Любовники

Фёдор проснулся первым. Голова гудела глухо, тяжёло, будто внутри черепа кто-то ворочал бетономешалку. Вчерашний вечер скомкался в памяти обрывками. Он приподнялся на локте, щурясь от утреннего света, пробивающегося сквозь шторы. Фёдор осмотрелся и нашёл взглядом свои брюки, небрежно брошенные на спинку стула, и бельё, завалившееся под журнальный столик. Рубашки нигде не было. Он обшарил взглядом весь бардак подушка на полу, сбитый ковёр. Рубашка исчезла. То ли Иван вчера стащил её в приступе пьяной нежности, то ли она осталась где-то в прихожей. Чёрт с ней. Он натянул брюки прямо на голое тело, застегнул ширинку. Посмотрел на Гончарова. Тот спал, разметавшись на кровати, уткнувшись лицом в подушку, без одеяла. Фёдор бесшумно подошёл, сел на край кровати, наклонился и коротко поцеловал его в щёку. — Вань, — шепнул он. — Просыпайся. Лежишь тут голый.. Никакой реакции. Иван только вздохнул во сне и перевернулся на другой бок. Фёдор улыбнулся краешком губ, накрыл его ради приличия, и вышел. В ванной он плеснул в лицо ледяной водой, провёл мокрыми пальцами по волосам, посмотрел на себя в зеркало, помятый, небритый, но в глазах стоит знакомая наглая искра. Он вытер лицо чужим полотенцем и, услышав на кухне звук кофеварки, направился туда. Ольга стояла у плиты в домашнем халате, наливая кипяток в турку. Она обернулась на звук шагов и поджала губы, окидывая его взглядом: голый торс, мятые брюки, нахальное выражение лица. Фёдор без приглашения сел за стол, откинулся на спинку стула и широко улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он тоном, весьма наглым, для общении с женой любовника. — Надеюсь, вы не обижены на меня? Ольга поставила турку на стол и скрестила руки на груди. Сарказм в её голосе звучал как хорошо отточенное оружие. — Встречать пьяного мужа посреди ночи? Нет, всё нормально. Фёдор театрально вздохнул, прижав руку к голой груди. — Ну извините вы его, бес попутал. Мы так скажем: даже жертвы. — Он покосился на неё, проверяя реакцию. — Мне тоже, знаете, неудобно так ночевать в чужих квартирах. Неловко как-то. — Ну, я не хочу портить своё женское счастье тем, что моего мужа вспаивают, — отрезала Ольга, поджав губы. Она стояла у стола, скрестив руки на груди, и смотрела на Фёдора с ледяным спокойствием, за которым чувствовалась многолетняя привычка держать удар. Фёдор прикрыл рот кулаком, сдерживая смешок. Глаза его блестели. — Милочка, ну не надо так остро. Право слово, я всего лишь составил компанию вашему мужу вчера вечером. Не более. Ольга не купилась. Она перевела взгляд на его руку, лежащую на столе, тонкие пальцы, никакого кольца. — Вы холостой? Кольца нет. — Она усмехнулась уголком губ. — Неудивительно. Фёдор выпрямился, напуская на себя серьёзный вид, хотя внутри уже закипало веселье пополам с раздражением. — Да, я развёлся, — ответил он, и в голосе его прозвучала привычная театральная грусть. — Не сошлись. Бывает. — Ну, жаль вас, — ровно произнесла Ольга, не сводя с него взгляда. — Я бы не выдержала. В этот момент в кухню зашёл Иван. Слава богу, одетый в домашние спортивные штаны и футболку, но хотя бы прикрытый. Волосы взлохмачены, лицо помятое, глаза красные. Он остановился на пороге, обводя взглядом картину: жена у плиты, любовник за столом с голым торсом. Фёдор почувствовал, как под рёбрами кольнуло. — Что вы делаете? — хрипло спросил Иван, потянувшись к крану за водой. Но Ольга опередила его, протянула стакан воды и таблетку аспирина. Он послушно выпил. — Ничего, — мягко ответила она и провела ладонью по его волосам, убирая прядь со лба. Жест был таким привычным, интимным, что Фёдор на мгновение отвёл взгляд. — Даю тебе право опоздать на пару часов, — бросил Фёдор, уже открывая приложение такси на телефоне. Он поднял взгляд на Ивана. — Адрес скажи только, где я нахожусь в целом? — Да, спасибо, — буркнул Иван, не глядя на него, и продиктовал адрес. Фёдор поднялся, нашёл взглядом свою рубашку она валялась в прихожей, смятая, с оторванной пуговицей. Он натянул её, не застёгивая, засунул телефон в карман брюк. Бельё своё он так и не нашёл и махнул на это рукой останется здесь, сувениром на память. Иван пошёл провожать его до двери. В прихожей было тесно. Фёдор обулся, расправил воротник и только тогда поднял глаза на Ивана. Тот стоял, прислонившись плечом к косяку, смотря на него тяжёлым, мутным взглядом. Фёдор замер. Он смотрел в глаза Ивана, и в этом взгляде была вся тоска, которую он не мог выразить словами. Ему хотелось шагнуть вперёд, притянуть его к себе за ворот футболки, впиться поцелуем в эти обветренные губы, сжать его в объятиях так, чтобы тот задохнулся. Хотелось сказать: «Поехали со мной. Оставь её.» Но из кухни доносился звон чашки, которую Ольга ставила на стол. Она видела их. Она стояла в проёме, скрестив руки, и смотрела с выражением, которое читалось без слов. Фёдор сглотнул. Уголок его губ дёрнулся в кривой, горькой усмешке. Он коротко кивнул Ивану, одними глазами сказав то, что не мог произнести вслух. — До встречи, — бросил он сухо и вышел за дверь, захлопнув её за собой. Иван остался стоять в прихожей, глядя на закрытую дверь. Слышал, как щёлкнул замок такси внизу, как заворчал мотор, удаляясь. И в груди его что-то оборвалось, упало куда-то в живот тяжёлым камнем. — Я в ванную.

***

— Ну что, ты доволен? — спросила она с нажимом на последнем слове. Иван промолчал и нырнул в ванную, надеясь, что вода смоет хотя бы часть напряжения. Не смыла. Когда он вышел, Ольга уже ждала его на кухне с чашкой кофе в одной руке и сложенной газетой в другой. Но читать она не собиралась. — Ты вообще представляешь, в каком виде ты вчера припёрся? — начала она, не повышая голоса, но каждое слово било наотмашь. — Я звоню тебе в одиннадцать,ты не берёшь. В двенадцать, ты не берёшь. В час ночи мне открывает дверь твой собутыльник, полуголый, который даже не может внятно объяснить, где ты и что с тобой. Я должна была скорую вызывать, Ваня! Иван молча жевал тост, глядя в стол. Она прошлась по кухне, стуча каблуками домашних тапочек. — И этот твой "друг"… он ночевал у нас. В нашей постели, кто его знает с кем он там шарахался! Ты хоть понимаешь, как это выглядит со стороны? Я такого не ожидала! Что люди подумают? Что я подумаю?! — Оль, — попытался вставить Иван, но она не дала. — И не Олькай мне тут. — Она остановилась напротив него, уперев руки в бока. — После завтрака идёшь убираться в спульне. Там после вас двоих бардак,мама не горюй. И одежду свою в стирку закинь, от неё перегаром несёт за версту. А постельное.. выкинь. Иван вздохнул, но спорить не стал. Он доел тост, допил кофе и поплёлся в комнату. Он поднимал с пола подушку, расправлял сбитый ковёр. Нашёл под диваном чужой носок явно не его, явно Фёдора. Сунул в карман, чтобы потом выбросить подальше от глаз жены. И даже трусы.. тут надо в стирку. Либо опять же, вернуть владельцу. Когда он собрался и вышел в прихожую, уже одетый в рабочую рубашку, с портфелем в руке, Ольга стояла у зеркала, поправляя серёжку. Он замер в дверях, глядя на её отражение. — Я видел, как ты на него смотрела, — сказал он тихо. Голос прозвучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. Ольга замерла. Медленно обернулась к нему, приподняв бровь. — Это к чему ты сейчас? Иван шагнул к ней ближе. В глазах его мелькнуло что-то тёмное, ревнивое, то, что он сам в себе не ожидал. — Имей совесть, — процедил он сквозь зубы. — Я ещё не умер. Ольга смотрела на него несколько секунд, будто не веря своим ушам. Потом её лицо вытянулось, и она тихо, почти растерянно спросила: — Ваня, ты нормальный? Иван стоял, прижав ладонь к стене рядом с её головой. Ольга смотрела на него снизу вверх. В её глазах мелькнула сначала растерянность, потом обида, а следом, знакомый холодный отпор. — А что ты мне всё утро мозг пилишь? — Голос Ивана стал низким, с хрипотцой, которую она знала слишком хорошо. — Понравился? Ольга дёрнула плечом, пытаясь выскользнуть из его полукольца, но он не сдвинулся. — Опять твои мысли дурацкие, — отчеканила она. — Я и в прошлый раз говорила. Нет. Хватит давить на меня! — Почему ты жаловалась, что у нас с тобой давно не было секса? — Иван не повышал голоса, но каждое слово падало как камень в стоячую воду. — Ты первым встречным это говоришь? Подружку себе нашла? Ольга всплеснула руками, теряя терпение. — Ваня… ну а что? Я не права? Ты сам посмотри.. мы как соседи по коммуналке живём. Ты приходишь, ложишься, спишь. Я тебя не трогаю. Но я живая женщина, или уже нет? Иван дёрнул уголком рта, и в этом движении было столько горечи, что Ольга на мгновение притихла. — Так вот ты как, — тихо сказал он, отступая. Он снял с вешалки пальто, накинул его одним движением, поправил воротник. — Вечером меня не будет. Хоть бейся головой о стену, я не хочу с тобой ложиться. Ольга открыла рот, но не успела ничего ответить. Иван взялся за ручку двери, рванул её на себя, шагнул через порог и с силой захлопнул за собой. Дверь гулко ударила по косяку. Где-то на кухне звякнула чашка, и наступила тишина. Иван стоял на лестничной площадке секунду, другую, сжимая ключи в кулаке так, что они впивались в ладонь. Потом выдохнул, опустил плечи и начал спускаться вниз, оставляя за спиной тяжёлый, спёртый запах ссоры и так и не выпитый утренний до концы кофе.

***

Мори втащил Дазая в квартиру, придерживая его за талию, пока тот спотыкался о порог и бормотал что-то невнятное в плечо. В коридоре горел ночник, тусклый, жёлтый, чтобы не разбудить дочку. Огай двигался бесшумно, на цыпочках, но Дазай, конечно, не умел молчать даже в таком состоянии. — Он меня… ты понимаешь? — голос Осаму срывался, дрожал. — Он меня использовал, как тряпку. Как кусок мяса. Я ему не нужен, я никогда ему не был нужен, Огай…Мори.. такой урод! — Тихо, — шикнул Огай, закрывая дверь в детскую. — Разбудишь. Но Дазай не затыкался. Он всхлипывал, утирал рукавом слёзы и снова начинал проклинать Мори, пока его не повело в сторону. Огай едва успел подхватить его под руку, когда Дазая вырвало в угол прихожей, громко, мучительно, на ковёр и стену. — Твою мать, — выдохнул Ринтаро, но без злости, скорее с усталой обречённостью. Он дотащил Дазая до ванной, включил холодный душ, не раздевая, и просто засунул его под ледяные струи. Дазай вздрогнул, вскрикнул, дёрнулся, но вода быстро привела его в чувство. Огай постоял секунду, глядя на мокрую, дрожащую фигуру, потом развернулся и вышел, оставив его приходить в себя. Через десять минут дверь ванной скрипнула. Дазай вышел, бледный, в одном полотенце на бёдрах, мокрые волосы прилипли к лицу, капли стекали по шее и груди. Он стоял на пороге, глядя в пол, покачиваясь. Путь до спальни он знал. Он вошёл, поднял глаза, нащупывая взглядом Огая. Тот уже сидел на краю кровати в домашних штанах и майке. Перехватив взгляд Дазая, он молча кивнул на стул, где лежала сложенная футболка и шорты. — Оденься, — коротко бросил Огай. Дазай посмотрел на одежду. Потом на свои руки, которые мелко дрожали. Потом снова на Огая. — Мм… — выдохнул он, не двигаясь. Мори вздохнул. Поднялся, подошёл, забрал у него полотенце, набросил на плечи футболку, Дазай даже не помогал, просто стоял, позволяя себя одевать, как куклу. Шорты он натянул сам, но криво, и они тут же сползли на бедра. — Ложись, — сказал Огай, сам первым лёг на спину, на свою половину кровати. Дазай рухнул рядом. Но не просто лёг, он прилип к мужчине , прижался щекой к его груди, вцепился пальцами в майку, обхватил ногой его бедро. Волосы у него были ещё мокрые, холодные, они оставляли тёмные пятна на светлой ткани. Он тёрся носом о ключицу Огая, дышал часто и прерывисто, искал тепло, ласку, успокоение. Устал уже столько истерить. Хотелось просто закрыть глаза и не думать. Мори медленно поднял руку и положил ему на макушку. Тяжёлая ладонь накрыла мокрую голову, пальцы легонько шевельнулись, перебирая пряди. Это могло быть успокаивающим жестом. Могло. Но у пьяного Дазая в голове уже всё переключилось. Он дёрнулся, подтянул колено, залез ногой на Огая, вжался пахом в его бедро. Из горла вырвался тихий, протяжный стон. Он начал тереться членом о его ногу, сначала робко, потом настойчивее, забывая стыд и усталость. В голове пульсировало только одно — горячее, необходимое, нестерпимое желание. Он полез на него, оседлал его бёдра, навис сверху, мокрые волосы упали на лицо Мори, когда он наклонился и впился поцелуем? неуклюжим, пьяным, отчаянным. Огай не оттолкнул. В темноте спальни, где за стеной спала маленькая девочка, Огай перевернул Дазая на спину одним плавным, жёстким движением. Он накрыл его сверху, перехватил запястья, прижал их к подушке над головой. Дазай выгнулся, всхлипнул, но это был уже не плач, предвкушение. Огай вошёл в него без подготовки, резко, заставив Дазая вскрикнуть и вцепиться ногтями в его плечи. Шорты сбились, простыня скомкалась под спиной. Каждый толчок был глубоким, жёстким, безжалостным. Дазай мотал головой, кусал губы, чтобы не закричать, но стоны всё равно вырывались, гортанные, влажные, полные боли и наслаждения. И тогда Огай переместил руку. Не на запястья а на горло. Пальцы сомкнулись вокруг шеи Дазая, сжали ровно настолько, чтобы перекрыть воздух. Осаму распахнул глаза, мутные, расширенные зрачки, и в них мелькнуло что-то… страх? Благодарность? Он дёрнулся, попытался вдохнуть и не смог, и от этого его тело сжалось вокруг Мори ещё сильнее, ещё теснее. Огай толкался в него, глядя, как лицо Осаму краснеет, как на глазах выступают слёзы, как губы беззвучно открываются и закрываются. Он держал его на грани, между сознанием и провалом. Когда он ослабил хватку, Дазай втянул воздух со свистом, закашлялся, выгнулся, кончая, резко, судорожно, с рыданием, сорвавшимся с губ. Огай кончил в него следом, глубоко, с глухим стоном, уткнувшись лбом в мокрое плечо Дазая. На несколько секунд в комнате повисла только тишина и тяжёлое, прерывистое дыхание. Огай вышел из него, перекатился на спину и закрыл глаза рукой. Дазай лежал рядом, всё ещё дрожа, всё ещё мокрый, и смотрел в потолок невидящим взглядом. На шее медленно проступали красные следы от пальцев. Он провёл по ним кончиками пальцев, и на его губах появилась бледная, болезненная улыбка. И ни одного слова больше не сорвалось с его губ. Утром Осаму выгнали. Он стоял на пороге, уже вчерашней мятой одежде, с мокрыми ещё после душа волосами, но трезвый. Пустой. Без той вчерашней дрожи в руках и без слёз. Зато не воняет. Только синяки на шее наливались лиловым, и он даже не пытался их прикрыть. Огай стоял в проёме кухни, скрестив руки, и смотрел на него без жалости. За спиной у Огая слышался звон посуды, дочка завтракала перед школой. — Иди, — коротко сказал Огай. Дазай не закатывал истерик. Не цеплялся за рукав. Не просил остаться. Он сунул руки в карманы куртки, шагнул за порог и, уже стоя на лестничной клетке, обернулся через плечо. — Хорошего дня, — сказал он ровно, почти буднично, глядя Огаю прямо в глаза, — Мори.. И закрыл за собой дверь сам.

***

Иван лежал, свернувшись калачиком на коленях Фёдора, уткнувшись лицом в его живот, и рассказывал всё про утро, про Ольгу, про дверь, которую захлопнул, и что она держится и так на соплях. Голос у него был глухой, уставший, без привычной колкости. Фёдор молча слушал, не перебивая. Его пальцы методично, в такт дыханию, перебирали светлые пряди на затылке Ивана. — …и так я и ушел, — закончил Гончаров, выдыхая куда-то в ткань рубашки Фёдора. — Она такая дура, — вырвалось у Фёдора с искренней, почти детской обидой. — Без оскорблений, прошу… — Иван поднял голову, обнял его за шею, притягивая ближе, и снова прикрыл глаза, пряча лицо в изгибе его плеча. Фёдор хмыкнул, но послушно сгладил интонацию: — Ладно, ладно… Пойдём сегодня в кино? — Он погладил Ивана по волосам, мягко, от макушки вниз, к затылку. — Потом поужинаем. Что скажешь о французской кухне? А потом… ммм… погуляем? Раз ты у меня, а завтра выходной. Иван чуть отстранился, взглянул на него исподлобья, и в уголках его губ дрогнула едва заметная улыбка. — Ты такой романтик, забавно… — Ну что ты, бусинка моя. — Почему бусинка? — Иван приподнял бровь, но голос уже потеплел. Фёдор провёл пальцами по его волосам, пропуская пряди сквозь пальцы, и смотрел на них с такой нежностью, будто видел впервые. — У тебя волосы… Как голубой жемчуг. Такие красивые, я балдею… Ванечка, хороший мой… Иван дёрнул плечом, пряча лицо, но уши предательственно покраснели. — Ты как подросток… ну прекрати, я смущаюсь… Фёдор усмехнулся, наклонился к самому его уху и шепнул с притворной серьёзностью: — Ванечка ахуенно трахается, что все за ним так бегают! Иван отдёрнулся, глядя на него с округлившимися глазами: — Я даже не помню… ну Федя! — Обидно, я так старался, а ты! — Фёдор картинно надул губы и скрестил руки на груди. — Всё, истерить буду! Иван фыркнул, но глаза его уже смеялись. Он резко дёрнулся вперёд, впился пальцами в бока Фёдора, и тот взвизгнул от неожиданности. — Ваня! — Фёдор попытался отбиться, но Иван оседлал его бёдра, прижимая к дивану, и принялся водить ладонями по рёбрам, бокам, подмышками ,быстро щекотал. — Ваня, прекрати! Я не могу! — Фёдор заходился смехом, извиваясь, пытаясь поймать его руки, но всё было бесполезно. — Всё-всё, я больше не буду! — Точно? — Иван замер, нависая над ним, тяжело дыша. — Точно-точно, — выдохнул Фёдор, глядя на него снизу вверх. Их взгляды встретились. Смех утих. Иван наклонился, не сводя с него глаз, и поцеловал. Медленно, глубоко, почти целомудренно, но кончиками пальцев уже гладил скулу, челюсть, спускался по шее, оставляя на коже дорожку из лёгких касаний. Фёдор притянул его за ворот рубашки, отвечая, жадно и нежно одновременно, пальцами впиваясь в плечи, будто боялся, что Иван исчезнет. Иван оторвался от его губ, провёл большим пальцем по нижней губе Фёдора, размазывая влажный след, и улыбнулся.

***

Вечер пошёл именно так, как Фёдор и предлагал. Сначала кино. Они выбрали старый французский фильм в маленьком арт-хаусном кинотеатре, где пахло попкорном и пылью, а кресла скрипели при каждом движении. Иван сидел рядом, плечом к плечу, и Фёдор то и дело ловил себя на том, что смотрит не на экран, а на отблески света на лице Гончарова. Когда тот особенно красиво хмурился в драматичные моменты, у Фёдора внутри что-то сжималось. Гончаров заметил, толкнул его локтем в бок. — Ты фильм смотри, а не меня. — Он скучный, — соврал Фёдор, не отводя глаз. Иван закатил глаза, но сам едва сдерживал улыбку. После кино они зашли в маленький ресторанчик, который Фёдор забронировал заранее. Уютный зал с приглушённым светом, белые скатерти, тихая музыка. Фёдор заказал бутылку красного вина, луковый суп для себя и улитки по-бургундски для Ивана. — Ты серьёзно? — Иван поднял бровь, глядя на улиток. — Я это есть не умею. — Научу, — улыбнулся Фёдор и показал, как пользоваться специальными щипцами. Иван на удивление быстро освоился. На горячее взяли утиную ножку конфи и стейк с кровью, а на десерт, шоколадный фондан с шариком ванильного мороженого. Иван, макнув ложку в растёкшийся шоколад, прикрыл глаза от удовольствия, и Фёдор смотрел на него так, будто перед ним было главное блюдо вечера. — Вкусно? — спросил Фёдор, хотя ответ читался на лице Ивана. — Язык проглотил, — выдохнул тот, открывая глаза и облизывая ложку. Фёдор чуть не поперхнулся вином. После ресторана они пошли гулять по набережной. Ночь уже опустилась на город, но было тепло, и фонари отражались в тёмной воде, создавая дрожащие золотые дорожки. Иван шёл чуть впереди, заложив руки в карманы пальто, и Фёдор смотрел на его светлую макушку, на то, как ветер играет волосами, и чувствовал, что этот момент хочется законсервировать и сохранить навсегда. У ларька с сладостями Фёдор остановился и купил огромный комок розовой сладкой ваты пышный, невесомый. — Ты серьёзно? — Иван снова повторил свою коронную фразу, но глаза его заблестели. — Самый серьёзный в мире, — сказал Фёдор, вручая ему вату. Иван откусил кусок, и сахарная нить тут же прилипла к его щеке. Фёдор наклонился и слизнул её кончиком языка, оставив смущённого Гончарова стоять с розовой ватой в одной руке и красными ушами, на всю набережную. Дома у Фёдора пахло его одеколоном и уютом. Они переоделись в домашнее: Иван в растянутую футболку Фёдора и мягкие штаны, в которых сразу утонул, а Достоевский, в старую майку и лосины. Включили телевизор, пустив по первому каналу какое-то старое кино, которое никто из них не собирался смотреть. Они лежали на диване: Фёдор, полулёжа, прислонившись спиной к подлокотнику; Иван между его ног, спиной к груди Фёдора, головой у него на плече. Фёдор обнимал его, положив подбородок на светлую макушку, и перебирал волосы Ивана. В комнате было тихо, только телевизор бормотал что-то на фоне, да за окном шумел город. Иван почти задремал, тёплый и расслабленный в кольце его рук, как вдруг Фёдор тихо выдохнул ему в макушку: — Я так счастлив. Иван замер, но не поднял головы. Пальцы Фёдора продолжали гладить его по волосам, и голос его, когда он заговорил снова, дрогнул едва заметно, но Иван почувствовал это кожей: — Люблю тебя… правда. Я никогда не ощущал такого, как с тобой. Тишина затянулась на несколько долгих секунд. Сердце Ивана колотилось где-то в горле, но он не знал, что ответить, слова застряли где-то глубоко. Вместо этого он молча повернулся в объятиях, уткнулся лицом в шею Фёдора и обхватил его двумя руками, прижимаясь так крепко, будто хотел срастись с ним на клеточном уровне. И это его молчание, его объятие, было громче любых слов. Фёдор улыбнулся в его волосы, прижал к себе сильнее и закрыл глаза. Телевизор в гостиной мигнул и погас. Фёдор щёлкнул пультом, отбросил его в сторону и, не говоря ни слова, взял Ивана за руку, потянув за собой в спальню. Дверь закрылась с мягким щелчком. В комнате горел только тусклый свет ночника тёплый, янтарный, он ложился на бледную кожу Гончарова мягкими тенями. Фёдор развернул его лицом к кровати и легонько нажал на поясницу, заставляя прогнуться Иван упёрся ладонями в простыню, принимая положение. Фёдор устроился между его ног, раздвинув бёдра шире. Смазки не пожалели, влажные, тягучие звуки разнеслись по комнате, когда Достоевский начал осторожно готовить его пальцами. Сначала один, потом два, затем три медленно, терпеливо. Другая рука гладила узкую спину, скользила по тонкой талии, сжимала упругие ягодицы. — Какой же ты сладкий, мм… — прошептал Фёдор, наклоняясь и целуя выступающую лопатку. — Такой красивый. С ума сойти. Он целовал каждую косточку позвонков, спускаясь ниже, и одновременно продолжал растягивать, методично, ласково. Целая ночь впереди, никуда не спешить. И вдруг Иван повернулся. Он встал на колени и, глядя снизу вверх на Фёдора, медленно собрал свои длинные волосы в слабый пучок на затылке. Мелькнула тонкая шея, острые ключицы. Иван наклонился, взялся за основание члена твёрдого, горячего. И выдохнув, приоткрыл губы. Впервые он хотел попробовать сам. Фёдор замер, когда тёплые губы сомкнулись вокруг головки. Рука Ивана легла на бедро Достоевского, пальцы дрогнули, но не от страха, а от сосредоточенности. Он старался. Опускался ниже, глубже, принимая член в горло. На глазах выступили слёзы, но он не останавливался, пока не упёрся носом в пах Фёдора. — Чёрт… Ванечка… — выдохнул Достоевский, зарываясь пальцами в его волосы. Он не торопил. Давал Ивану привыкнуть, поймать ритм. Голову запрокинул к потолку, выдыхая сквозь сжатые зубы, когда язык Ивана скользнул по стволу, а горло сжалось вокруг него в особенно глубоком глотке. Оргазм накатил внезапно волной, от которой подкосились ноги. Фёдор кончил, сжав затылок Ивана, толкаясь глубже и замирая. Иван принял всё, не отдёрнувшись, только сглотнул, поднимая на него влажные, блестящие глаза. — Хорошо… — прошептал Фёдор, отдышавшись. Он провёл большим пальцем по скуле Ивана. — Умница. Так старался для меня. Он вышел из его рта, оставляя белую полосу на груди, Иван всё ещё стоял на коленях, глядя снизу вверх. — А теперь, — Фёдор мягко развернул его обратно, нагнув над кроватью. — Продолжим. Он вошёл в него с первого толчка,мокрого, растянутого, готового. Иван вскрикнул, вцепившись в простыню, но не попросил остановиться. Наоборот, подался назад, принимая глубже. — Да-а-ав… — простонал он, почти разрываясь между стыдом и наслаждением. Фёдор двигался ритмично, не торопясь, насаживая его на свой член снова и снова. Шлепки влажной кожи смешивались со стонами и Гончарова, и его самого. Когда Иван начал срывать голос, Достоевский перехватил его бёдра поудобнее, наклонился, куснул за ягодицу и ускорился. Перевернул. Вошёл в новой позе глубже, под другим углом, и Иван выгнулся дугой, выкрикивая имя. — Федя… Федя, ещё… пожалуйста… — Всё для тебя, — выдохнул Достоевский, сжимая его бёдра и вколачиваясь до самого конца. Прежде чем кончить, они не выходили из этого дурмана. Фёдор снова и снова насаживал Ивана на свой член, меняя углы, ускоряя ритм, а потом снова замедляясь, заставляя Гончарова выгибаться и скулить. Иван уже не пытался сдерживаться. Его стоны стали громче, откровенные, хриплые, срывающиеся: — Федя… ах… ещё… да, да, вот так… боже… Фёдор слушал его голос, напитывался им. Он наклонился, провёл губами по мокрой от пота спине, поднялся выше, к лопаткам, к шее, и развернул Ивана к себе лицом, укладывая на спину. Теперь Гончаров лежал под ним, раскрытый, разгорячённый, с влажными волосами, разбросанными по подушке. Фёдор медленно входил в него, глядя в глаза, а потом опустил голову и взял в рот его сосок. Иван вздрогнул всем телом и выгнулся, вцепившись пальцами в простыню: — Фе-е-едя… твою ж мать… — М-м… — промычал Достоевский, обводя языком твёрдый бугорок, прикусывая его зубами, затем лаская снова, нежно, тягуче, почти дразняще. Член внутри Ивана оставался на месте, всё ещё глубоко, но замер, давая Гончарову чувствовать каждое движение языка. Другая рука Фёдора скользнула по груди, нащупала второй сосок и начала кружить, сжимать, оттягивать. Иван застонал громче, почти всхлипывая, и подался бёдрами вверх, умоляя о движении. — Нравится, Ванечка? — выдохнул Фёдор, отрываясь от соска и глядя на влажный блеск своей слюны на коже Ивана. — Да-а… не останавливайся… — Гончаров почти рыдал. Фёдор снова вошёл, резко, глубоко, вколачиваясь в податливое тело. Одна рука сжимала бедро, другая продолжала играть с соском, сжимая и поглаживая в такт толчкам. Он снова наклонился, лизнул другой сосок, а потом прикусил его, слушая, как Иван скулит и выгибается. — Сладкий… — выдохнул Фёдор в его грудь, не прекращая двигаться. — Так сладко стонешь для меня… Хочу, чтобы ты кончил от этого. Иван уже не мог сдерживаться, его руки вцепились в плечи Фёдора, ногти оставляли алые полосы на бледной коже. Он толкался навстречу, теряя контроль, ловя губами воздух и имя Фёдора снова и снова. Они кончили вместе, почти одновременно, на одной волне. Упали на кровать, мокрые, тяжело дышащие, переплетённые телами. Иван первым откинулся на подушку, прикрывая глаза. Фёдор лёг рядом, притянул его к себе, уткнувшись носом в затылок.