the last

Живи так, чтобы тебя не забыли даже после смерти... неизвестный

      Кажется, что небо здесь вечно серое. Даже если солнце светит — оно все равно кажется серым, как ртуть. Наверное, таким же ядовитым, если бы он не видел его только по очень хорошим дням, когда их выпускают погулять под строгим надзором санитаров.       До совершеннолетия Марка оставалось два жарких летних месяца. Лето в этом месте было душное, наполненное изнуренными медсестрами. Окна с решетками никогда не открывались. Болезненные стоны никогда не прерывались легкими порывами прохладного июньского ветра.       Но у Марка были некоторые привилегии.       Его руки были пыльными и мозолистыми от тяжелой работы. Повсюду пахло краской и шпаклевкой — ему удостоилась честь помогать отделывать новый корпус. Мальчик он был тихий, без рецидивов, только вот забрать было некому, а органы опеки не торопились. Вот он и ошивался тут, пока не выгонят. Сладкой наградой была очередная пачка сигарет из пухлых пальцев прораба, который был тут главным.       Марк сладко затягивается. Он сидит, подогнув одну ногу и прикрыв глаза. Июньское солнце светило прямо в глаза. Подоконник под его задницей еще не отделан только, пластиковый стеклопакет распахан настежь. Потные мужчины переговариваются сзади, что-то обсуждают, а потом подходят ближе к окну. Марк даже не ведет ухом.       — Опа, новенький, — усмехается один из мужчин и Марк лениво открывает один глаз, опуская голову. Черная челка спадает на его глаза.       — Давненько не было свежего мяса, — замечает второй. Марк выбрасывает бычок и резко тянет к себе запястье одного из них, заглядывая на часы.       — Время обедать, — он слезает с подоконника. — Бывайте.       В его родное отделение пускает заведующий.       — Сегодня вечером пойдешь в душ, — морщится он, а Ли только усмехается, проходя до конца крыла, где располагалась столовая.       За время нахождения здесь он уже привык к обуви без шнурков и джинсам без ремня. Вся одежда на нем держалась на честном слове, но это казалось пустяками. Хотелось поскорее увидеться со своей скрипящей койкой в углу палаты.       Он только начинает поглощать суп, когда слышит жалобный, почти отчаянный плач. Буквально мгновение он чувствует, как колет в груди — даже прижимается спиной к спинке стула. А потом вздыхает, смотря в тарелку: в первый день здесь все себя так ведут. Потом свыкнется.       Марк не доедает, потому что под эти звуки есть невозможно. Он резко встает, отодвигая стул: санитарка в углу отвлекается от книги и хочет что-то сказать, но осекается. Марк просто выходит.       Он останавливается в дверях палаты, где на кровати два санитара держали подростка. Тот был довольно худым, но уже почти не вырывался из чужих рук. Просто плакал.       — Когда приедет следователь? — спрашивает Марк, отвлекая мужчин и мальчика тоже.       — Через полчаса, — говорят они. Марк осматривает ситуацию и комнату. Пацан так никогда не успокоится. Страшно же. Но Ли вспоминает себя — он орал громче, успел разбить санитару челюсть своей некрепкой семнадцатилетней рукой.       — Вы поешьте. Я за ним посмотрю, — говорит Марк.       Не то чтобы он был очень надежным — скорее санитары сами боялись пациентов. Они переглядываются и выходят, когда Марк освобождает им дорогу.       Ли усаживается на кровать рядом с тем парнем.       — Как тебя зовут?       Парень этот совсем хилый, смотрит на Марка покрасневшими и пустыми глазами, отползает подальше, то мало ли. Он был наслышан про историю этого места, о том, что многие буйные тут сразу же кидались на новеньких, но это, кажется, в другом крыле, где не с попытками суицида лежат, а с чем-то посерьёзнее. Марк на буйного не особо был похож, но доверия с первых секунд не вызывал. Приходится собираться с мыслями, отводить взгляд и поджимать ноги ближе к себе, сипло выговаривая:       — Ли Донхек.       Он совершенно не хотел сюда попадать, предпочитая лечению скорейшую смерть, но жизнь — сука такая, один раз вырвала его из лап костлявой, а что делать дальше не сказала. Вот и приходилось не только зубами вцепляться в шанс побега, но и пальцами — под ногтями, кажется, оставалась кожа этих санитаров с запекшейся кровью. Может подумают, что у него бешенство да пристрелят — это хороший исход. Находиться сейчас рядом с Марком и бездумно лить слезы, потому что организм требует — плохой исход.       Донхеку здесь категорически не нравится, а белые стены вызывают в нем лишь отвращение и желание поскорее сбежать и исчезнуть. У него не было причин умирать, но и жить сейчас — тоже. Хотя бы крики удавалось сдерживать, но если Марк нарушит дистанцию, то Донхек точно его покусает. И других покусает, потому что он не должен был находиться тут, глотать слезы и выискивать в комнате острые предметы взглядом. Ничего все равно нет, лишь острый взгляд Марка, который, видимо, принял свою участь.       Марк осматривает его с головы до ног: маленького, как брошенного щенка.       — Я Марк.       Он откидывает голову на ободранную стену за спиной и вздыхает. От Марка пахнет сигаретами и потом, тонкие руки, открытые из-за футболки, все в белых бугристых шрамах — все старые. В первое время просто не было возможности, а потом прошел кайф.       — Ты же знаешь, что с тобой теперь будет? — спрашивает Марк. Увидев вопросительный взгляд младшего, у которого покрасневшие глаза до сих пор блестели от слез, он вздыхает. — Сейчас приедет полиция. Тебя будут допрашивать. Не пытайся вести себя как шизик или наоборот, говори правду. Они будут говорить с твоими родителями и выяснять причину. Тут все равно, что ты скажешь, потому что они примут за правду то, что скажут твои родители, если они есть, — Марк поворачивает голову. — Возможно, тебя оставят тут на неделю. Может, на месяц. Может, как меня, — Марк невесело усмехается, отводя взгляд.       Донхек морщится, не желая думать о своих родителях. Что они смогут сказать? Они ведь не знают своего сына совсем, за хорошую учебу радовались да и только. Донхек тоже себя не знает, если честно, но говорить будет правду. Если его оставят тут на месяц, то он точно сойдет с ума и задушит себя. А если на этого Марка, то удушением нельзя ограничиваться. Парень выглядел слишком суровым, но пытался давать наставления — может, располагает к себе, чтобы использовать потом. Добрые и хорошие здесь не находятся, Донхек уверен, поэтому ничего не отвечает.       В голове проскальзывает пара мыслей насчёт тихой покорности, чтобы правда не вызвать лишних подозрений и его не упекли сюда на долгое время. А после будет свобода и неминуемая гибель, так эгоистично отнятая у него врачами.       Донхек старается показать, что не боится. Ни полицейских, ни санитаров, ни родителей. Отвечает правду, с огромным недовольством оглядывая всех присутствующих людей, которые решили лепить из его жизни то, что захотят. Но нельзя слепить из засохшего куска глины прекрасную и ровную фигурку, как бы ты не захотел.       В то же время, Донхека сжирает страх. И, боже, лучше бы его накачали чем-нибудь, чтобы он ничего не помнил. Ничего не чувствовал, не горел диким огнем изнутри, пытаясь себя испепелить.       Марк немного удивляется, когда видит младшего за ужином. Вероятно, тот понял, что тут лучше не препираться. Однако, выглядел тот настолько враждебно, что сидел за столом один. Марк решил испытать судьбу и сесть рядом, поставив поднос со странным месивом на стол.       Еда была не то что странной, но обычной для больницы. Сначала от нее тошнит буквально, но потом начинаешь воспринимать как какую-то энергию для организма. Марку до смерти хотелось шоколада, но он уже забыл его вкус.       Ли пододвигает стул к столу, разрушая тишину легких перешептываний. Он поднимает глаза на Донхека, который ковырялся в тарелке. Выглядело не очень оптимистично.       — Как все прошло? — спрашивает он.       — Не спрашивай, — морщится Донхек, насаживая на вилку какую-то сморщенную горошину. Какого хрена в этом массиве вообще забыл горох? От одной мысли, что это может оказаться у Донхека во рту, его передёрнуло. Он спешно отодвигает тарелку и опускает взгляд, не горя желанием смотреть на Марка. — Слушай, я с тобой дружить не особо хочу. Просто сделаю вид, что все отлично, а потом выберусь отсюда и спокойно закончу свой путь. Так что не лезь ко мне, по-хорошему прошу.       Ведь Марк выглядит как человек, который сейчас начнет отговаривать Донхека. Который попытается спасти, может, растреплет персоналу, что Хек правда больной шизик и планирует свою смерть вновь. Донхек не хочет, чтобы этот парень ему мешал, поэтому проще будет отгородиться сейчас, чем потом жалеть.       Конечно, был ещё один вариант — подружиться с Марком. Но это казалось совсем недоступным для Донхека, особенно сейчас, когда на него смотрят со всех сторон, как на новую диковинную зверушку. Донхек совсем не ручной, боится жутко, чуть успокоившись, когда родители уехали. Теперь у него нет ничего родного на этой планете, его ничего не держит здесь, лишь физическая оболочка и грёбаный персонал больницы.       Марк поднимает брови, степенно пережевывая ужин, да еще и запивая детским кефирчиком.       — Лучше бы ты умер, — говорит Ли, опуская глаза в тарелку. Здесь редко кто говорил это вслух, но это был словно… девиз. То, что невидимыми чернилами писалось на стенах, что шептал сквозняк, когда в ординаторской открывали форточку. То, что твердили пациенты и сам Марк, словно молитву.       Лучше бы я умер.       Донхек согласно кивает и слабо улыбается. Теперь это станет и его девизом, словами, которые будут преследовать его все это время в больнице, а может и после нее. Преследовать до самой смерти, до последнего вздоха, до наступающей агонии, застывающей в горле ядом, а в лёгких — лопающимися альвеолами.       Донхек хочет просто упасть на твердую кровать и забыть это все, как страшный сон. Хочет заткнуть себе нос, чтобы не чувствовать затхлый запах, закрыть рот, чтобы не скулить, вырвать глаза, чтобы не видеть. Оставить себе лишь одно чувство — осязание, чтобы принять свою смерть фантомным холодом на слабо вздымающейся груди.       Он правда надеется, что вечером просто сможет уснуть и больше никогда не проснуться.       — Кажется, мы живем в одной палате, — хмыкает Марк, ногами стаскивая мягкие кроссовки с пяток. Он смотрит на Донхека, который располагался на своей койке. Вскоре пришла медсестра, чтобы дать им таблетки.       Ли даже удивился тому, как Донхек все спокойно выпил, запив большим количеством воды. Марк же, засунув в рот, улыбчиво кивнул медсестре, показал язык, а стоило ей выйти, сплюнул в мусорку. Он прополоскал рот водой, чтобы избавиться от тошнотного вкуса и облизнул губы, салютуя пластиковой бутылкой Донхеку.       — У меня праздник. Разрешили сходить в душ.       Он берет свое полотенце и шмотки из потрепанной спортивной сумки, что была высунута из-под кровати.       Душ был сродни поощрения. Награждения за хорошее поведение. Привилегии.       Марк пользовался им с завидной частотой, но от него так воняло после стройки, что медперсонал закрывал глаза и дверь в клизменную, лишь бы убрать его с глаз. Все с нетерпением ждали его совершеннолетия — Ли безбожно нарушал местные порядки. Не потому, что был дебоширом, а потому что подрывал их иерархию. Опека сказала подождать и выгнать его, как только пробьет двенадцать второго августа, а Марк только и наслаждался последними деньками в этом гнилом месте, чтобы вынести всем мозг.       Двери здесь не закрывались. Нигде. Марк уже давно привык, что к нему может заглянуть какой-нибудь шизик или санитар — было уже все равно. Он просто наслаждался хиленьким напором едва теплой воды, прикрыв глаза и позволяя воде смыть хотя бы грязь физическую. Его душу можно было скоблить ногтями, да чем угодно, только мусор забьется, а чище не станет. Он не знал, что вообще способно сделать его чище.       Ли шлепает обратно, встряхивая влажными волосами. Санитары дежурят рядом с их палатой. Когда он заходит, Донхек лежит, отвернувшись к стене. Наверное, спит, — думает Марк, вернувшись на свою койку.       Из-за того, что все таблетки, многие из которых не представляли за собой особой надежности и безопасности, Марк безбожно выплевывал, его сон был крепким, но не беспробудным. С новыми пациентами здесь иногда обращались, мягко говоря, не очень хорошо, а старенькие порой и вовсе пропадали без вести. Марку повезло — крепкой рукой он однажды ударил санитара, бог знает куда потащившего его посреди ночи, да разбудил все отделение своими орами. С тех пор к нему и не лезли особо.       Однако Марк просыпается от шорохов на соседней койке и ворочается, разлепляя глаза. Он хмурится, пытаясь разглядеть что-то в синей темноте — прямо над Донхеком нависает их врач и явно не внешний осмотр ему проводит. Сонному мозгу Марка требуется время, чтобы понять, что он вообще вытворяет. И еще меньше времени, чтобы вскочить с кровати.