, пока тот стоял у окна. Тёплые ладони легли на плечи, дыхание коснулось затылка, но Иван резко отошёл, разрывая контакт. — Вы пришли ко мне домой ради этого? Фёдор, у вас нет личной жизни? — голос Гончарова зазвенел от сдерживаемой злости. Он злился, что начальник так бесцеремонно разглядывает дом, где он живёт с женой. И сует нос куда не стоит. — Иван, ну не начинайте. Не стоит портить со мной отношения. Фёдор взял с полки семейную фотографию в рамке. Его пальцы на мгновение замерли на стекле, словно прощаясь с запечатлённым счастьем, а затем он решительным движением перевернул рамку лицом вниз. Деревянная оправа глухо стукнула о полированную поверхность стола. Следующим движением Фёдор притянул Ивана за ворот водолазки и резко опустил край ткани. На шее, у самого, любуясь алым пятном. — Прячешь как подросток. — Да, да прячу! — Иван дёрнулся, отворачиваясь, в голосе послышалась горечь. — Не хватало проблем из-за этого. Слушайте, вы помеха моему браку… — Я? — Фёдор склонил голову набок. — А может, тут помеха твоей жизни? Не задумывался? — Хватит так давить на меня, пожалуйста, Фёдор… прекратите… Но Фёдор уже не слушал. Он резко притянул Ивана к себе, и они вместе рухнули на супружеское ложе. Иван оказался сверху, растерянный, сбитый с толку, глядя вниз на Фёдора, чьи волосы рассыпались по подушке, красиво ложась на чужую постель, словно они всегда здесь и были. Иван чувствовал, как эти руки вновь блуждают по его талии, медленно, настойчиво, собственнически, и он тонул, проваливался в эти аметистовые глаза. Что он делает? Ведь прошлой ночью его не возбуждала собственная жена. Полуголая женщина лежала рядом, но так заводил его босс. Мужчина. Гончаров наклонился, теряя последние остатки рассудка, и поцеловал его со всей дурью, жадно, отчаянно, кусая губы, словно хотел выпить его до дна. Фёдор перевернул их, одним резким движением вдавливая Ивана в кровать. Такая дикость от порядочного семьянина это заводило Фёдора до дрожи, до звериного рычания, что рвалось из груди. Иван никогда не занимался таким с мужчиной. Чтобы так сносило голову, чтобы всё тело горело, а мысли плавились в липкое, тягучее желание. А этот язык. Язык Фёдора, что гулял по его рту, нагло, властно, изучая каждую клеточку, просто сводил с ума. Иван поймал себя на мысли, что это его личный фетиш: этот вкус, это движение, эта влажная горячая настойчивость. От одного только языка Фёдора у него подкашивалось всё внутри, доводя до возбуждения, почти до грани оргазма. — Нет, ну почему опять? — Иван держал того за плечи, тяжело переводя дух, словно только что вынырнул из глубокой воды. Что-то внутри него начало давать сбой. Он смотрел на Фёдора, и разум отчаянно цеплялся за последние опоры: жена, дом, статус, приличия. Но тело уже предавало его. Ладони дрожали не от страха, а от того, как сильно ему «не хотелось» останавливаться. Он начинал отталкивать его не потому, что было противно, а потому, что бы это было правильным действием. . Это пугало больше, чем любой гнев или осуждение. — Я не знаю.. может потому, что ты этого хочешь? — Фёдор, не дожидаясь ответа, стянул с себя рубашку через голову, обнажая плечи и грудь. Он раздвинул Ивану колени, и его пальцы уже держались за резинку домашних штанов Ивана. — Стой! Нет, нет, нет! Это слишком… нет, Фёдор Михайлович… — Иван перехватил его запястье, сжимая до побелевших костяшек. — Я… я не буду этим заниматься с вами, вы с ума сошли? — Ты такой пугливый, — голос Фёдора стал низким, почти мурлыкающим. — Тебе же понравится.. честно… Он спустился ниже, соскользнув с кровати на пол, и оказался на коленях между ног Ивана. Иван приподнялся на локтях, приподнял торс. и увидел своего босса на коленях перед собой. Сейчас он стоял на коленях на полу спальни Ивана, и его руки сжимали резинку его домашнего белья. Иван медленно провёл ладонью по его волосам, мягкие, чуть влажные у корней. Затем пальцы скользнули ниже, по щеке, по скуле, и замерли на губах. Это было так странно. Так неправильно. Фёдор опустил взгляд, и в аметистовых глазах мелькнула тёмная, удовлетворённая искра он видел, что Иван уже готов, что тело сказало «да» раньше, чем разум успел соврать. Не торопясь, он потянул резинку домашних штанов вниз. Ткань скользнула по бёдрам, открывая окрепший член, напряжённый, горячий, уже влажный от смазки на самом кончике. Фёдор взял его в ладонь, чувствуя, как тот тяжело и часто пульсирует в ответ на прикосновение. Он провёл большим пальцем по головке, размазывая прозрачную каплю, и медленно, с наслаждением, провёл языком вдоль всего ствола, от самого основания до самой вершины, оставляя влажный, горячий след. Дразняще. И затем он взял его в рот. Губы сомкнулись вокруг головки, язык оплёл её, скользя по уздечке, надавливая, дразня, пока Фёдор опускался глубже, уверенно, заглатывал жадно,не останавливаясь, пока не почувствовал член у самого горла. Он сглотнул, сжимая мышцы, и на мгновение замер, позволяя Ивану прочувствовать всю глубину, всю полноту этой секунды. Затем начал двигаться, ритмично, глубоко, со смачным влажным звуком, который разносился в тишине спальни. Иван сидел, приподнявшись на локтях, и смотрел на происходящее в полном ахуе. Его босс. Мужчина, перед которым он отчитывался каждый день, который отчаянно за ним ухаживал, стоял сейчас на коленях между его ног, с налипшими на лоб прядями волос, и брал его член в рот так глубоко, как Иван сам себе никогда не позволял даже представить. И это нравилось. Боже, как ему это нравилось. Он закусил губу, чтобы не застонать в голос, но дыхание уже срывалось, сбивалось, а пальцы впились в простыни до белых костяшек. Голова запрокинулась назад, и в глазах потемнело от того, как язык Фёдора выписывал восьмёрки вокруг его ствола. Это было слишком. Слишком хорошо. Иван проваливался в это с головой и уже не хотел выныривать. Гончаров стонал, глухо, с надрывом, уже не сдерживаясь. Его пальцы впились в волосы Фёдора, сжимая пряди, направляя, требуя ещё. Да, ему это нравилось. Чёрт возьми, ему это нравилось до помутнения в глазах. Он упал головой назад, на кровать, запрокинув шею, полностью отдаваясь ощущению, как его член исчезает в горячем, влажном рте. Он даже подавался бёдрами вперёд, навстречу этим губам, этому языку, теряя последние крохи стыда. Фёдор, не прерывая движения, поставил одну ногу Ивана себе на плечо, открывая его полностью. И пока Гончаров лежал расслабленный, потерянный в удовольствии, Фёдор мокрыми от слюны пальцами потянулся ниже. Он обильно смочил большой палец слюной и смешал со скользкой смазкой, и медленно, но уверенно всунул его внутрь. Иван ахнул, громко, рвано, неожиданно для самого себя. Он никогда раньше такого не испытывал. Никогда. Это чувство,наполненности, проникновения, чужого пальца внутри него, взорвало что-то в самом основании позвоночника. Он напрягся, выгнулся, одновременно пытаясь и отстраниться, и прижаться сильнее, но Фёдор не дал ему выбора: он шевелил пальцем внутри, массируя, растягивая, находя ту точку, от которой ноги сводило судорогой, и при этом не прекращал сосать. Иван закричал, сдавленно, хрипло, сорванным голосоми кончил. Прямо Фёдору на лицо. Тёплые, густые струи ударили по щеке, по губам, по подбородку. Фёдор не отшатнулся, не закрылся ,он принял это, медленно облизнув губы, смакуя, и только тогда отпустил его член, уже мягкий, чувствительный. Фёдор упал рядом, прямо на кровать, по-прежнему весь в сперме Гончарова, белые капли стекали по его лицу, по шее, пачкая подушку. Он тяжело дышал, восстанавливая дыхание, и повернул голову к Ивану. Они лежали рядом, мокрые, липкие, сбившиеся, и в тишине спальни слышно было только их учащённое дыхание.

***

— Отвратительно, — прошептал он в пустоту коридора, но собственное отражение в тёмном зеркале напротив лишь криво усмехнулось в ответ. Он ненавидел это чувство липкой грязи, которую не смыть простым душем. В ванной шумела вода. Фёдор, насвистывая какой-то мотивчик, смывал с себя доказательства их встречи. Иван слышал этот свист и чувствовал, как внутри закипает бессильная злоба. Фёдор всегда выходил чистым. Уже который раз, такой довольный. Рванув дверцу стиральной машины, Иван выхватил оттуда ещё влажное, пахнущее кондиционером постельное бельё. Он комком швырнул его в корзину, а в пустой барабан полетело то, на чём они лежали всего пять минут назад, простыни, помятые и влажные. «Паршивое» стучало в висках в такт захлопнувшейся дверце. Как он ляжет в эту кровать сегодня рядом с Ольгой? Как будет смотреть ей в глаза, зная, что этот запах, этот грех въелся в матрас? — Увидимся на работе, — голос Фёдора вырвал его из оцепенения. Поцелуй в щеку на прощание был быстрым, колючим, как щетина, оставляющая микроскопические царапины. — Надеюсь, ты хорошо расслабился? Иван не ответил. Он смотрел сквозь Фёдора, на его самодовольную улыбку, на идеально выглаженную рубашку, которую тот не смел помять во время их «расслабления». — Хорошего вам вечера, — выдавил он, щёлкнув замком. Щелчок прозвучал как выстрел, отрезающий его от этого кошмара. Воздух в прихожей всё ещё был спёртым и тяжёлым, пропитанным чужим одеколоном и горьковатым привкусом предательства. Иван стоял у закрытой двери, прислонившись к ней лбом, и слушал, как затихают шаги Фёдора на лестничной клетке. Щека горела там, где его только что поцеловали, холодным, собственническим жестом, будто ставили клеймо. Фёдор, насвистывая, спустился к машине. Усевшись на водительское сиденье, он уже тянулся к ключу зажигания, когда боковым зрением заметил знакомую фигуру. Жена Ивана, с пакетом продуктов в руках, неторопливо заходила в тот самый подъезд. Она улыбалась, глядя в телефон, наверное, писала мужу, что уже у подъезда. Фёдор скривил губы в брезгливой усмешке. В его глазах мелькнуло что-то похожее на сытое удовлетворение хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Он нажал на газ. Машина плавно выехала со двора, оставляя за кормой чужую семью, чужую постель и чужую совесть, разъедаемую ржавчиной лжи.