Любовники

Следующие дни тянулись резиново и серо. Работа превратилась в бесконечную череду совещаний, отчётов и звонков, которые не оставляли ни минуты на то, чтобы просто выдохнуть. Иван ловил взгляд Фёдора через стеклянные перегородки, тот мелькал где-то в коридоре, сосредоточенный, с телефоном у уха, и только короткое касание пальцев при передаче документов напоминало о том, что между ними вообще что-то было. Сообщения в мессенджере сводились к сухим «ок», «принял», «потом созвонимся». Иван уже начал привыкать, что их «свидания» — это пятнадцать минут в пустом переговорке и случайные поцелуи в лифте, когда двери закрылись, а этаж ещё не приехал. И тут к нему подошёл Дазай. — Гончаров, — он хлопнул его по плечу, широко улыбаясь, — пошли после работы в бар. И Фёдор с нами. Иван поднял голову от монитора, хлопая глазами. — Я… ну… — Понадобится, я с женой поговорю, — Дазай подмигнул. — Ну давай, не ломайся. — Ой… раз приглашаете, то да… наверно? — Гончаров растерянно пожал плечами, чувствуя себя школьником, которого позвали на взрослую вечеринку. — Ну что ты, все свои. Поедем на такси, пить будем все! Дазай ушёл, насвистывая, а Иван достал телефон и напечатал Фёдору: «Что за дела?» В ответ пришёл только смайлик:подмигивающий, с высунутым языком. К концу рабочего дня Дазай уже вызвал такси, и Фёдор, наконец, смог подойти к Гончарову. Они оказались рядом в коридоре, пока остальные собирали вещи. — Отдохнём сегодня, — шепнул Фёдор, наклонившись и чмокнув блондина в щёку. Иван дёрнулся, оглядываясь через плечо. — Федя… ну не здесь же… — Ой-ой, стесняемся, — усмехнулся Фёдор, и в глазах у него заплясали черти.

***

Бар, в который они приехали, оказался совсем не похож на те заведения, куда Иван ходил раньше. Уютный полумрак, приглушённый красноватый свет, бархатные диваны тёмно-вишнёвого цвета. Стены увешаны чёрно-белыми фотографиями,мужские портреты, силуэты, поцелуи в тени. В углу негромко играл джаз, и бармен высокий мужчина с татуировками на руках ловко смешивал коктейли, перекидываясь шутками с посетителями. Иван сел на диван и только тогда огляделся по-настоящему. За соседними столиками сидели пары. Мужские пары. Кто-то держался за руки, кто-то целовался, не стесняясь проходящих мимо официантов. Ни одной женщины в поле зрения. Иван медленно повернулся к Фёдору. — Мы… в гей-баре? — А ты думал, куда Дазай нас приведёт? — Фёдор откинулся на спинку дивана, довольно улыбаясь. — Расслабься. Подошёл официант, молодой парень с пирсингом в брови. Волосы такие интересные, длинные с необычной стрижкой. И половина белая, другая сиреневая. — Что будете заказывать? Дазай, не глядя в меню, выдал: — Нам бутылку виски, колу, лёд. И закуски, на твой вкус, миленький. Что-нибудь мясное. Официант кивнул и скрылся. Иван всё ещё оглядывался по сторонам, чувствуя, как уши начинают гореть. Фёдор положил руку ему на колено под столом — тяжёлую, уверенную. Дазай хитро прищурился, откинувшись на диване и глядя куда-то за спину Ивана. — Заметили официанта? — спросил он, кивнув в сторону барной стойки. — За ним наш Гоголь ухаживает. Ну не забавно же? Иван и Фёдор одновременно повернули головы. — Такой молодой, — протянул Фёдор, поглаживая подбородок. — Коле бы быть осторожнее. Он потянулся к Гончарову и, не спрашивая разрешения, притянул его к себе на диване. Иван дёрнулся было, попытался сохранить дистанцию за столом, при Дазае, это казалось неправильным, опасным. Но Фёдор держал крепко. — Ваня, — вдруг сказал Дазай, скрестив ноги и склонив голову набок. — Я всё знаю. Иван замер. — Что? Как… — Он всё же перестал сопротивляться и прижался к Фёдору, ища защиты. — Я всё знаю, понял да? — повторил Дазай, и в его голосе не было угрозы. Только лёгкая усмешка. — Мы с Осаму хорошие друзья, извини, — Фёдор поцеловал Ивана в макушку, прижимая крепче. — Мне было очень тяжело скрывать всё в себе. Ну прости. — Ой, какие нежности! — Осаму скривился в притворном отвращении. — Ну прекратите! Фу! — Завидуй молча, дурак, — бросил Фёдор, но в голосе слышалась улыбка. Официант вернулся. Расставил на столе высокие стаканы с виски, колой и льдом, лёд звонко ударился о стекло. Поставил тарелки с закусками: мясная нарезка, сыр, оливки, маленькие бутерброды с паштетом. На бейджике у парня значилось имя: «Сигма». — Сигма! — тут же оживился Дазай, перехватив его за ногу чуть ниже колена и потянув к себе. — Не присоединишься к нам? Официант замер, натянув на лицо вежливую, но явно фальшивую улыбку. — Я на работе, так что не сегодня, господин. — Он аккуратно высвободил ногу из хватки Дазая. — Оставь его, — Фёдор закатил глаза, взмахнув рукой. — Иди, мальчик. Сигма коротко кивнул и исчез за барной стойкой. Дазай проводил его взглядом и, пожав плечами, первым взял свой стакан. — Ну, за встречу, что ли? Фёдор поднял свой, чокнулся с ним, затем повернулся к Ивану, ожидая, пока тот тоже возьмёт бокал. Иван всё ещё чувствовал себя неловко, но тепло Фёдора под боком и виски в руке помогали расслабиться. Он сделал глоток, обжигающе сладкий, с горчинкой колы. Хорошо пошло. Дазай тут же подлил себе ещё, не дожидаясь, пока кто-то предложит, и откинулся на спинку, довольно жмурясь. — Не думал, что доживу до дня, когда мы вот так сидим втроём. Признаюсь честно, я думал, что ты будешь меня избегать, Гончаров. — Я… — Иван замялся, посмотрел на Фёдора. — Я сам не знал, как себя вести. — Да ладно тебе, — Фёдор легонько толкнул его плечом. — Не чужие же. — Свои, — эхом отозвался Дазай и поднял стакан для нового тоста. — За то, чтобы таких вечеров было больше. Они выпили. Дазай тут же потянулся за оливкой, Фёдор откинулся на спинку дивана и положил руку на колено Ивану уже открыто, не скрываясь. Гончаров покосился по сторонам, пары вокруг вели себя так же свободно, и никто не обращал на них внимания. Он выдохнул. И сделал ещё глоток. Так больше выпили Осаму и Достоевский. Гончаров больше молчал, только крутил в пальцах стакан, рассматривая, как тает лёд в янтарной жидкости. Дазай явно пришёл запить горе, говорил много, но глаза оставались грустными, с той особенной тоской, которую не спрятать за улыбкой. А Фёдору, кажется, был нужен просто повод побыть рядом с Иваном, и он ловил каждое мгновение, каждое случайное касание. — Курить хочу, кто со мной? — спросил Достоевский, потянувшись и хрустнув шеей. — Ты иди, я пока не хочу, — отозвался Дазай, даже не повернув головы. Фёдор коротко кивнул, затем наклонился к Ивану и поцеловал его в щёку, быстро, но с той нежной тяжестью, от которой у блондина перехватило дыхание. Поднялся, хлопнул Дазая по плечу и вышел за дверь, оставив за собой лёгкий запах одеколона и сигаретного дыма. Они остались вдвоём. Дазай посмотрел на дверь, которая закрылась за Достоевским, затем перевёл взгляд на Ивана. Взял свой стакан, отпил, поставил обратно на стол и откинулся на спинку дивана, разглядывая Гончарова с прищуром. — Ну рассказывай. Какие ощущения? Мысли? Ну, после того что ты спал с мужчиной, а? Иван дёрнулся. От неожиданности вопроса или от прямоты , он и сам не понял. Язык уже слегка заплетался, виски делал своё дело, снимая барьеры и делая слова тягучими, неосторожными. — Я… — он провёл рукой по лицу, — Я никогда не думал, что приду к такому. Дело даже не в мужчинах… Фёдор такой замечательный. Но я… я женат, Дазай. Всё сложно. — Правильно, сложно, — кивнул Дазай, делая ещё один глоток. — Я вот тоже… был с женатым мужчиной. А у него ещё и дочь. Иван поднял голову, удивлённо моргнув. — Не знал… Чем закончилось? Дазай поставил стакан на стол с глухим стуком, чуть громче, чем следовало. — Сделал мне очень и очень больно, понимаешь? — в голосе прорезалась горечь. — Я не хочу, чтобы Фёдору тоже было больно, как мне. А тебе… на случай чего,ну, ты не будешь один. У тебя семья, работа, друзья. А у него, кроме нас… никого. Так что чтобы не вышло так, что ты ему будешь врать, играться. — Что вы такое говорите? — Иван выпрямился, чувствуя, как обида царапнула горло. — Я… мне нравится Фёдор. — Именно! — Дазай поднял палец, будто ставя точку. — Нравится! Нравится может что угодно: цветы, конфеты, фильм. А вот любить …понимаешь? Нам всем нужна любовь. Не секс, не деньги. Любовь. Понимаешь? Иван замолчал. Слова застряли где-то в груди, тяжёлые и горячие. — Почему вы мне об этом решили сказать? Дазай усмехнулся. Невесело. Устало. — Вы, женатики, — сказал он, и в голосе скользнула обида, старая, застарелая. — Не пойми что в голове. А ты… покажи ему, что любишь его. А? Не можешь? Совесть грызёт? Он подался вперёд, опираясь локтями о стол, и посмотрел Ивану прямо в глаза. — Он мечтает, чтобы ты выкинул это кольцо. Хотя бы сейчас. Сними его, Иванушка. Иван медленно, словно во сне, опустил взгляд на свою правую руку. Кольцо тускло блеснуло в красноватом полумраке бара, отбрасывая блик на полированное дерево стола. Он смотрел на него долгую секунду. Может, две. Потом взялся за него пальцами и, чуть покрутив, стянул с пальца. Фёдор вернулся с улицы, в лёгком облаке сигаретного дыма и ночной прохлады. Он уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Осаму тут же вскочил с места, оживлённо оглядываясь по сторонам в поисках, с кем бы потанцевать. Взгляд его упал на барную стойку, где Сигма протирал бокалы. — О! — Дазай направился к нему, раскинув руки, явно намереваясь утащить парня в пляс. Но Сигма ловко ушёл в сторону, выставив вперёд ладонь, и оттолкнул его с лёгкой, но твёрдой усмешкой: — Я на работе, господин . Идите танцевать с кем-нибудь другим. Дазай надул губы, но не спорил, лишь махнул рукой и скрылся в толпе танцующих. Фёдор проводил его взглядом и опустился на диван рядом с Иваном. Тот сразу, будто только и ждал, положил голову ему на плечо, устраиваясь удобнее. Достоевский улыбнулся краешком губ, запустил пальцы в светлые волосы и начал гладить. — Устал? — спросил он тихо. Иван не ответил. Просто прикрыл глаза, чувствуя, как тяжёлый разговор с Дазаем всё ещё оседает где-то под рёбрами холодным осадком. Но тепло Фёдора, его запах, его пальцы в волосах, это вытесняло всё лишнее. Иван поднял голову, заглянул в глаза своему мужчине. Серые, внимательные. В них ,столько нежности, что у Гончарова перехватило дыхание. Неужели он правда так сильно его любит? Неужели так переживает, что даже Дазай заметил? — Федя… — выдохнул Иван и потянулся к нему. Их губы встретились. Поцелуй вышел мягким, тёплым, чуть влажным от виски и откровений. Пальцы Ивана переплелись с пальцами Фёдора, и тот вдруг замер на мгновение, когда не нащупал на безымянном пальце привычного кольца. Он отстранился, посмотрел на пустое место. Потом снова в глаза Ивану. И улыбнулся. Счастливо. До самых глаз. — Пойдём танцевать, — сказал он хрипловато. Как раз заиграла медленная музыка,тягучая, чувственная, с глубокими нотами контрабаса и мягким перебором клавиш рояля. Фёдор поднялся, не выпуская руки Ивана, и потянул его за собой на небольшую танцевальную площадку в центре зала, где уже покачивалось несколько пар. Он развернул Ивана к себе, положил одну руку ему на талию, а вторую сжал в своей, переплетая пальцы. Иван несмело положил свободную руку ему на плечо, чувствуя под пальцами тепло ткани рубашки. — Не умею танцевать, — признался он тихо. — Просто двигайся со мной, — ответил Фёдор, притягивая его ближе. Они начали покачиваться в такт музыке. Сначала неуклюже, сбивчиво, но через несколько тактов тела привыкли, подстроились друг под друга. Фёдор вёл уверенно, но мягко, направляя каждое движение. Иван следовал за ним, закрыв глаза и положив голову ему на грудь. Свет в баре стал мягче, красноватые отблески скользили по их лицам, по сплетённым рукам, по пустому пальцу Гончарова, который Фёдор то и дело гладил большим пальцем. Медленный танец длился, и они не хотели, чтобы он заканчивался. Фёдор наклонился и поцеловал Ивана в висок. — Спасибо за танец, — шепнул он одними губами. Иван только крепче прижался к нему. Они продолжали выпивать. Виски в стаканах таял, лёд звенел, и разговор постепенно сошёл на нет, уступив место, лёгких касаний и понимающих взглядов. Телефон Ивана вибрировал на столе, разрываясь от звонков и сообщений. Экран загорался снова и снова: пропущенные от жены, сообщения, ещё один звонок. Иван смотрел на него краем глаза, но не брал в руки. Просто перевернул экраном вниз, заглушая назойливый свет. Фёдор заметил это. Ничего не сказал. Вместо слов он притянул Ивана к себе, усадив его к себе на колени. Иван сначала дёрнулся,но тело уже не слушалось запретов, расслабленное алкоголем и теплом. Он опустился, устраиваясь поудобнее. Фёдор взял его руку в свои и начал целовать,пальцы, костяшки, внутреннюю сторону запястья, где бился пульс. Губы, горячие, чуть влажные, касались кожи с такой бережной медлительностью, будто он пробовал её на вкус. Иван запустил пальцы в тёмные волосы Фёдора, перебирая пряди, гладя затылок. Когда Достоевский был пьян, он становился таким нежным. Он почти мурлыкал от прикосновений Гончарова, прикрывал глаза, тянулся головой к его ладони, как большой довольный кот, и выдыхал тепло, утыкаясь носом в изгиб чужой шеи. И тут к их столу кто-то подошёл. Иван поднял голову и увидел Огая. Мори стоял перед ними, спокойно оглядывая зал, пока его глаза не остановились на паре. Он сел рядом без приглашения, поправив очки. — Ну и где он? — спросил Мори ровным голосом. Намёк на Осаму был очевиден: телефон того разрывался уже добрых полчаса, и Дазай, судя по всему, попробовал все попытки связаться с ним. — За барной где-то валяется, — лениво ответил Фёдор, даже не отрывая щеки от груди Ивана. Голос его звучал с лёгкой хрипотцой, от виски и уюта. Мори коротко кивнул, поднялся. — Хорошо смотритесь вместе, — и направился к барной стойке. Он нашёл Дазая не сразу. Тот сидел на высоком барном стуле, сгорбившись и вцепившись в плечо бедного официанта Сигмы. Дазай был уже в хлам: глаза мутные, щёки влажные от слёз, голос срывался на всхлипы. Он держал Сигму за предплечье мёртвой хваткой и всё жаловался, жаловался на жизнь, перемешивая пьяные признания в любви с обидами на весь мир, на бывших, на несправедливость. Сигма стоял навытяжку,терпеливо кивал, изредка вставляя «угу» и «конечно, господин Дазай», и украдкой бросал отчаянные взгляды в сторону выхода. Мори подошёл бесшумно, остановился за спиной Дазая и положил руку ему на плечо: — Осаму, — сказал он тихо, но твёрдо. Дазай вздрогнул, замер на мгновение, а потом медленно повернул голову. Узнав Мори, он всхлипнул ещё громче и тут же переключился на него, обхватывая его за шею и утыкаясь лицом куда-то в плечо. Мори вздохнул, привычно, устало, и, бросив короткое «извините» Сигме, подхватил пьяного Дазая под руки, уводя его от барной стойки. Сигма выдохнул так, будто с него сняли тонну груза. Поправил форменный жилет, одёрнул рукава и, не оглядываясь, быстро скользнул обратно за стойку подальше от пьяных признаний и чужих слёз. Огай нёс Дазая к служебному выходу, почти волоком таща его за собой. Тот цеплялся за его плечи, ноги заплетались, и каждый шаг давался с трудом. Когда они вышли на улицу, холод ударил в лицо, отрезвляя на мгновение, но не Дазая, он только сильнее вцепился в пальто Мори, дрожа всем телом. Огай резко ударил его по щеке, не сильно, но достаточно, чтобы вернуть хоть каплю осознанности. — Прекращай, — сказал он жёстко и прижал Дазая к стене, потому что тот иначе просто упал бы. Дазай всхлипнул, поднял на него мутные, полные слёз глаза. Губы дрожали. — Мори… убей меня, — голос сорвался на хрип. — Я устал… Я заебался! Слышишь?! Я заебался! Он тянулся к лицу Огая запрокидывая голову, приоткрывая губы в поисках поцелуя, в отчаянной, пьяной потребности почувствовать хоть что-то, кроме боли. Но Мори не поцеловал его. Он просто обнял, крепко, сильно, прижимая к себе так, что Дазай уткнулся носом в его плечо и затих, вздрагивая от сдерживаемых рыданий. Огай гладил его по спине, не говоря ни слова, давая ему выплакаться. Тем временем Фёдор расплатился за столик, не глядя на счёт. Сунул купюры и, взяв Ивана за руку, потянул его к выходу. Они шли, цепляясь друг за друга, едва не падая, ноги ватные, мир покачивался в такт шагам. У выхода они наткнулись на Мори и Дазая. Фёдор остановился, придерживая Ивана за талию. — Я подвезу вас, — предложил Огай, переводя взгляд с одного на другого. — Только скажите, куда ехать. — А он? — кивнул Достоевский в сторону Дазая, который всё ещё висел на Мори мокрым платком. — С ним я сам решу, — коротко ответил Огай и направился к машине, поддерживая Дазая под руку. Фёдор и Иван поплелись следом. Мори открыл заднюю дверь, и они вдвоём кое-как запихали туда Дазая, тот сразу растёкся по сиденью, бормоча что-то нечленораздельное. Сам Огай сел за руль, Фёдор с Иваном устроились сзади, и машина тронулась. Ехали недолго. Мори остановился у знакомого дома, обернулся через плечо: — Приехали. Фёдор и Иван вывалились из машины, кое-как удерживая равновесие. Огай коротко кивнул им: — Спокойной ночи. И, не дожидаясь ответа, завёл мотор и уехал в ночь, увозя с собой пьяного вдрызг Дазая. Фёдору было весело, он хихикал, пока они поднимались по лестнице, хватаясь за перила и друг за друга. Ноги ватные, ступени расплывались перед глазами, но они добрались до нужной двери. Фёдор нажал звонок и, когда дверь открылась, театрально выпрямился, пытаясь изобразить хотя бы каплю трезвости. На пороге стояла Ольга, на лице удивление, быстро сменяющееся ужасом. — Добрый вечер, — начал Фёдор с деланой серьёзностью, икнул и продолжил: — Принёс вам… вашего… супруга… ик! Ольга перевела взгляд с него на мужа тот едва стоял на ногах, вцепившись в плечо мужчины, красный, растрёпанный, с мутным взглядом. — Боже… что с вами? Вы пили? — выдохнула она, отступая в прихожую и впуская их внутрь. — Оля… — Иван шагнул к ней, но ноги подкосились, и он повис на Фёдоре. — Оля… мне плох… мм… Ольга захлопнула дверь, оставляя всю ночь за порогом. — Споили нас… мы не виноваты, нееет… — Фёдор засмеялся в кулак, сам едва соображая, где находится и что говорит. Глаза блестели, щёки раскраснелись, и он явно был не свеж умом. Иван подхватил его смех,сначала тихо, а потом уже в голос, запрокидывая голову и хватаясь за стену, потому что ноги отказывались держать. Они стояли в узком коридоре, покачиваясь, толкаясь плечами, и их пьяный бред эхом разлетался по прихожей. Ольга смотрела на них с ужасом и растерянностью. Она не знала, куда девать этого человека — начальник мужа, которого видела второй раз в жизни. Выгонять? На улице холодно, он пьян в стельку, упадёт где-нибудь и замёрзнет. Оставлять? Господь, да они еле на ногах стоят. — Я вам постелю, — наконец решилась она, сдаваясь. — Останьтесь у нас… Она ушла искать простыни, чтобы постелить на диван в гостиной, но когда вернулась через несколько минут в коридоре уже никого не было. И тишина. Ольга подошла к спальне и приоткрыла дверь. Увиденное заставило её тяжело вздохнуть. Эти двое уже лежали кто где: Иван поперёк кровати, Фёдор рядом, оба хотя бы догадались снять обувь и верхнюю одежду, но дальше сил не хватило. Она прикрыла дверь не плотно, чтобы слышать, если что и через пару минут из спальни донёсся громкий, раскатистый храп. Ольга вернулась в гостиную, включила телевизор, забралась под плед на диване и уставилась в экран, надеясь, что сериал усыпит быстрее, чем мысли о том, что происходит в её спальне. Но в спальне не спали. Точнее, Иван почти отключился, но Фёдор,тот только притворялся пьяным до беспамятства. На самом деле адреналин пульсировал в крови, пробиваясь сквозь алкогольную дурь. Он повернул голову, глядя на Ивана, и тихо, едва слышно позвал: — Иван… Гончаров что-то промычал в ответ, не открывая глаз. Фёдор придвинулся ближе, почти касаясь носом его щеки, и прошептал: — А твоя жена… ничего так. Иван дёрнулся, распахнул глаза, но Фёдор уже втянул его в поцелуй, глубокий, пьяный, с привкусом виски и вызова. Язык скользнул по губам, дразня, испытывая. Внизу живота разлилось тепло, возбуждение толкнулось в пах, и Фёдор прижался к Ивану плотнее, давая почувствовать, как сильно он его хочет. — Тсс… — выдохнул он ему в губы, тихо усмехаясь. — Не шуми. А то Оля услышит. — Писять хочу… — пробормотал Фёдор, с трудом поднимаясь с кровати. Стянул с себя рубашку через голову, бросил её на пол и, оставшись голым торсом, нетвёрдой походкой направился к двери спальни. В коридоре он остановился, театрально оглядываясь и изображая полную дезориентацию. Иван остался на кровати, разморённый, тёплый, уже почти провалившийся в сон. Он слышал шаги, но сил открыть глаза не было. В гостиной Ольга вздрогнула, когда в проёме появился полуголый мужчина. Она окинула его взглядом, невольно задержавшись на литых плечах, на тёмных волосах, на влажных губах. Давно она не видела мужского тела так близко, тем более, такого. Иван в последнее время был холоден, почти не прикасался к ней, а это… это оставляло голод. — Фёдор Михайлович, вам помочь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уборную искал, — ответил он с лёгкой хмельной улыбкой. — Где она? Ольга молча указала рукой в конец коридора. Фёдор скрылся за дверью, и через минуту оттуда послышался шум воды. Он вышел, вытирая мокрые руки о джинсы, и уже собирался вернуться в спальню, когда Ольга шагнула к нему и взяла его за запястье. — Ольга, полегче, — усмехнулся он, но руку не отдёрнул. — Вы замужняя дама. Она сглотнула, сжав пальцы сильнее. — Скажите… — голос дрогнул. — У Ивана… у него кто-то есть? У него есть другая? Он смотрит на других женщин? Фёдор на мгновение замер. Потом мягко, но решительно высвободил руку и положил ладонь ей на плечо, успокаивающе. — Нет, не переживайте. Он вас очень сильно любит, — сказал он с такой уверенностью, что Ольга почти поверила. — Правда? — в глазах блеснула надежда. — А то он так холоден стал… я и подумала… — Ну разве такой красотке можно изменять? — Фёдор улыбнулся, чуть наклонив голову. — Вот он сегодня выпил, отдохнул — и будет как прежде. Он оставил её стоять в коридоре, вошёл в спальню и плотно закрыл за собой дверь, повернув замок. Лунный свет падал на кровать, где разметался Иван. Фёдор подошёл, сел ему на бёдра, нависая сверху, и в голосе появилась та самая хрипотца, от которой у Ивана всегда подкашивались колени. — Твоя жена так переживает, что ты её не трахаешь, Ванечка, — прошептал он, наклоняясь к самому уху. — Покажешь, что ты умеешь? Фёдор медленно, с пьяной грацией стянул с Ивана брюки, следом, бельё. Ткань скользнула по бледной коже, обнажая бёдра, уже приподнявшиеся в предвкушении. Затем Фёдор разделся сам, быстро, нетерпеливо, отбросив одежду в сторону. Лунный свет обрисовал силуэты, тени легли на разгорячённые тела. Иван поймал его за бёдра, широкими, тёплыми ладонями и, потянув на себя, медленно насадил на свой член. Фёдор выдохнул сквозь зубы, запрокинув голову: он сам давно не был выебан — по-настоящему, со вкусом, со знанием дела. А Гончаров, проживший столько лет в браке, умел растягивать удовольствие, чувствовать партнёра кожей, читать его дыхание. Первые несколько толчков были осторожными , давая Фёдору привыкнуть, ощутить наполненность, тепло, чужой ритм. Голова кружилась от виски, от возбуждения, от близости. Фёдору было правда хорошо, глубоко, горячо, до дрожи в пальцах. И Гончарову тоже: он чувствовал, как сжимаются вокруг него мышцы, как Фёдор дышит всё чаще, тяжелее. А мысль, что жена за стеной, что она ничего не слышит, не знает, не видит, как её муж трахает другого мужчину на их супружеской постели, лишь подливала масла в огонь, разгоняя возбуждение до предела. Фёдора перевернули. Поставили раком. Он уткнулся лицом в подушку и зажал её зубами, когда Иван вошёл снова, глубже, активнее, с нарастающей силой. Стоны Фёдора пробивались сквозь ткань, приглушённые, хриплые, полные растянутого наслаждения. Он толкался навстречу, ловя ритм, отдаваясь каждому движению. Иван сам давно так не трахался. Давно не чувствовал себя таким сильным, таким нужным. А Фёдора можно было нагнуть, подмять под себя, взять так, как хочется, и тот только млел, дрожал, выгибался под ним. Такой послушный, такой красивый в своей отдаче. Достоевский дрожал. Каждым нервом, каждой клеточкой чувствуя член мастера внутри себя. И больше всего его заводила мысль, что эта дура за стеной, понятия не имеет, кого на самом деле трахает её муж. Как же это было сладко. Как пьянило сильнее любого вина. Когда они кончили вместе, тяжело дыша, мокрые от пота, Иван перекатился на бок и притянул Фёдора к себе. Они обнялись, сплетая ноги, и поцеловались ещё раз, долго, лениво, со вкусом друг друга. — Это было прекрасно… да… — прошептал Фёдор, утыкаясь носом ему в шею. — Ванечка, удивил, ммм…давай еще.. ну даваааай… — Ты пьяный, — усмехнулся Иван, проводя ладонью по его мокрой спине. — Давай, будем спать. — Я тебя люблю… — выдохнул Фёдор почти беззвучно, уже закрывая глаза. Иван замер на мгновение. Потом поцеловал его в щёку, чувствуя, как тепло разливается в груди. — И я тебя… тоже, — ответил он тихо.