Любовники

Гончаров открыл глаза от вибрации телефона на тумбочке. Экран резанул по глазам яркостью раннего утра, и он зажмурился на секунду, прежде чем потянуться за трубкой. Рядом Фёдор спал крепко, уткнувшись лицом в подушку, одна рука всё ещё лежала на талии Ивана. Иван глянул на экран. Сердце пропустило удар. «Свекровь» — высветилось на дисплее. Он аккуратно высвободился из объятий Фёдора, стараясь не разбудить его, и сел на край кровати. Провёл ладонью по лицу, прогоняя остатки сна, и ответил на звонок. — Да, мама? — голос его звучал хрипло после сна, но он старался говорить ровно. В трубке послышался знакомый хрипловатый голос ,ноющий, с мокрыми интонациями, будто женщина уже успела наплакаться до звонка. — Ванечка, прости дуру. Она у меня уже получила, — голос свекрови дрожал, срывался на всхлипы. — Она не понимает, что мужику надо элементарно выпить пиво с друзьями, развеяться. Она по дури уже начала всё это… Не разрушайте семью, дети мои. Иван молчал, глядя в стену. Он слушал, но внутри всё сжалось в тугой комок. Он знал эту песню. Знал эти интонации. Каждый раз, когда его жена срывалась, мать звонила первой, чтобы сгладить углы, чтобы замять, чтобы он простил. Опять. — Она не понимает, что есть мужья хуже, — ответил он наконец, и слова вышли сухими, безжизненными. — Да, мой родной, я ей говорила! — подхватила свекровь с новой силой. — Руки не поднимает, всё в семью тащит. А что брать с неё? Ну ты же знаешь… Ты у неё опора, Ваня. И она для тебя… Что же вы делаете такое? Она всхлипнула, и Иван услышал, как её голос дрогнул, готовый сорваться в настоящие слёзы. Он чувствовал, как внутри разливается липкое, горькое чувство. Вины? Жалости? Или просто усталости бесконечной, въевшейся в кости усталости от этого цикла. Ссора, звонок свекрови,примирение. Снова ссора. Он уже сбился со счёта, сколько раз это повторялось. — Ваня, пойди домой, — голос свекрови стал тише, почти умоляющим. — Ей очень стыдно. Не давите на моё больное сердце. Вы же столько лет вместе… Как ты за ней ухаживал, у двери на морозе ждал, пока отец не разрешит ей выйти с тобой увидеться… Иван закрыл глаза. Он помнил. Стоял под её окнами в минус двадцать, пряча букет гвоздик за пазухой куртки, дрожа от холода и надежды. Ждал, когда строгий отец наконец отпустит её на свидание. Тогда казалось, это навсегда. Тогда казалось, любовь победит всё. Победила ли? — Хорошо, — выдохнул он в трубку, и голос его звучал глухо. — Вы не волнуйтесь. Я тоже отчасти виноват. Свекровь выдохнула с облегчением и запричитала благодарности, но он уже почти не слушал. Попрощался коротко, сбросил звонок и отложил телефон экраном вниз. Он посидел на краю кровати ещё минуту, глядя в никуда. Потом медленно поднялся, стараясь не шуметь. В душе он стоял долго, подставив лицо под горячие струи. Вода стекала по спине, по плечам, смывая сон и запах предыдущей ночи, но внутри всё равно оставался тяжёлый осадок. Он смотрел на белую кафельную стену и не видел её. Перед глазами стояли обрывки: голос свекрови, своё собственное «хорошо», и лицо спящего Фёдора, беззащитное, расслабленное, с разметавшимися по подушке волосами. Когда он вышел из душа, завёрнутый в полотенце и вытирая влажные волосы, в комнате что-то изменилось. Он почувствовал взгляд раньше, чем увидел. Фёдор лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на него. Спросонья глаза его казались тёмными, глубокими. Он моргнул медленно и спросил голосом, ещё хриплым от сна, но уже с привычной ноткой наблюдательности: — Кто звонил? Иван замер с полотенцем в руках. На секунду в комнате повисла тишина. Потом он улыбнулся, той самой спокойной, ничего не значащей улыбкой, которую Фёдор уже научился читать как книгу. — Да так, по работе, — соврал он легко. — Спи ещё. Фёдор смотрел на него ещё мгновение. Не сводя глаз. Потом зевнул, уткнулся лицом обратно в подушку и пробормотал что-то неразборчивое, уже проваливаясь обратно в сон. Иван выдохнул, сам не зная, облегчения или сожаления, и начал тихо собираться, стараясь не греметь вещами. Гончаров наклонился и поцеловал Фёдора в макушку, задержавшись на мгновение, вдыхая запах его волос. Но когда он попытался встать, Фёдор поймал его за руку. Пальцы сомкнулись на запястье, не сильно, но настойчиво. — Ну не уходи, — сказал Достоевский, подняв на него глаза. Взгляд был сонный, но в нём мелькнуло что-то похожее на мольбу. Жалостливый, почти детский. Иван улыбнулся, мягко высвободил руку и покачал головой. — Мне надо. Спи, — ответил он тихо и вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. На улице он остановился на минуту, глядя в серое утреннее небо. В голове крутился разговор со свекровью. Он действительно хотел извиниться. Думал о том, что погорячился. Что скандал вышел из-за ерунды. Что, может быть, он сам слишком много на себя взял. Он зашёл в ювелирный магазин, потратил полчаса на выбор, пока не нашёл идеальное колье, тонкое, изящное, с маленьким сапфиром в центре. Купил букет белых роз. Забронировал столик в ресторане, где они обычно отмечали годовщины. Отправил жене одно сообщение: адрес и время. Без лишних слов. Она ответила реакцией: сердечком. Позже он ждал её за столиком у окна. В ресторане играла тихая музыка, горели свечи в матовых подсвечниках. Белые розы уже стояли в вазе рядом с их столом, распуская нежный аромат. Ольга пришла ровно в назначенное время. Она сделала укладку. волосы мягкими волнами спадали на плечи. На ней было тёмно-синее платье, простое, но дорогое, с открытыми плечами. Она села напротив него, опустив глаза в пол. Иван взял её за руку, пальцы у неё были холодные, чуть дрожали. Он достал бархатную коробочку и положил на стол перед ней. — Это тебе, — сказал он тихо. Ольга подняла на него взгляд, потом медленно открыла коробочку. Сапфир блеснул в свете свечей. Она прикрыла рот ладонью, и глаза её заблестели. — Прости меня, дорогой, — произнесла она, и голос её дрогнул. — Спасибо. Такая красота. — Ты меня извини. Я был не прав, — ответил Иван, сжимая её пальцы. Ольга достала колье из коробки и надела его на шею. Сапфир лёг в ложбинку между ключицами, под светом свечей он переливался глубоким синим светом. Подошла официантка с их заказом. Она поставила тарелки на стол, но взгляд её задержался на колье на секунду дольше, чем нужно было. В глазах мелькнула едва заметная зависть, прежде чем она профессионально улыбнулась и отошла. Белые розы в вазе отражались в тёмном стекле окна, и за их столиком повисла та самая тишина, которая бывает, когда слова уже не нужны. Жена подсела ближе к Ивану, почти прижавшись плечом к его плечу. Они улыбались друг другу, тепло, искренне, как в старые добрые времена. Ольга достала телефон, сделала несколько общих фотографий. На одной она целовала его в щеку, и Иван улыбался в кадр, чувствуя себя почти счастливым. Ольга выложила фото в социальные сети, отметив супруга. Иван, следуя её примеру, тоже опубликовал снимок со своей страницы. Реакции посыпались мгновенно, сердечки, лайки, восхищённые комментарии от коллег и знакомых. Среди просмотров мелькнул и Фёдор, он просто зашел на страницу, увидел фото, и поставил реакцию в виде смайлика с большим пальцем вверх. Больше ничего. Дазай, сидящий напротив, тоже это увидел. Он хмыкнул, отложил свой телефон и посмотрел на Фёдора, который молча наливал себе виски в гостиной у Осаму. — А я ведь тебе говорил, — начал Дазай, не скрывая ехидной улыбки. — Ты так, на пару раз. — Молчи уже, — ответил Фёдор, делая глоток. — Можно подумать, тебя это устраивает, — продолжил Осаму, возвращаясь к своей переписке. Он помолчал, нахмурившись, и поднял взгляд на Достоевского. — Лучше помоги мне: что ответить? — Что у тебя там тогда? — без особого интереса спросил Фёдор. — У нас же бухгалтер, помнишь? Куникида? — Осаму развернул телефон и показал фотографию блондина в очках, серьёзного, с аккуратно зачёсанными волосами. — Ну и? — Мне кажется, я ему нравлюсь, — Дазай прикрыл губы двумя пальцами, будто пытаясь скрыть смущение, но глаза его хитро блестели. — Поздравляю, — саркастично бросил Фёдор. — Ну смотри, — ответил Осаму и, откинувшись на спинку дивана, начал рассказывать. Рассказ Дазая От третьего лица: В тот день Осаму был не в настроении. Всё валилось из рук. Зарплата работникам не проходила уже несколько дней, от рабочих сыпались жалобы, а начальство давило сверху. Он спустился в бухгалтерию, надеясь ускорить процесс личным присутствием. Куникида Доппо сидел за своим столом, заваленный бумагами. Перед ним мерцал монитор с налоговой отчётностью. Когда Дазай вошёл, блондин оторвался от экрана и посмотрел на него усталым, но внимательным взглядом. — Господин Дазай, мы делаем всё возможное. Сегодня-завтра всё будет, — сказал он ровным голосом. — Ну вы там поспешите, — ответил Осаму, подходя ближе. Он встал за спиной бухгалтера и наклонился к монитору, пытаясь разглядеть цифры, которые тот вводил. Он стоял так несколько секунд, всматриваясь в таблицы, и вдруг его нога подвернулась, то ли от неловкого положения, то ли от скользкого пола. Он начал падать, взмахнув руками. Но Куникида среагировал мгновенно. Он резко встал, схватив Дазая за талию, и удержал его от падения. На секунду они замерли, глядя друг другу в глаза. Осаму почувствовал, как тепло разливается по лицу, он растерялся, даже смутился. Рука Куникиды всё ещё лежала на его талии, крепкая и надёжная. Бухгалтер быстро убрал руку, поправил очки и отвёл взгляд. — Извините, — пробормотал он. — Спасибо, что поймали, — ответил Осаму, чувствуя, как отчего-то стало жарко. — Так бы я разнёс всё тут. — Главное — вас не покалечить, — сухо ответил Куникида, но в голосе мелькнула едва заметная теплота. Осаму поправил рубашку, одёрнул воротник и, стараясь вернуть себе невозмутимый вид, сказал: — Темно у вас тут. Вы иногда поднимайтесь в офис. Познакомитесь со всеми, может, и кофе выпьем? — Учту, — коротко ответил Куникида, уже возвращаясь к монитору. Спустя день Куникида действительно поднялся. Он поздоровался с теми, кого знал, познакомился с новыми сотрудниками, и наконец зашёл в кабинет к Осаму. Дазай был рад его видеть, настолько, что сам удивился своей реакции. Он приготовил американо, как обещал. Они сели рядом на небольшой диван в углу кабинета и начали обсуждать премии, кому и сколько положено, какие показатели закрыты, а какие требуют доработки. Но разговор то и дело прерывался случайными касаниями. Когда Куникида тянулся за чашкой, его пальцы накрывали руку Дазая. Когда Осаму показывал что-то в отчёте на планшете, их плечи соприкасались. Каждый раз они оба делали вид, что ничего не заметили, но в воздухе висело что-то неуловимое. Осаму поймал себя на том, что улыбается, глядя, как блондин хмурится над цифрами, как поправляет очки, как делает глоток кофе и довольно прикрывает глаза. И внутри всё трепетало, как у подростка на первом свидании. Дазай закончил рассказ, довольно откинувшись на спинку дивана. Фёдор скрестил руки на груди, глядя на него с едва заметной усмешкой. — Как это мило, — сказал он тоном, в котором не было ни капли искреннего восхищения. — Да, я прям сердцеед, — самодовольно ответил Осаму. — Однако он иногда такой злой. Слышал, как он своих там ругает, так заводит. — А он в курсе? — спросил Фёдор, поднимая бровь. — Завидуй молча. Дурак, — отмахнулся Дазай, но в голосе его проскочила лёгкая нотка неуверенности.

***

Следующий день на работе выдался шумным. Гончарова окружили коллеги, едва он появился в офисе. Хвалили, что он так красиво ухаживает за женой, спрашивали, где купил то самое колье, советовали ювелиров. Иван принимал комплименты сдержанно, но довольно улыбался. К слову, ночью он выполнил супружеский долг, они с Ольгой помирились окончательно, и утро началось с запаха свежей выпечки. Жена собрала ему вкуснейший обед и испекла пирожков с капустой и мясом. Иван выставил угощение на общий стол в комнате отдыха, и коллеги набежали, хваля Ольгину стряпню. — Детишек бы вам, Ваня, — прозвучал голос кого-то из старших сотрудниц. — Пора уже, сколько лет вместе. Иван только улыбнулся в ответ, ничего не сказав. Фёдор сидел с Осаму в углу за маленьким столиком, отгородившись от общего веселья чашками с кофе. Он видел, как Гончаров раздаривает улыбки направо и налево, как хлопают его по плечу, как он ест те самые пирожки, которые испекла жена. Иван к нему сегодня не подошёл. Даже не взглянул в его сторону. В комнату отдыха вошёл Куникида. В сером пиджаке, с идеально зачёсанными волосами, он выглядел немного неуместно среди неформальной обстановки. Он поздоровался, кивнул знакомым, и его взгляд сразу нашёл Дазая. — Вижу, вы чаще и чаще к нам заходите! — громко сказал Осаму, хлопнув ладонью по дивану рядом с собой ,жест, не оставляющий сомнений в приглашении. Куникида помедлил секунду, поправил очки и всё же направился к ним, опустившись на указанное место. Куникида сел на диван рядом с Осаму, и между ними сразу завязался разговор. Дазай сыпал шутками, то и дело касался плеча собеседника, поправлял ему галстук, заглядывал в глаза с той особенной хитрецой, от которой у Куникиды слегка розовели уши. Бухгалтер отвечал сдержанно, но не отстранялся, и в какой-то момент даже улыбнулся чему-то, сказанному Осаму. Фёдор сидел рядом, но чувствовал себя лишним. Он смотрел на них, на эту лёгкость, с которой Дазай флиртовал, на то, как Куникида таял, и внутри разрасталась глухая, тяжёлая пустота. Он встал и вышел на балкон. Свежий воздух ударил в лицо, но не принёс облегчения. Фёдор облокотился на перила, глядя вниз, во двор. Там, на лавочке под раскидистым клёном, сидел Гоголь. Николай что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя, а на его коленях устроился Сигма, его парень с умиротворённым лицом. Он сидел, прижавшись к Гоголю, положив голову ему на плечо, и слушал, время от времени кивая. Николай обнимал его одной рукой, другой поглаживал по волосам. Достоевскому никогда не было так одиноко. Он смотрел на эту картину, чужое счастье, чужую близость, и чувствовал, как в груди что-то ноет, сжимается, не находя выхода. Чья-то рука легла ему на плечо. Тёплая, знакомая. Фёдор обернулся. За ним стоял Гончаров. Обручальное кольцо блестело на пальце. — Что ты хочешь? — спросил Фёдор, глядя куда-то мимо него, в пустоту. Голос звучал глухо, обиженно. — Почему ты злишься? — тихо спросил Иван. — Ты серьёзно? — Фёдор резко повернулся к нему, в глазах вспыхнула боль. — Ты буквально бросил меня и побежал к жене. А что мне ,радоваться? Ну, я рад, что у тебя всё хорошо в семье. Ай, молодец. — Он скривился, и в голосе его зазвенела горечь. — Федя, ну прекращай, — мягко, но устало ответил Иван. — На двух стульях не усидишь, — Фёдор посмотрел ему прямо в глаза. — Ты меня хоть любишь? Гончаров растерялся. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли где-то в горле. Этой секундной паузы хватило, чтобы Фёдор всё понял без слов. — Ну я так и думал, — усмехнулся он горько. — Негоже женатому натуралу уходить к мужику. Он провёл ладонью по щеке, будто стирая что-то невидимое, и, не оборачиваясь, ушёл с балкона. Шаги его быстро стихли в коридоре. Иван так и стоял на балконе, глядя в пустоту перед собой. Мысли путались, в голове всё ещё звучал голос Фёдора, обиженный, колкий, полный боли. Он не знал, что ответить. Он вообще ничего не знал сейчас. Сзади послышались шаги. Лёгкие, уверенные. Иван обернулся, на балкон вышел Осаму. В глазах его мелькнуло что-то тёмное, недоброе. Он приблизился к Гончарову вплотную, нарушив все мыслимые границы личного пространства, и резко, грубо схватил его за пах, сжимая до боли. Иван дёрнулся, перехватил его запястье и отдёрнул руку. — Что вы делаете?! — голос его сорвался от неожиданности и возмущения. — Неприятно? — усмехнулся Дазай, не сводя с него взгляда. — Ну и ну. А я хотел было тоже с тобой попробовать. Думал, может, интересно выйдет. — Господин Дазай, не делайте так больше, — жёстко произнёс Иван, пытаясь вернуть голосу твёрдость. — Тебе я хочу сказать то же самое, — ответил Осаму, и улыбка исчезла с его лица. — И вообще, отпусти его тогда. Раз ты у нас такой же урод, как Огай. Он отвернулся, не дожидаясь ответа, и ушёл внутрь, оставив Гончарова одного на балконе под холодным светом осеннего солнца.

***

Прошел месяц. Фёдор уехал в командировку, надолго, на целых четыре недели. В офисе без него стало тише, пустее, будто кто-то выключил звук. Куникида и Дазай тем временем сблизились. Их отношения росли, но пока лишь в дружеском плане. Осаму больше не флиртовал с прежней навязчивостью, а Доппо, осмелев, начал иногда его ругать за опоздания, за разбросанные бумаги, за то, что тот пил кофе прямо над отчетами. Дазай только отмахивался, но в голосе его проскальзывали тёплые нотки. Гончаров сидел за своим столом и смотрел на дверь пустого кабинета Фёдора. Стеклянная перегородка, за которой никого. Он переводил взгляд на монитор, но строки расплывались перед глазами. Сообщений не было. Ни одного. Ни утром, ни днём, ни вечером. Еда в горло не лезла. Обед, который Ольга снова собрала с любовью, остался нетронутым на краю стола. Всё вернулось на круги своя, серая рутина, тишина и тоска. А как он хотел? Фёдор ему в любви признавался по три раза в час, ловил каждый взгляд, касался при каждом удобном случае. Конечно, ему будет больно. Конечно, он закрылся. Иван знал это, но сделать ничего не мог. Дома, вечером, он сидел на диване перед телевизором. Ольга рядом пилила ногти, изредка поглядывая на экран. Шёл выпуск новостей. Диктор говорил ровным, официальным голосом: — …по предварительным данным, самолёт, следовавший рейсом из города N, разбился при заходе на посадку. Ведутся поисково-спасательные работы. Список пассажиров уточняется… Иван замер. Город N. Именно оттуда должен был вылететь Фёдор. Именно сегодня. Именно в их город. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он вскочил с дивана, не обращая внимания на удивлённый взгляд жены, и быстрым шагом направился в спальню. Руки дрожали, когда он взял телефон и открыл контакты. Фёдор Достоевский. Позвонить. Гудок пошёл. Один. Второй. Третий. Иван затаил дыхание, сжимая телефон до боли в пальцах. «Абонент временно недоступен. Перезвоните, позднее.» Механический голос ударил по ушам. Иван опустил руку с телефоном, глядя в одну точку на стене. В груди разрасталась ледяная пустота. — Нет…