the last

      Донхек думает, что гравитация придавливает его к земле гораздо сильнее, чем обычно. Веки сомкнулись слишком быстро, а организм, казалось, впал в анабиоз. Это было неправильно, как и то, что Марк просто надурил медсестру, ловко спрятав таблетки. Этому нужно было поучиться, чтобы не попадать в неприятные ночные приключения.       Потому что сейчас Донхек попал. Грязно влип во врачебную игру, беспощадно терзающую его тело не только морально, но и физически. Если ты хотел умереть, то не достоин даже теплого взгляда. Если ты уже умер внутри, то какая разница?       Донхек ничего не чувствует, он ведь так этого хотел — получил, даже больше, чем нужно. Так много, что захлестнуло с головой, обещая его не только сделать вялым, но и усыпить. А руки на своих бедрах — это лишь плод фантазии, которая пытается пробиться в полуметровые подсознание. Руки, сильные и большие руки блуждают под одеждой, но Донхек не может пошевелиться. Только выдохнуть чуть больше положенного, дернувшись совсем слабо. Ему сейчас не хорошо и не плохо — ему сейчас никак.       Просыпаться тяжело, особенно сейчас, но открыть мутные глаза все же как-то получается. Темно, жарко и невероятно тошно. Кто-то рядом, дышит в ухо, выбивая слабый стон протеста. Его кто-то пытается раздеть? Это был Марк или кто похуже? Донхеку становится страшно.       Марк оглядывается в поисках чего-то потяжелее, но палата пустая и белая. Ему остается только метко дать санитару ребром ладони в затылок, чтобы тот обмяк и навалился на Донхека.       Марк торопливо стаскивает тело мужчины с Донхека на пол, а потом приподнимает младшего. Он отодвигает его веки, чтобы посмотреть зрачки — тот явно был не в самом лучшем состоянии. Марк знал это. Когда можешь только чувствовать, а поделать что-то — нет. И тебе приходится смириться с тем, что твой мозг уже не спит, а тело замерло, будто в глубоком трансе.       И кто-то считает, что это дает ему право вытворять все, что заблагорассудится.       Ли старается действовать тише — в другом конце отделения медсестры смотрят сериал, пьют и смеются. Марку приходится взять Донхека под руку, чтобы, воровато оглядываясь, провести его к туалетам.       Там дверь тоже не закрывалась, но хотя бы давала какую-то изоляцию. Он усаживает Донхека на широкий подоконник и легко шлепает по его лицу холодной ладонью, которую намочил под краном.       — Давай, Донхек, не заставляй меня засовывать тебе пальцы в горло, — просит Марк негромко.       За спиной Донхека — стекло и решетка, а там ветки деревьев чуть постукивают и луна светит ярко.       Донхек чувствует, что умирает. И эта смерть вовсе не приятная и не лёгкая, какой должна быть. Вместо этого она поселяется тугим комком в горле, перекрывая воздуху путь, застывает болью в сердце и отплясывает на рёбрах чечетку. Донхек моргает часто, честно пытается прийти в себя, но тело не желает слушаться. Слова про пальцы действуют как-то отрезвляюще, потому что Донхек не хочет чувствовать что-то инородное у себя в горле, особенно если это инородное принадлежит Марку.       — Я… Я в норме, — сипло отвечает Донхек, пытаясь придать взгляду осмысленность, а телу хоть какую-то послушность. Вроде как удается, и рукой он цепляется за подоконник под собой, пальцами со всей силы впиваясь в пластик. Выходит все равно слабо, но нужно просто немного времени.       Донхек чувствует себя овощем. Ему точно следует поучиться у Марка, ведь если бы не он… Думать об этом страшно.       Марк все еще держит его, помогая оставаться в реальности.       — Ты посидишь тут пару минут? Я попрошу, чтобы того придурка убрали, — просит Марк, заглядывая в его чуть бледное лицо.       У Донхека чуть подрагивала нижняя губа — такое бывало от таблеток. Для бедного неподготовленного организма доза была все-таки большеватой. Ли явно не был настолько буйным, чтобы выпивать четыре таблетки. Кто знает, сколько он еще мог так отходить?       Марк не мог позволить ему остаться одному в этом месте. Что будет завтра, когда он уйдет в другое крыло?       Донхек кивает Марку, давая разрешение отойти от себя. Ему бы воды выпить, да забыть весь этот ужас, потому что все ещё страшно. Вдруг с ним ещё раз такое провернут, а Марка не будет рядом? Да и не сделают ему выговора из-за того, что он ударил персонал? Марк же не святой, точно что-нибудь будет, но Донхек надеется, что обойдется.       Он приходит в себя медленно, собирает свое сознание по крупицам, разглядывая противную плитку туалетов. Все такое белое, чистое, словно говорит, что Донхек тут единственное грязное пятно. Парень даже позволяет себе встать, по стеночке переползая к раковине и опуская голову под струю холодной воды. Волосы мокнут, вода затекает в глаза и в нос, но на это наплевать. Он бы хотел утонуть прямо сейчас, захлебнуться в мерзкой мутной жидкости, которая скорее состоит из накипи, чем из привычной городской воды.       Марк возвращается через несколько минут: двое санитаров уносят своего бедного друга, не говоря Марку ни слова. Он лишь смотрит на них с осуждением. Скольким девчонкам и парням они испортили жизнь, заставили оставить на себе клеймо тех, кто никогда не отмоется от позора и этой грязи.       — Ты как? — спрашивает он, передавая ему бутылку воды.       С Донхека капает вода, но он с благодарностью принимает бутылку воды, сразу же прикладываясь к горлышку и осушая половину. Ещё суток не прошло, а столько всего случилось, заставляя мозг парня кипеть и анализировать новую информацию.       — Жить буду, — заключает он и звучит это грустно. Лучше бы не жил.       Донхек запускает руку в свои волосы, аккуратно их ероша — пара капель попадают на Марка. Поясницей облокачивается на раковину, отводя взгляд и вздыхая.       — Наверное, я должен сказать тебе спасибо? — неуверенно спрашивает Донхек, все же своими темными глазами оглядывая Марка. — Ты мог не вмешиваться, но помог мне. Спасибо, что сделал этот ужас менее ужасным.       Марк складывает руки на груди — сквозняк добрался до его рук. Он невесело усмехается и дергает острыми плечами. Ему неловко и пальцы чешутся от того, как хочется курить. Санитарам было все равно, только зажигалка с сигаретами в комнате.       — Ты мне ничего не должен, — говорит он. — Я бы хотел сказать, что мы все тут живем по животным законам, только законов-то нет, — он горько смотрит младшему в глаза. — Пошли спать. Утро вечера мудренее.       В кровати Марк засыпает очень быстро, но спит очень чутко, просыпаясь от того, как младший ворочается или даже сопит. Утром Ли чувствует себя немного разбитым, но быстро приходит в себя после того, как умывается в раковине в углу.       Совсем скоро приходит медсестра, чтобы снова накормить их таблетками. Марк смотрит на Донхека пытующе, взглядом показывая, чтобы тот не смел делать это снова.       Донхеку страшно, он не уверен, что сможет спрятать таблетки также хорошо, как Марк. Но он пытается, аккуратно убирая эти адские кругляшки себе за щеку, ближе к верхним зубам. И это срабатывает, ведь медсестра не видит ничего кроме его мягкой улыбки, после чего благополучно уходит, и Донхек может спокойно сплюнуть таблетки. Дальше должно стать лучше, он уверен. Главное привыкнуть так жить, тогда даже мерзкая еда станет не такой уж ужасной.       Донхек даже готов пойти на контакт с Марком, потому что злодеем он не казался. А вот на остальных смотреть страшно, за завтраком Донхек даже головы не поднимает, зажимаясь куда-то в угол. Но он твердо решил, что пойдет по пути наименьшего сопротивления, чтобы потом оказаться на свободе, чуть менее здоровым и живым. Зато в следующий раз он не совершит ошибку, может, застрелится или выкинется с окна, чтобы наверняка.       Второго раза в таком месте он просто не выдержит.       Марк продолжает сидеть рядом с ним за завтраком, думая, как им быть дальше. Теперь Донхек был словно на его ответственности — он уже помог ему однажды, да и был старше, так что…       — Ты когда-нибудь работал? — спрашивает Марк. — Я имею ввиду руками, — он плюхается на кровать и болтает ногами, скидывая кроссовки.       — Я школьник, — пожимает плечами Донхек, задерживая дыхание и проталкивая в себя одну ложку мерзкой еды. Он почти что давится, но глотает и морщится. — Листовки только если раздавал.       Донхека немного напрягло это «руками», потому что эта больница начинала казаться ему тюрьмой. Ещё и врач, который решил его ночью облапать, но его прервали на самом интересном… Может и Марк так выбился в любимчики? Донхек мотает головой, отгоняя от себя эти мысли.       — Давай, расскажи мне про вашу рабочую систему. Я весь во внимании, — вяло говорит Донхек, подпирая рукой щеку.       Марк отодвигает пустую тарелку и облизывает губы.       — Из детского только я это делаю, — признается он, говоря тише. — Здесь обычная иерархия, но никто ничего не боится. Скорее, всем просто плевать или они делают ужасные вещи. Третьего не дано, — признается Ли. — Если ведешь себя тихо и не высовываешься, то они могут простить тебе оплошности или что-то в этом роде. В прошлом месяце я выбился работать на стройку в соседнем отделении. Деньги тут не работают, да и их легко украсть, но это помогает убить время, — признается Марк. — Если ты хочешь выбираться отсюда хоть иногда, то я могу замолвить за тебя словечко. Сегодня тоже пойду.       Донхек взвешивает все за и против, задумчиво прикусывая губу. Если он останется здесь, особенно без Марка, то его точно прикончат. Если же пойдет работать и будет хотя бы иногда пересекаться с парнем, то шансы дожить до конца этого ада заметно увеличиваются. Может за послушание его выпустят отсюда досрочно? Посмотрят, что Донхек хороший мальчик, который хочет жить, принимает таблетки и жизнерадостно бегает по стройке, помогая людям.       — Замолви, — осторожно кивает Донхек. — Это лучше, чем гнить здесь. Хотя перед смертью все равно не надышишься.       — Здесь не существует смерти, — говорит Марк, когда за ними захлопываются двери отделения. — Умирают те, кто жил.       Их шаги гулко разносятся по пустому холлу больницы. Плитка под ногами немного крошилась: Марк отпихивал ее кусочки прочь, заставляя с легким стуком прыгать по лестнице.       — Ты куришь? — спрашивает он, толкая дверь отделения в соседнем крыле.       На полу валялись провода, инструменты. Возле окна стояла стремянка. Они уже проводили отделочные работы, совсем скоро корпус будет готов к приему пациентов.       — Нет, — просто отвечает Донхек, осматриваясь. Разруха нагоняет на него не слишком приятные ассоциации, да и это место в целом уже породило в сердце парня сомнения. Тут все было непривычным и неправильным, а если зайти в эту больницу поглубже, узнать все тайны, то проще сразу удавиться. Донхек именно из-за этого не любил весь этот грёбаный мир — истина скрыта под слоями лицемерия и лжи.       Он старается не отдаляться от Марка, чтобы не потеряться. Хотя здесь это правда было сложно сделать, но лучше уж держаться поближе к спасательному кругу, чем утонуть. Марк был именно таким, и Донхек не понимал его стремления помочь.       Марк оборачивается через плечо.       — Я начал, когда стали давать сигареты за работу. Даже не знаю, зачем. Просто. Занимает руки, мысли… — он прерывается, видя мужчин, с которыми он обычно работал. — Привет. Это Донхек, он поможет мне тут. Можете давать нам на одного, — говорит он про «зарплату». Парни лишь пожимают плечами, пропуская их.       — Сегодня мы красим стены, — говорит он деловито, оттопыривая пластиковую крышку с ведра. Нежно-лимонная краска с чудным ароматом аммиака. — Проще простого, верно? Просто делай это, — он вручает Донхеку валик на короткой ручке. — Я буду делать это крупно и чуть небрежно, а ты смотри, чтобы не было пробелов и получше проходись рядом с окнами, — просит Марк. — Договорились?       — Договорились, — кивает Донхек. Стены красить он умеет, в его квартире когда-то произошел ремонт, и Хек вызвался добровольцем. Но сейчас он делает это для того, чтобы занять свое бесконечно долгое время в стенах этой психушки. Даже от усердия высовывает кончик языка, внимательно высматривая даже самые мелкие пробелы. Неудачный это цвет, слепит слишком, совсем неуравновешенный. Но может так и должно быть? Чтобы всем показать, кто красил стены здесь и для чего.       С Марком даже простая покраска стен была не такой уж скучной. Донхек не пытался влезть в его личное пространство и не заводил разговор — просто смотрел, то на чужие руки, то на профиль. Интересно, почему Марк решил расстаться со своей жизнью? Может его бросила девушка? Или за сердцем была история более болезненная? Донхек не хочет спрашивать, потому что тогда придется рассказывать о себе, а он предпочел бы остаться инкогнито. Имени Марку хватит пока что, дальше они разберутся.       Марк забывается в своих мыслях, словно он в этой пустой палате совсем один. Лоб Ли уже поблескивает от испарины. Он иногда смачивает языком пересохшие губы, а иногда бросает на Донхека взгляд.       — Что? — он немного усмехается, опуская руки, чтобы передохнуть. Донхек посматривал на него, и взгляд у него был ощутимый. Но не неприятный. — Ты хочешь спросить что-то, — не вопрос — констатация факта. — Не стесняйся, в этом… просто нет смысла.       — Как вопрос назреет, тогда и спрошу, — фыркает Донхек, буквально пойманный за руку. Он больше не станет смотреть на Марка, если тот не попросит. Стесняться ему нечего, а банальный интерес он не хочет распылять налево и направо.       Только если вечером решит поговорить, потому что с приходом темноты становится совсем уж боязно. Донхек никогда не боялся темноты, только того, что в ней скрывается. В ней были и сомнения, и невыполненные обещания, и всепоглощающий ужас. Все здесь давило на него, желая, чтобы Донхек просто бесследно исчез.       — Из-за чего ты сюда попал? — все же тихо спрашивает он, забираясь на свою койку с ногами. Тусклая лампочка освещает палату, а за окном стоит выжигающая мгла, и значит, что скоро придет медсестра с чудо таблетками.       Марк ложится на спину и кладет руки за голову. Воздух тут был затхлый, пахло таблетками и безысходностью. Он косится на Донхека, на его пушистые волосы, кожу прекрасного цвета. Донхеку здесь не место. У него есть будущее. Марк уверен.       Он вздыхает, вспоминая это: крошечная пропитая квартира, звон бутылок, грязный хрюкающий смех. Ежедневно, из года в год. Сколько Марк себя помнил, он жил в этом. Мама говорила, что любит. Целовала в макушку и отправляла в школу каждое утро, чтобы вечером снова напиться и лечь спать. Отца у него никогда не было. Сил заботиться о матери тоже. Однажды все накопленное таки вылилось наружу: еды дома не было третий день, а школьная столовая уже не давала в долг. Было много людей. У них дома всегда было много людей. Марк устал. Он помнит только то, как твердил это, оставляя на себе порезы снова и снова. Ли делал это раньше, только вот сейчас упустил момент, когда они стали совсем глубокими.       — Знаешь, — он выдыхает, смотря на свои руки, исполосованные шрамами. — Когда ты ребенок, тебе хочется либо всем помочь, либо исчезнуть. Я не мог помочь, и у меня оставался один выход: просто не мешаться и не быть обузой, — закончив, Марк довольно бодро садится.       Его мать умерла пару месяцев назад. Он не знает, жаль ли ему. Марк до сих пор помнит каждый из ужасных вечеров, наполненных бессонницей и головной болью. Наверное, ему все-таки не жаль.       — Я не буду заставлять тебя рассказывать, но если хочешь, ты можешь поделиться своей историей тоже, — говорит Марк, складывая ноги по-турецки.       Донхек долго обдумывает слова Марка, проникаясь к нему каким-то состраданием. Наверное, если бы у него была хорошая семья, то все сложилось бы иначе. Они бы не встретились, и Донхек бы умер здесь в первый день, а потом и во второй, и в третий…       — У меня нет истории, — пожимает плечами Донхек, лёгким движением закатывая рукав свободной рубашки и показывая шрам. Совсем свежий, розовый, длинный и глубокий, словно Донхек хотел прорезать руку насквозь. В остальном кожа чистая, а значит, он никогда не забавлялся с острыми предметами. — Я просто захотел. Как видишь, не слишком удачно.       Донхек думает, что его не зря сюда пихнули — он ведь псих, откровенно больной и неправильный мальчик, который сделал это просто так.       — Думаю, мне просто надоело. А чтобы перейти на новый уровень нужно чем-то жертвовать, — все же добавляет он, скрывая свою кожу рукавом.       Марк задерживает взгляд на его шраме и поджимает губы. Он смотрит в глаза Донхеку.       Он не знает, жаль ли ему Донхека. Марк не знает, способен ли он вообще что-то чувствовать.       — Не мне тебя учить, — говорит Марк с досадой. — Если бы мы встретились в другой жизни, я бы сказал что-то вроде того, что жизнь прекрасна и все такое но, — он усмехается и задирает голову. — Мы здесь. Два школьника, которым просто надоело. И мы скорее умрем здесь, чем где-то еще в этой жизни.