Любовники

В ту ночь Иван почти не сомкнул глаз. Он лежал на спине, глядя в тёмный потолок, а перед глазами снова и снова прокручивались кадры новостей. Разбившийся самолёт. Список пассажиров. Город N. Он сжимал телефон до онемения в пальцах, отправлял сообщение за сообщением, но ответом была только пустота. Когда под утро он всё же провалился в сон, начался кошмар. Ему снилось, что он стоит на кладбище. Серое небо, мокрый асфальт, запах сырой земли. Чёрный гроб опускают в могилу. На крышке, белые лилии. Иван подходит ближе, заглядывает через плечо стоящих и видит лицо Фёдора, бледное, застывшее, мёртвое, но всё ещё прекрасное. Он хочет закричать, но голос пропадает. Потом он в морге. Холодный металлический стол, белая простыня, и снова Фёдор. Глаза закрыты, губы сомкнуты. Иван трясущимися руками касается его щеки, она ледяная. Ощущение холода въедается под кожу, и он просыпается с дико колотящимся сердцем, весь в липком поту. Рядом мирно посапывает Ольга, обнимая его со спины, даже не подозревая, какой ад он пережил за эти несколько часов. Утро встречает его серым светом из окна и ватной тяжестью в голове. Он кое-как собирается, пьёт чёрный кофе, который оседает горечью на языке, и едет на работу. В офисе всё как обычно. Сотрудники перекидываются фразами, кто-то смеётся у кулера, кто-то стучит по клавиатуре. Никто не говорит о катастрофе. Никто не выглядит встревоженным. Словно ничего не произошло. Иван сидит за своим столом, смотрит на пустой кабинет Фёдора и не понимает. Неужели всем всё равно? Неужели никто не знает? Или знают, но молчат? Он больше не может выносить эту тишину. Встаёт и идёт к Осаму. Дазай сидит за столом, лениво вертит в пальцах ручку, а рядом лежит телефон , разблокированный, лежит экраном вверх. Увидев Гончарова, он поднимает бровь и откидывается на спинку кресла. — Почему так всем плевать, что самолёт разбился? — голос Ивана срывается. — Там же был Фёдор. Почему никто ничего не говорит? Осаму смотрит на него долгим, странным взглядом. — Как мило, — тянет он с лёгкой усмешкой. — А вы, значит, никак не общались, да? Гончаров хмурится: — Это ещё к чему? — Ваня, — Дазай вздыхает, и в его голосе звучит странная смесь усталости и почти жалости. — Ты идиот? Скажи мне. — Что за оскорбления? — вскипает Иван. — Да успокойся ты. Гончаров с грохотом отодвигает стул, разворачивается и вылетает из кабинета. Дазай смотрит на закрывшуюся дверь, хмыкает и возвращает телефон к уху. — Ты слышал? — в его голосе проскальзывают весёлые нотки. — Он думает, что я разбился. Представляешь? Мне теперь на работу выходить, или пусть пока помается? — Работай давай, нашёл причину, — бросил Осаму и отключился.

***

Гончаров вернулся за свой стол, но работать не мог. Он сидел, уставившись в одну точку на мониторе, перед глазами снова всплывали обрывки ночного кошмара. Чёрный гроб, белые лилии, ледяная щека. Он сжимал край стола, чувствуя, как к горлу подкатывает липкий ком паники. Глаза щипало, но слёзы он сдерживал, сжимая челюсть до скрежета зубов. Он не имел права плакать. Не здесь. Не при всех. Он просто сидел, смотрел в пустой кабинет через стеклянную перегородку и молча сходил с ума. Прошёл час, может два. Время потеряло значение. А потом дверь офиса открылась. Вошел Фёдор Достоевский. Живой. Целый. С лёгкой хрипотцой в дыхании, с усталым, но ясным взглядом. Он прошёл через открытое пространство, не глядя по сторонам, и скрылся за дверью кабинета Осаму. Иван замер. Сердце пропустило удар, а потом пустилось вскачь. Он смотрел на ту дверь, чувствуя, как в груди сначала взрывается облегчение, а потом, ледяная волна осознания. У Фёдора есть машина. Он поехал на машине. Самолёт разбился, но Фёдора в нём не было. — Какой же я идиот, — прошептал он одними губами, чувствуя, как к лицу приливает жгучий румянец стыда. Панические сообщения. Поминки в голове. Придуманные похороны. А он просто взял и поехал на машине. И даже не предупредил. Иван сидел, переваривая глупость собственного положения, и чувствовал, как стыд смешивается с облегчением, а облегчение ,с новой, непривычной горечью. Он всё же решился. Встал, подошёл к кабинету Фёдора, постучал. — Войдите, — раздалось изнутри. Иван открыл дверь и шагнул внутрь. Фёдор сидел за ноутбуком, не поднимая взгляда от экрана, пальцы бегло стучали по клавиатуре. Иван закрыл дверь за собой, сделал шаг вперёд, чувствуя, как сердце колотится где-то у горла. — Федя, я хочу поговорить. Знаешь, я… — Иван Александрович, — перебил его Фёдор, наконец отрывая взгляд от экрана, но не поднимая глаз, лишь переводя холодный, тяжёлый взгляд на стоящего перед ним Гончарова. — Будьте добры соблюдать субординацию. Не «Федя», а Фёдор Михайлович. У вас работы мало? Я так не думаю. Если ничего важного, то вернитесь на своё рабочее место, пожалуйста. Голос ровный, спокойный. Почти безэмоциональный. Только в конце «пожалуйста» прозвучало как сталь. Иван застыл, глядя на него. Слова застряли в горле. В груди что-то оборвалось, упало куда-то в живот ледяным камнем. Это разбило его сильнее, чем придуманная смерть. Игнор почти в два месяца. А теперь , холодный, официальный тон, взгляд сквозь него, через него. Словно между ними никогда ничего не было. Словно он пустое место. Иван постоял несколько секунд, чувствуя, как дрожат губы. Потом молча развернулся и вышел, прикрыв за собой дверь без щелчка.

***

Гончаров посмотрел на телефон. Сообщения прочитаны. Синяя галочка горела. Он попробовал написать ещё раз, короткое «Федь, прости» — и увидел, как сообщение уходит с одной серой галочкой. И остаётся на ней навсегда. Заблокирован. Он смотрел на экран, чувствуя, как внутри всё обрывается. Это конец? Он доигрался. Довыдумывал. Доприслал панические сообщения, допереживал чужие похороны, добегал до Дазая с вопросами. А Фёдор просто уехал на машине, вернулся уставшим и простуженным, и первое, что увидел после дороги, это десятки истеричных сообщений от коллеги, с которым у него было всё. Иван сунул телефон в карман. Сжал зубы. Вернулся к работе. Но работа не шла. Он перекладывал бумаги, открывал документы, смотрел на пустой экран, и видел только отражение собственного позора. Ничего не сделано за полдня. Даже не начинал. Он решила о хватит. Лучше уткнуться в монитор и не смотреть, как по офису гуляет Фёдор. Но взгляд всё равно то и дело соскальзывал в сторону. Фёдор вышел на балкон. Достоевский опёрся о перила, достал сигарету. Рядом стоял Гоголь, поправляя очки. — С возвращением, — поздоровался Николай. — Устал, поди? А то слышал, как ты на кого-то кричал. — И тебе доброго дня, — ровно ответил Фёдор, зажигая сигарету. Вдохнул, выпустил дым в серое небо. — Повезло тебе, не разбился. А то бы сейчас плакали над твоей могилой. — Да лучше бы разбился, — Фёдор усмехнулся, глядя в пустоту. — На мой бензин ушло так много средств. Дазай мне весь мозг выжрал. — Ой, да ладно тебе, — Гоголь махнул рукой, улыбаясь. — Ну расскажи? Ты же не только работал, в том городе отличные заведения. — Не ходил. Зарожусь ещё чем-то. Они болтали о пустяка, о дороге, о том, что в городе N теперь новый ресторан. Фёдор курил одну за другой, иногда усмехался, иногда качал головой. Он выглядел спокойным. Расслабленным. Словно не было двух месяцев молчания. Словно не было сегодняшней холодной отповеди. Иван смотрел на них через стекло и сжимал ручку так, что побелели костяшки. Ревность. Беспокойство. Желание подойти, выдернуть сигарету из чужих пальцев, развернуть к себе и сказать: всё, хватит, прости, я дурак. И страх. Ледяной страх, что теперь поздно. Что Фёдор смотрит сквозь него не потому, что злится, а потому, что ему всё равно. Работа не доделана. Иван просидел до вечера. Час спустя после окончания рабочего дня он наконец встал, оделся и направился к лифту. Нажал кнопку, дождался, когда двери откроются, шагнул внутрь. Двери уже почти закрылись, и в последний момент в лифт забежал Достоевский. Он встал спиной к Ивану. Нажал кнопку первого этажа. Встал ровно, прямо, руки в карманах пальто. Иван застыл за его спиной, глядя в отражение гладкой металлической поверхности. Он видел затылок Фёдора, его плечи, линию шеи. Видел, как тот смотрит вперёд, не оборачиваясь. А потом Фёдор поднял глаза, и в отражении их взгляды встретились. На секунду, всего на одну короткую секунду, Иван увидел его глаза. Усталые. Пустые. Иван опустил взгляд первым. Они вышли во двор. Иван остановился под козырьком здания, глядя на хмурое небо. Дождь лил стеной. Асфальт уже блестел от воды, лужи разбегались рябью под ударами капель. Гончаров выдохнул и спрятал руки в карманы. Зонта нет, конечно. Добежать до метро, промокнуть до нитки за минуту. Он уже развернулся, чтобы уйти обратно под навес и переждать, как вдруг чья-то рука легла ему на плечо. — Садись, подвезу. Голос ровный, спокойный. Без тепла, но и без холода, просто констатация факта. Фёдор стоял рядом, держа в руке ключи от машины, и смотрел куда-то в сторону. Иван обернулся. В его глазах мелькнула надежда, такая отчаянная, что он даже не успел её спрятать. Он открыл рот, хотел что-то сказать, но слова застряли в горле. Фёдор уже шагнул вперёд, открыл заднюю дверь, бросил на сиденье сумку, а сам сел за руль. Иван растерянно моргнул, потом обошёл машину и сел на переднее пассажирское сиденье. — Спасибо, — тихо сказал он, пристёгиваясь. — Куда тебе? — Фёдор даже не обернулся, глядя в зеркало заднего вида и выруливая с парковки. — Домой. На Мира, 14. Достоевский кивнул и нажал на газ. Ехали молча. В салоне было тепло. Дворники ритмично смахивали воду с лобового стекла, шины шуршали по мокрому асфальту. Иван смотрел в окно на размытые огни фонарей и витрин, на людей, бегущих под зонтами, на потоки воды, стекающие по стеклу. Он чувствовал присутствие Фёдора каждой клеткой, но не решался повернуть голову. Достоевский поглядывал в зеркальце заднего вида. Мельком. Осторожно. Каждый раз, когда он поднимал глаза, он видел профиль Ивана ,опущенный взгляд, сжатые губы, руку, нервно теребящую край куртки. Ливень усиливался. Впереди зажглись красные огни стоп-сигналов, пробка. Фёдор остановился, барабаня пальцами по рулю. Тишина в салоне становилась тягучей, плотной. — Как прошла командировка? — решился наконец Иван, не глядя на него. — Нормально, — сухо ответил Фёдор. Голос ровный, безэмоциональный. Словно он разговаривал не с человеком, с которым его связывало так много, а с малознакомым попутчиком. Иван замолчал. Он смотрел на капли, стекающие по боковому стеклу, и понимал, что больше не знает, о чём говорить. Фёдор просто так решил помочь из вежливости, из жалости. Не из-за того, что что-то осталось. От этой мысли в груди стало пусто и холодно, как на этой мокрой улице, под дождём. — Долго сидим... может, я выйду и дойду как-то. Метро теперь мне ближе... — голос Ивана дрогнул. Он уже не мог выносить это напряжение, этот холодный профиль, эти короткие ответы. Рука потянулась к ремню безопасности. — Уходи, — Фёдор наконец повернул голову и посмотрел на него в упор. В глазах ни капли той прежней теплоты. Только сталь и усталость. — Ты только это и умеешь. Иван замер. Ремень безопасности повис в руке. — Да что с тобой не так? — он тоже развернулся. Голос сорвался, в нём зазвенела обида. — Со мной? — Фёдор усмехнулся, но усмешка вышла злой, горькой. — Со мной как раз всё так. Это ты никогда не знаешь, чего ты хочешь. Ну иди, беги под юбку женушке. — Каждое слово падало как пощёчина.— Только зачем тогда надо было давать столько надежды? — голос Достоевского дрогнул, и в этой дрожи мелькнуло что-то настоящее. Боль. Он резко нажал на газ, мотор взревел, и тут же вдарил по тормозам. Машина дёрнулась и заглохла. В наступившем гуле было слышно только стук дождя по крыше и их прерывистое дыхание. Фёдор смотрел перед собой, вцепившись в руль побелевшими пальцами. — Я не хочу с тобой ссориться, — голос Ивана стал тише, мягче. Он протянул руку и осторожно коснулся плеча Фёдора. — Давай… переждём где-нибудь? Поговорим? Или… ты уже всё решил? Фёдор замер. Он смотрел прямо перед собой, сквозь мокрое лобовое стекло, но видел только руку на своём плече. Её тепло. Её вес. Он растерялся. Опустил глаза. — Тебя же искать будут. А потом ты уйдёшь, — тихо, почти шёпотом произнёс он, и в этом голосе не осталось ни стати, ни злости. Только усталость. Только страх. — Не будут, — Иван убрал руку с плеча и медленно, осторожно провёл ладонью по его щеке. Кожа Фёдора была прохладной, влажной от выступившего пота. Достоевский дрогнул. Он прикрыл глаза на секунду, словно давая себе разрешение поверить. А потом снова открыл их и посмотрел на Ивана в упор. — Почему ты так уверен? Мы такое проходили. Скажи причину, и пойдём. Я тоже хочу знать. Иван вздохнул, помолчал, а потом тихо ответил: — У свекрови она. Никто искать меня не будет… доволен? Повисла пауза. Фёдор смотрел на него, вчитывался в лицо, в глаза, в линию губ. Искал ложь. Не нашёл. — Да, — коротко ответил он. Достоевский кое-как выбрался из пробки, перестроился через две полосы под недовольные гудки и припарковался у первого попавшегося кафе. Выключил двигатель. На мгновение задержался, глядя на светящуюся вывеску, а потом вышел под дождь. Они зашли внутрь. С нас обоих текло, но это было уже не важно. В кафе пахло кофе и выпечкой, играла тихая музыка. Иван помог Фёдору снять пальто, повесил на соседний стул, подвинул ему стул, жестом подозвал официанта. — Заварной чай, — сказал он, даже не глядя в меню. — И суп. Куриный, если есть. И мне то же самое. Официант кивнул и ушёл. Иван повернулся к Фёдору, который сидел напротив, всё ещё в лёгком замешательстве. Его щёки порозовели от контраста холода и тепла, и он выглядел… растерянным. Фёдор смотрел на чашку, которую Иван ему придвинул, на дымящийся суп, который тот заказал для него, потому что он болен, и чувствовал себя последним идиотом. В его планах было игнорировать Ивана до конца. До самого конца. Холодно, сухо, официально. Довести эту игру до финала, чтобы тот понял , всё кончено, возврата нет. А теперь он сидит в уютном кафе, перед ним суп, который ему заказали, за ним ухаживают, и чёртова надежда снова поднимает голову, несмотря на все попытки её задавить. — Я и сладкое хочу, — заявил Фёдор, не поднимая глаз от супа. Голос звучал обиженно, почти по-детски. — Меренговый рулет. Два куска даже. Иван сдержал улыбку, но глаза его выдали, в них зажглось что-то тёплое. — Хорошо, — спокойно ответил он и подозвал официанта. — Меренговый рулет, два куска. И горячий шоколад, пожалуйста. — У вас хороший вкус. — Сказал официант, записывая заказ. — Я знаю, — Гончаров посмотрел на возлюбленного. Фёдор молча слушал заказ и делал вид, что его это совершенно не трогает. Он обиженно ковырял ложкой суп, не столько ел, сколько водил по тарелке, размазывая бульон и кусочки курицы. Создавал видимость процесса. Капризно, демонстративно. Он явно играл. Пусть Иван примет его образ капризной любовницы, раз на то пошло. Если уж тот сам привёл его сюда, то пусть теперь расхлёбывает. — Не знал, что ты так любишь сладкое, — тихо сказал Иван, глядя на него с едва заметной улыбкой. — Это так мило. Фёдор поднял голову, встретился взглядом с Иваном и демонстративно вытер нос салфеткой. Очень «элегантно». — А тебе интересно не было никогда, — буркнул он и снова уткнулся в тарелку. Иван молчал, но продолжал смотреть. Фёдор чувствовал этот взгляд кожей, но упрямо не поднимал глаз. Принесли десерты. Два аккуратных куска меренгового рулета, посыпанных сахарной пудрой, с нежным кремом, проглядывающим сквозь слои безе. Рядом чашка горячего шоколада для Ивана. Фёдор отпил чай, отломил вилкой кусочек рулета. Ел медленно, с явным удовольствием, но взгляд его то и дело скользил по Ивану, сидящему напротив. — Подвинься ближе, — попросил он, не глядя. Иван на мгновение замер, а потом без слов скользнул стулом ближе, так, что теперь их колени почти соприкасались под столом. Фёдор, не спрашивая, потянулся к его кружке, поднёс к губам и сделал глоток горячего шоколада. Чуть прищурился, облизнул губы. — Я его допью, — заявил он тоном, не терпящим возражений. — Хорошо, — тихо ответил Иван, и в его голосе не было ни капли протеста. Фёдор поставил кружку рядом со своей, взял ложку и аккуратно отломил кусочек рулета, с кремом, с хрустящей меренгой. Поднёс к губам Ивана. Тот на секунду замялся, а потом мягко открыл рот, принимая угощение. Прожевал. В глазах мелькнуло удивление, смешанное с теплом. — Вкусно? — спросил Фёдор, чуть склонив голову набок. В его голосе всё ещё слышалась наигранная обида, но губы уже подрагивали в сдерживаемой улыбке. — Очень, — ответил Иван, глядя на него. И в этом «очень» было слышно не про рулет. Достоевский отодвинул пустую тарелку от десерта и довольно облизал ложку, откинувшись на спинку стула. Иван молча кивнул официанту, протягивая карту для оплаты. Когда терминал пикнул, он убрал бумажник во внутренний карман пальто и поднял глаза на Фёдора. — Ну что, ко мне? Не передумал? — спросил Фёдор, кривя губы в саркастичной полуулыбке. — А ты прям приглашаешь? — Иван взял его за руку поверх стола, пальцы переплелись. Фёдор дёрнул подбородком, всё ещё усмехаясь, но в глазах мелькнуло что-то тёплое. — Ну поехали. Ливень всё ещё хлестал по стёклам машины, барабанил по крыше, но дороги стали свободнее,час пик схлынул, и городские артерии опустели. Фёдор вёл одной рукой, второй сжимал ладонь Ивана на пассажирском сиденье. Иногда, на поворотах, их плечи соприкасались, и никому не хотелось отодвигаться. Поднялись в квартиру. Щелчок замка, свет прихожей, знакомый запах, смесь книжной пыли, старого дерева и остывшего чая. Фёдор скинул ботинки, не глядя бросил ключи на тумбу и сразу прошёл в комнату, стягивая на ходу пиджак. В квартире царил холостяцкий бардак: на стульях висели рубашки, на столе стояла чашка с засохшим кофе, книги громоздились стопками на полу, а кровать была скомкана после утра. Но ни тот, ни другой не обращали внимания. — Я в душ, — бросил Фёдор, скрываясь за дверью ванной. Вскоре послышался шум воды. Иван остался один в комнате. Посмотрел на беспорядок, вздохнул и начал убирать. Он быстро собрал и сложил одежду отдельной стопкой на кресле. Заправил кровать, разгладив каждую складку. Нашёл метлу и без лишнего шума собрал мусор с пола в совок. Пылесоса не было видно, искать не стал, просто подмёл под диваном и столом. Чистые кружки убрал в шкаф, грязную , в раковину. Когда Фёдор вышел из душа, пар валил из ванной, он был облачён только в длинный халат, подпоясанный на талии, мокрые волосы прилипали к вискам. Замер в дверях, обводя взглядом преображённую комнату. Брови поднялись. — Какой ты хозяйственный, — усмехнулся он, поправляя ворот халата. — Прямо идеальный муж. — Лучше дай и мне что-нибудь, — ответил Иван, отставляя метлу в угол. — Я тоже в душ схожу. Фёдор прошёл к шкафу, порылся и бросил на кровать свою пижаму, мягкие хлопковые штаны и свободную футболку, а следом чистое бельё и полотенце. — Ну пойди, — кивнул он в сторону ванной. Иван скользнул взглядом по Фёдору,халат, не скрывающий острых ключиц, влажная кожа, фиолетовый отлив в слабом свете торшера. У него перехватило дыхание на мгновение, но он молча поднял вещи и скрылся за дверью. Горячая вода смыла усталость и напряжение. Иван стоял под струями дольше обычного, просто наслаждаясь моментом, он снова здесь, в квартире Фёдора, и не верил, что это происходит наяву. Вытерся, натянул на себя пижаму, она оказалась чуть великовата, пахла Фёдором, чистым порошком и чем-то горьковато-сладким, что невозможно было описать словами. Он вышел, с влажными волосами, в мешковатой пижаме, с полотенцем на плече, и остановился в дверях гостиной. Фёдор сидел на диване, всё ещё в одном халате, небрежно закинув ногу на ногу, и смотрел на заставку сериала на телевизоре. Он даже не обернулся. — Иди сюда, — бросил Фёдор. Иван подошёл и сел рядом. Фёдор тут же, будто это было само собой разумеющимся, закинул голые ступни ему на колени, откинулся на подушку и уставился в экран. Иван положил ладони на его ступни, сначала просто согревая, ощущая, как прохладная чужая кожа оттаивает под пальцами. Потом начал массировать, большими пальцами нажимая на свод стопы, разминая косточки, поглаживая подъём. Фёдор тихо выдохнул, прикрывая глаза. Руки Ивана поднимались выше. Он скользнул пальцами по щиколоткам, сжимая их, отпуская, затем мягко прошёлся по голени, к коленям, медленно, почти невесомо, оставляя на коже тёплый след. Фёдор не открывал глаз, но по тому, как чуть заметно дрогнули его бёдра, как он прикусил губу, было ясно, что ему нравилось. — Ты так можешь весь вечер? — спросил Фёдор голосом, в котором проступила лёгкая хрипотца. — Вечер, ночь… если не прогонишь, — тихо ответил Иван, проводя пальцами по внутренней стороне бедра. Фёдор медленно разлепил ресницы и посмотрел на него. Иван мягко, но уверенно потянул Фёдора за щиколотку на себя. Тот, не ожидавший такого, машинально качнулся вперёд и оказался сидящим на коленях Гончарова, раздвинув ноги по обе стороны от его бёдер, лицом к лицу. Халат распахнулся на бёдрах, открывая голую кожу. Иван оказался между его ног, и это положение сбивало с толку. слишком близко и интимно. Гончаров потянулся к поцелую, но Фёдор отстранился, дёрнув подбородком вверх. Капризно поджал губы, глядя сверху вниз с прищуром. — А с чего ты взял, что я тебе так просто дамся? — голос низкий, с привычной колкостью. Иван ничего не ответил. Вместо слов он медленно провёл ладонями по его бёдрам, от колен до самой талии, скользя пальцами под полы халата. Кожа под его руками была горячей. Фёдор вздрогнул, выдохнул сквозь зубы. Два месяца без секса. Два месяца без прикосновений. Два месяца, в течение которых он только и делал, что вспоминал, забывал и снова вспоминал. Иван чувствовал, как трясутся его ноги от самых простых касаний. Он медленно повёл ладонями выше, по голому животу, по рёбрам, по груди. Халат распахнулся окончательно, пояс развязался, ткань стекла с плеч, оголяя всё тело. Руки Ивана блуждали по мокрой коже то сжимая, то поглаживая, то просто замирая на месте, чувствуя, как под пальцами бьётся пульс. Иногда он задевал член, случайно, нарочно, почти невесом, и от каждого такого касания Фёдор сглатывал, сжимая челюсть. Он уже весь покраснел, от щёк до самого низа живота. Стыд и желание смешались в одну тягучую волну, и Фёдор, больше не в силах держать оборону, подался вперёд сам, и поцеловал Ивана. Гончаров ответил мгновенно, углубляя поцелуй, и одним движением опрокинул Фёдора на диван, на спину, накрыв своим телом, вжимаясь в него всем весом. Поцелуй стал глубже, жарче, языки сплелись, руки Ивана снова скользнули вниз, накрывая член Фёдора, сжимая, дразня, пока тот выгибался и постанывал ему прямо в рот. Иван продолжал ритмично двигать рукой по члену Фёдора, медленно, сжимая головку на каждом проходе, смазывая выступившей смазкой. Фёдор подавался бёдрами навстречу, ловя каждое движение, и вцепился свободной рукой в волосы Гончарова, не больно, притягивая ближе к себе, мешая разорвать поцелуй. Он стонал Ивану прямо в губы , тихо, сорванно, выдыхая тепло и дрожь. Иван отстранился первым. Член Фёдора всё ещё оставался у него в ладони, твёрдый, горячий, влажный. Он посмотрел ему прямо в глаза, в эти фиалковые, мутные от желания глаза. — Ты такой верный… — тихо сказал Иван, пальцем проводя по головке. — Никого не трогал. И тебя не трогали. Фёдор тяжело дышал, грудь вздымалась, халат окончательно сполз с плеч. Он попытался вернуть на лицо привычную насмешливую маску, но вышло криво: — Ну… я лучше тебя. Иван усмехнулся, коротко чмокнул его в живот и скользнул ниже. Он мягко взял ноги Фёдора и поставил их себе на плечи, приподняв его таз, открывая себе доступ. Фёдор откинул голову на подушку дивана, прикрыв глаза, и закусил костяшку пальца в предвкушении. Иван наклонился. Он не просто взял член в рот, он начал играть с ним. Провёл языком по стволу снизу доверху, очертил круг вокруг головки, лизнул уздечку, медленно, дразняще, смакуя. Фёдор выгнулся, и из горла вырвался долгий, дребезжащий стон. Гончаров обхватил головку губами, посасывая, втягивая щёки, а рукой продолжал ласкать основание, яички, внутреннюю сторону бёдер. Он то ускорялся, то почти останавливался, намеренно мучая, дразня, заставляя Фёдора мычать сквозь зубы и толкаться бёдрами вперёд. Фёдор запустил пальцы в его волосы, поглаживая, перебирая пряди. Ладонь скользнула по голове, по шее, сжимая затылок, когда Иван особенно глубоко заглатывал. Он не надавливал, не торопил , просто касался, гладил, иногда почесывая кожу головы кончиками пальцев, как кота. Иван заглатывал всё глубже, расслабляя горло, принимая член почти до самого основания. Фёдор смотрел на него сверху, на эти влажные губы, на прикрытые от усердия глаза, на волосы, разметавшиеся по его бёдрам, и не мог поверить. Гончаров старался. Причём так, будто всю жизнь только этим и занимался. Ни заминки, ни рвотного рефлекса, ни тени дискомфорта. И ни за что не скажешь, что он всю жизнь играл натурала. Фёдор кончил с глухим, сорванным стоном, выгибаясь всем телом. Пальцы вцепились в волосы Ивана, бёдра дрожали мелкой дрожью, и он толкнулся ещё раз, на последней волне, прежде чем обессиленно рухнуть на подушку. Грудь тяжело вздымалась, глаза закрыты, губы приоткрыты. — Как же хорошо… М-х… — выдохнул он, не в силах добавить ни слова. Иван поднялся, облизнул губы и улёгся ему на грудь, ухом к сердцу, щекой к влажной тёплой коже. Довольно выдохнул, слушая, как бешено колотится сердце под рёбрами. Фёдор, не открывая глаз, обнял его за плечи и поцеловал в лоб , невесомо, почти неощутимо. — Федя… — тихо позвал Иван. — М? — отозвался Достоевский, всё ещё плавая в послеоргазменной дымке. — Выеби меня. Фёдор медленно приоткрыл один глаз, потом второй. На губах появилась кривая, сонная улыбка. — Ну… сегодня прямо день подарков. Он будто обрёл второе дыхание, сел, опираясь на локти, и перевернулся, накрывая Ивана собой. Поцеловал его, долго, глубоко, с привкусом себя и соли на губах. Затем принялся раздевать: стянул пижамную футболку через голову, провёл ладонями по груди, спускаясь к бедрам. Снял с него то, что оставалось на ногах, мокрые, сбитые штаны, бельё, полностью обнажая. — Перевернись, — сказал он низко. Иван послушно встал на колени на диване, упёршись локтями в подушку, прогнув спину. Фёдор задержал взгляд на его бледной узкой спине, на ямочках над ягодицами, на том, как Иван ждёт, весь дрожит, но не просит. Достоевский сел ближе, раздвинул его ягодицы пальцами. Набрал на ладонь смазки много, с запасом и начал осторожно обрабатывать вход. Круговыми движениями, протирая, надавливая, растягивая. Иван охнул, уткнувшись лбом в подушку. Фёдор любовался им , как узкий розовый вход послушно принимает пальцы, как Гончаров вздрагивает от каждого прикосновения, как мелко ходит хребет. Сам член Фёдора стоял так же крепко, как и до минета, влажный, налившийся, с блестящей головкой. Он подвёл его к растянутому входу и вошёл медленно, только головкой, на пробу. Иван выдохнул, сжимаясь и тут же расслабляясь. — Да… давай… — выдохнул он хрипло. Фёдор толкнулся глубже, целиком, до самого конца, пока яйца не коснулись его промежности. И замер на мгновение, давая привыкнуть, сжимая пальцами бёдра Ивана. — Чёрт… — выдохнул Иван. — Какой же ты… ах… Фёдор начал двигаться , сначала медленно, раскачиваясь, входя почти полностью и снова заполняя до упора. Иван застонал в голос громко, протяжно, и Фёдор накрыл его рот ладонью, пригибаясь к уху. — Тихо, Ваня, — шепнул он, то ли смеясь, то ли задыхаясь. — Соседи подумают, что я тебя убиваю. Иван промычал что-то не то согласие, не ли протест,и прикусил край собственной ладони, когда Фёдор ускорился. Удары бедёр о ягодицы стали громче, мокрее. Фёдор вошёл в яростный ритм, глубоко, по самые яйца, с каждым толчком заставляя Ивана съезжать вперёд и снова возвращать его обратно за бёдра. Шлепки разносились по комнате, звонкие, влажные, смешиваясь со стонами, которые Иван больше не мог сдерживать. — Вот так… — рычал Фёдор, вколачиваясь. — Принимай… ты же хотел, Вснечка… да? — Да-а-а… Федя… — выстанывал Иван, почти теряя сознание от накала. Фёдор оттянул его за волосы назад, заставляя выгнуться дугой, и шлёпнул по ягодице, звонко, оставляя красный след. Потом ещё раз. И ещё. Иван только скулил, раз за разом принимая удары и член, и сжимался внутри, умоляя о продолжении. В какой-то момент Фёдор перевернул его на спину, закинул его ноги себе на плечи и вошёл снова, под другим углом, ещё глубже, до самой шейки. Иван закатил глаза, раздирая диванную подушку пальцами. — Скучал… — выдохнул Фёдор прямо ему в губы, замедляясь на последних толчках. — Я по тебе скучал, Ваня. И кончил. Глубоко внутрь, горячо, сильно зажмурившись и уткнувшись лицом в изгиб шеи Ивана, чувствуя, как тот кончает следом, сжимаясь вокруг его члена в последней сладкой судороге. Они замерли на несколько секунд — сплетённые, влажные, тяжело дышащие в тишине. Потом Фёдор вышел, уронил голову на грудь Ивана и замер. В комнате становилось прохладно, спальня ещё не прогрелась после долгого отсутствия хозяина. Фёдор стянул с кровати одеяло и накрыл их двоих кое-как, наспех. Иван прильнул к нему, пряча лицо у него под мышкой, вдыхая запах пота, смазки и близости. — Здесь холодно, — пробормотал он сонно. — Сейчас согреемся, — ответил Фёдор, обнимая его крепче и чмокая в макушку. — Спи. И в первый раз за долгое время он ничего не добавил. Ни сарказма. Ни колкости. Просто прижал Ивана к себе и закрыл глаза.