Восстать из пепла

Зеркала врали. Всегда врали зеркала. Роза Уизли обдумывала, рассматривала эту мысль со всех сторон, словно собственное отражение; и мысль, и отражение внушали такую горечь, что все остальное на миг приобретало вид такой неважный и ничтожный, словно ничего хорошего в мире не существовало совсем. Что стало с ней, красавицей и умницей Розой Уизли? Куда подевались отточенные до идеала манеры, куда запропастилась обворожительная улыбка, красота, в конце концов?! Манеры поглотили злоба да внутренняя разруха; тяга очаровывать людей улыбкой исчезла с добродушием, изображать которое уже не было смысла; безупречность волос, блеск глаз и милый румянец отняло, конечно же, материнство. О последней потере Роза не жалела. Теодора была единственным существом, любившим ее беззаветно и искренне. В этой войне, в этом ужасном подпольном положении, лишь дочь лечила забытую всеми Розу. Она отвернулась от зеркала, борясь с желанием накрыть его плотной тканью, или, на худой конец, разбить, и проскользнула к детской кроватке. Родители занимались делами Ордена Феникса, тощавшего день ото дня, и время коротких встреч они едва ли успевали обмолвиться с дочерью несколькими словами. Все новости она узнавала разве что от бабушки Молли и дедушки Артура, с которыми вынужденно жила в старой "Норе" вместе с невеждой Роксаной. Члены Ордена исправно заваливались к ним с разными бумагами и отчетами, заколдованными от посторонних глаз (а ее, Розы, глаза, именно к таким и причислялись), и толку от их сурового молчания совершенно не было. После похищения Лили многое, слишком многое изменилось в Ордене. Кто-то упоминал о пытках и том, что Гарри Поттер сходит с ума от горя; качали головами, с умным видом рассуждая, что лидер не должен вести себя так расхлябано. Но таких находились единицы. Тео промурлыкала что-то во сне, и Роза улыбнулась. Дочь не имела никакого с нею сходства, кроме скупой россыпи веснушек на щеках и карих глаз; светлые малфоевские волосы, такие же бровки, почти незаметные на белом личике, тонкие губы. С самого рождения девочка выслушивала похвалы, которых не понимала: все, кто имел толк в детях, наперебой твердили, что маленькая Тео очень красива. Да Роза и сама это прекрасно знала. — Для матери ее дети всегда красивее всех на свете, — сказала Джинни Поттер в то Рождество у Малфоев, покачивая внучатую племянницу. Тисканье с девочкой поглощало миссис Поттер с головой — она часто любовалась ею и не спускала с рук, но тайком, чтобы никто об этом не узнал. В особенности — Лили. — Но твоя дочь красива совершенно объективно, — поправилась она, поправляя светлые вихры на головке спящего ребенка. — Я редко видела таких младенцев. — Кого, например? — спросила Роза. Она порядком измоталась за этот месяц и не скрывала этого при тетке, как при миссис Малфой — чтобы не дать последней повода приблизиться к Тео. Джинни опустила взгляд и с едва заметной улыбкой проговорила: — Лили. До сих пор помню, как практикантки в Мунго прыгали перед ней на задних лапках. Роза открыто скривилась: — Вы ведь никогда не скажете ей об этом, верно? Та коротко дернулась и отвела взгляд. — Она и сама это знает. Кроме того, рано или поздно Лили найдет человека, который будет говорить ей, как она прекрасна, каждый день. — «Прекрасна»? — переспросила Роза, тихонько и зло фыркнув. — Лично я не нахожу в ней ничего прекрасного. Ни единой выразительной черты в лице, сплошная серость, ни даже длинных ног, например, как у меня. — Ты ослеплена своей неприязнью. — Как раз-таки нет! — воскликнула Роза, но, заметив приподнятые брови тетушки, притихла. — Я рассуждаю совершенно объективно. Как зеркало. — Зеркала врут, — устало отозвалась Джинни. — Никогда не верь зеркалам. Верь глазам, которые любят. Роза долго-долго прокручивала в голове слова тети, но не могла, как ни силилась, найти им объяснение. Внизу раздались голоса. Уизли настороженно застыла у приоткрытой двери. Шаги. Не громкий, но требовательный стук. — Какие гости пожаловали в нашу скромную обитель, — произнесла она с театральной манерностью. Скорпиус снял плащ и повесил на старинный крючок, которому следовало зарезервировать место в музее раритетов. — Здравствуй, — сухо, чуть склонив голову, произнес он, не спуская, однако, взгляда с детской кроватки. — Как твои дела? Роза скривилась: — Не притворяйся, будто тебе интересны серые будни одинокой матери. — Как ее здоровье? — Малфой проигнорировал выпад и немного боязно склонился над дочерью. — Она выглядит здоровой. Мама интересовалась, не нужно ли ей что-нибудь. — Она здорова. Передай миссис Малфой, что мать Теодоры в состоянии обеспечить своей дочери надлежащие уход и заботу. В крайнем случае, могу прилепить письменное заверение тебе на лоб. — Я просто беспокоюсь о дочери. Ты прекрасно осведомлена, что во младенчестве я перенес множество заболеваний… — О, ладно, — съязвила Роза, — я все поняла, только не зуди, пожалуйста. Мне тошно от одного твоего вида. Она молча наблюдала за тем, как он смотрит на Тео. Не говорила, не напоминала о том, что полгода назад Малфой отказался от ее дочери, почти отшвырнул от себя, потому что та была единственным доказательством измены его дорогой Лили. Виноватой же осталась она, подлая и падшая Роза Уизли. Словно она хотела в один прекрасный день проснуться рядом с Малфоем! Словно ради ночи, которой и не помнила, она отказалась бы от желанной карьеры целителя! Лили, проклятая Джезабель Лестрейндж, совершала вещи и похуже. Только ей никто и слова дурного не сказал. Но Роза старалась забыть об этом — кипеть в собственной ненависти ей уже надоело. — Позавчера заходил дядя Билл, — начала она издалека. — По нему словно табун гиппогрифов пробежался. Это правда, что… — Малфой быстро обернулся и посмотрел на нее затравленным взглядом. — То, что он сказал о задумке Лестрейнджа? — Орден сделает все, что в его силах, — глухо, уставившись в стену, проговорил Скорпиус. — Вам точно ничего не нужно? В нынешних условиях трудно приобрести какие-либо товары, я мог бы… — Ничего не нужно. — Хорошо. Тогда я… Малфой надел плащ, бросил прощальный взгляд в сторону дочери и… — Подожди. Он обернулся и посмотрел на нее удивленно. Не так, как когда суровый отец поведал о том, что Роза ждет от него ребенка. — Когда ты придешь в следующий раз? — Как только смогу, — ответил он. В его голосе появилось нечто уверенное. Он ушел, попрощавшись, и Роза закрыла за ним дверь. Что ж, хоть кому-то на них не наплевать. * * * Лишь заслышав женский смех, доносящийся из покоев Лестрейнджа, Лили спряталась в темном углу за колонной. Дверь распахнулась, и вышла неотесанного вида рыжеволосая женщина в небрежно накинутом на обтягивающую майку летнем плаще, с растрепанной прической, густо подведенными глазами и накрашенными губами. Кажется, ее звали Жозефина. — Прощай, любовь моя, — с вызывающим кокетством она послала воздушный поцелуй в распахнутую дверь, и та захлопнулась за ней. Лили наблюдала, не отводя взгляда, полностью уверенная в состоятельности своего укрытия. Она помнила эту даму — та ведь являлась единственной женщиной, входившей и выходившей от Лестрейнджа больше одного раза. Точнее говоря, она бывала у него каждую неделю. Остальных, не менее вызывающих и косо глядящих на нее, она, Лили, больше не видела. Жозефина, мурлыча что-то себе под нос и цокая каблуками, скрылась в соседнем холле. Всякий раз глядя на эту женщину, Лили вспоминала Шанель де Люмьер с ее дрянным кокетством, загримированным под непорочную порядочность. Не то что бы ей нравилось находиться в непосредственной близости от Лестрейнджа, но кто виноват, что именно отсюда открывается лучший вид на морской горизонт, кажущийся таким близким? Но рукой до него все равно не дотянуться, не дотронуться до неба, не запустить пальцы в плещущиеся волны... Лили вздохнула и горько провела рукой по волосам. Как ей не хватало жизни и свободы! Как ей не хватало... всего! Жара в груди, мурашек на коже, вызванных чем угодно, но не страхом, дрожи на кончиках пальцев... Всего, от чего остались только осколки жалящих воспоминаний! Сама того не замечая, Лили двинулась вперед и столкнулась нос к носу с Магнусом Лестрейнджем. Ее застывший в мгновенном изумлении взгляд он встретил очередной усмешкой. Лили поморщилась. Она была готова поклясться, что кожей ощущает витавший в воздухе запах чего-то грязного и порочного. — Гуляешь? — поинтересовался Магнус. — Проходила мимо, — скупо отозвалась она. Его губы растянулись в улыбке. На вид Лестрейндж был никак не старше сорока пяти лет, и, скорее всего, не превосходил по возрасту отца Лили или дядю Рона. Однако на холеном, ухоженном лице — ни следа морщин и усталости, а в волосах — ни нити седины. К тому же — к неудовольствию Лили — высокий, одного роста с Сириусом, и, кажется, крепкий. Но не это, совсем не это заставляло руки сжиматься в кулаки, а глаза с лихорадочным выжиданием наблюдать за его движениями. Она не доверяла ему. — Боишься меня? Он чуть приподнял брови и смерил ее таким взглядом, словно оценивал товар в магазине. — Ничуть. — Врешь. Я всегда чувствую ложь. — Тогда ты должен чувствовать, что ложь — это духи женщины, которая вышла из твоей комнаты, — язвительно, как и всегда, ответила Лили. — Она не любит тебя, да ты и сам это прекрасно знаешь. — Ее любовь мне ни к чему — я покупаю ее тело. — Не сводя с нее взгляда, он сжал ее запястье. Лили дернулась, но Магнус не отпускал и презрительно игнорировал все ее попытки вырваться. — Любовь придумана глупцами, пытающимися оправдать желание. Я не вижу ничего постыдного в исполнении потребности, которую... — он прищурился, словно уцепившись за мелькнувшую в ее глазах мысль, — которую скрывают лишь глупцы-чистоплюи. — Человек не человек, если его никто не любит. Ей удалось высвободить руку из его хватки — и то, мелькнуло подозрение, потому, что он это позволил. — И ты считаешь, что, благодаря этому несуществующему чувству, ты — лучший человек, чем я? — Нет. Я лучший человек, чем ты, но не из-за этого. Ты — злой и жестокий. — С чего подобные выводы, дорогуша? — Я не слепая. — Очень интересно. Твое мнение о моей дражайшей нелюбимой сестре нисколько не удивило меня — Джезабель всегда отличалась довольно… буйным нравом и истеричностью поверженной хищницы. Я же не виновен ни в одном твоем несчастье, начинания от легендарного Турнира Двенадцати волшебников и заканчивая проклятием Витиума. Я не привнес в твою жизнь ничего дурного. — Ты держишь меня взаперти. — Это твоя собственная идея, — заметил Лестрейндж. — Я лишь нашел для себя выгодную сторону и принял условия. Припоминаю, что здесь, под защитой замка, с тобой не свершилось и толики дурного. «Еще случится. Я чувствую. Все впереди». Магнус приподнял брови и усмехнулся. — Пожалуй, припомню тебе эту мысль чуть позже. Сейчас нам пора прогуляться. По замку, разумеется, если ты не хочешь оказаться мертвой лишь выйдя за его порог. Тебе непременно стоит побывать в одном месте. — Я иду к себе, — сухо сказала Лили. — Нет. К себе ты не идешь. — Я не спрашивала твоего мнения. — Я не спрашивал твоего. Он схватил ее под руку, обращая на ее попытки выбраться внимания меньше, чем на жужжащих у уха мелких мошек. Лили шипела, изворачивалась, чувствуя тупые судороги сопротивления внутри, но рука, державшая ее, вцепилась так крепко и так сильна оказалась в сравнении с ней, что и каменные тиски стоило счесть выгодным соперником. — Не противься, — сказал Магнус сухо. — Сила всегда подчиняет слабость и берет свое. Если тебе так хочется продолжить выпячиваться в совершенно глупой попытке показать свой нрав, я пойду на сделку. — Я не слабая! — процедила Лили с горечью и жаркой злобой одновременно. — Не слабая, ясно? — Как скажешь, но это я веду тебя вперед, словно дикую бессильную зверушку, а не наоборот. Не хочешь по-хорошему? — Лестрейндж резко остановился и грубо притянул ее к себе. Они находились так близко, что при желании, которого у Лили, например, не было, могли услышать дыхание друг друга. Запах, проклятый запах грязи и падали не сошел с него до сих пор, и она почувствовала отвращение — еще и оттого, что при этой гадостной принудительной близости он не отпускал ее и смотрел ей в глаза: жестко, подчинительно, словно имел на это право. — Будем по-плохому. Завтра я поставлю надежную охрану у подземелий, и ты лишишься возможности навещать и подкармливать своих маленьких друзей. Итак, что ты выбираешь? Магнус Лестрейндж никогда не походил на человека, угрожавшего бы просто так. Сириус говорил, что он бесталанный дуэлянт, но пустозвоном ни разу не назвал. Человек, не имеющий особой силы, учится располагать умом и хитростью. Он не бросит слов на ветер хотя бы ради того, чтобы доказать свою власть. — Идем, — с деревянным лицом ответила Лили. Ее отпустили. Он нашел ее слабое место и теперь так просто от него не отделается. Он станет его использовать. Шли они в молчании. Лили почему-то казалось, что лучше бы он спорил с ней, доходя до новых угроз и шантажа, чем безмолствовал всю дорогу. Молчание редко приводило к чему-то хорошему, но в случае с Магнусом Лестрейнджем это «редко» сменялось на «никогда». Он молчал, как рыба, хранил дурацкий секрет ее пребывания здесь, и что же? Она не может спать, она беззащитна перед ним даже с палочкой! Впереди ждало что-то темное, страшное, мутное и необъятное, как пелена в глазах после затяжного сна — и все благодаря ему, Магнусу Лестрейнджу! Глядя ему в спину, Лили страстно пожелала метнуть в него проклятие. И тут ее осенило. От неожиданности она забыла, как идти. Если убить его, убить сейчас, то чары спадут… Палочка словно призывно дернулась в кармашке под складками платья… — Никогда не думал, что ты сможешь превзойти пределы собственной глупости, — донесся ледяной, насмешливый и острый голос Магнуса, который и не подумал остановиться. — Позволь поделиться моим собственным видением данной ситуации. Как только Убивающее заклятие коснется моей спины — забыл сказать, нападение сзади весьма благородный поступок! — тебя, глупую девочку, которая до сих пор ничему не научилась, атакует сотня моих крайне недовольных людей. Поверь мне, дорогуша, за два месяца пребывания в этом замке ты успела завести себе достаточно врагов. Стоит мне погибнуть, неуправляемая толпа оставит от тебя мокрое место. И то не факт. Лили ответила язвительно, скрывая досаду: — Даже если так, я погибну счастливой, зная, что ты отправился в ад раньше. Лестрейндж обернулся: — Вариант, что твое заклятие не причинит мне вреда вовсе, ты не рассматриваешь? Не так легко убить человека. Даже решись ты использовать Аваду Кедавру, не факт, что она в состоянии погубить меня. — Ты недооцениваешь мою ненависть. — За что тебе меня ненавидеть? — притворился, что удивился, Лестрейндж. С его лица не сходила дурацкая надменная и в то же время снисходительная улыбка. — За то, что ежедневно читаешь в газетах? За портрет, созданный глупцами-писаками, зарабатывающими себе на хлеб второсортными статейками? — За то, какой ты есть. Тебе нравится изображать из себя праведника, но я не слепа и вижу, кто ты на самом деле. Убийца. Он вновь усмехнулся и смерил ее взглядом. Коротким. Надменным. Оценивающим. — Возможно, это удивит тебя, но за всю свою жизнь я не убил и единого человека. Лили отпрянула. — За тебя убивают другие. Твои шестерки, готовые на все, чтобы выслужиться перед тобой за лишний кусок мяса. — Да, — просто согласился он. — Сделай одолжение, побудь умной девочкой хотя бы время и не озвучивай эту мысль при них. — Пусти меня! — зашипела Лили ответом на хватку — он больно сжал ее запястье. Даже разум — и тот сдался, подкидывая безумную и заманчивую мысль о палочке. — Уберись! Не смей прикасаться ко мне! Пусти! — Как только посчитаю нужным, — хмыкнул он. И, непонятно какими мыслями руководствуясь, отпустил ее. Лили ударила его по лицу. Лестрейндж скривился, повел бровью и продолжил свой путь. Лили замерла, с остывшим от ярости сердцем глядя ему вслед. Он спускал ей многое из того, чего не простили бы отдельно взятые члены семьи, но чтобы это... Внезапно она осознала. За все время пребывания здесь с ней могло произойти что угодно — абсолютно что угодно! Если бы он захотел поквитаться с ней, отомстить, как мстят все злодеи тем, кто им неугоден, Непреложный обет не остановил бы его. Они остановились подле двустворчатой двери, ведущей в запретный холл третьего этажа. Массивные рыцарские доспехи склонились перед Лестрейнджем в почтительном лязганье. — Мы рады видеть вас, хозяин, — бездушно и хрипло пробасили они. Лили покосилась на них с мрачной враждебностью. — Они обидели тебя? — поинтересовался Лестрейндж будто без интереса. След от пощечины розовел на немолодом лице. Лили не ответила. Жаловаться, переживать заново то чувство загнанности, страха и унижения, когда они гоняли ее по замку в тот раз, когда она забыла палочку! Доставлять ему такое удовольствие? Лестрейндж повернулся к притихшим доспехам. — Мисс Поттер имеет честь быть нашей гостьей, — произнес он безо всякого укора и более того — без намека на какие бы то ни было чувства в принципе. — В ваши обязанности входит неукоснительное следование установленными правилами и поддержание в замке порядка. У нашей гостьи, тем временем, сложилось впечатление, что вы лишь клоуны с магловской ярмарки. Доспехи не успели даже возразить — да и вряд ли они осмелились бы — когда Лестрейндж взмахнул палочкой, и на гладь мраморного пола высыпались две кучки пепла. — С сегодняшнего дня на их место встанут доверенные люди. — Доверенные люди — это тактичное название шестерок? — Ты слишком много дерзишь. Как, впрочем, и моя сестра в детстве. Мы некоторое время проживали в доме нашей тетушки Нарциссы и ее мужа — родителей известного тебе мистера Малфоя. Я в те времена был мал, но обладал довольно завидной способностью запоминать вещи, которые могли бы пригодиться в будущем. К сожалению, Джезабель — нет. Старший Малфой отличался особым неприятием к недисциплинированности и наказывал арестами за малейшие поползновения в сторону установленных в доме правил, перед каждым завтраком он неизменно предупреждал нас: каждому воздается по его дерзновенности. Джезабель же только и умела, что раскрывать рот по всякому поводу и гримасничать перед каждым, кто неправильно посмотрел на нее. Лестрейндж замолчал и приставил палочку к скважине. Ищ нее витиеватой струей полилось голубое свечение, оно оплело его руку, и, впившись в запястье невидимыми зубами, растворилось. — И что же? — опомнилась Лили. Юная Лестрейндж виделась ей похожей на Роксану: сумасбродной, противной и донельзя высокомерной. — Какова мораль истории? — Каждому воздается по его дерзновенности. Помни это. Глодеус фатум! Лили моргнула и на миг ввела себя в заблуждение мыслью, что ей померещилось: дверь, секунду назад казавшаяся незапертой, была укрыта за толстыми цепями с замком. Лестрейндж произнес нечто непонятное нараспев, и защита с глухим брязганьем рухнули. Запретная территория. Что эта семейка так отчаянно берегла? Или — охраняла? Сокровища, несметные богатства, старинные реликвии? Что бы там ни было, сохранность неизвестного так волновала Лестрейнджа, что сосредоточенность потеснила с его лица маску надменной холодности. Дверь распахнулась, и на Лили налетел гнилостный и сладковатый запах древности. Впереди зияла тьма. — Добро пожаловать в Галерею пророчеств. Лестрейндж протянул ей руку, но Лили, не взглянув на него, гордо, едва ли не задрав подбородок, шагнула во мрак. Они оказались в огромном помещении, похожем серостью своих стен на исполинскую паутину паука-гиганта. На кратчайший миг на Лили нашло чувство, будто стены наваливаются на нее со всех сторон, вплетаясь невесомыми нитями своего не столько страшного, сколько запугивающего хаоса, под кожу. Здесь пахло древностью и, подсказало внутри испуганным голосом, смертью. Лестрейндж коснулся обтянутой паутиной, словно одеялом, стены, и брезгливо отряхнулся. И тут словно кто-то могущественный и скрытый от глаз щелкнул пальцами: все вокруг преобразилось. Запылали живыми всполохами огня свечи на бронзовых люстрах; загорелись хищно вдали огненные языки камина. Свет разоблачил слезающие с потолка и стен, словно клочья кожи, слои паутины; яркие помпезные гравюры потолка, от одного взгляда на которые рябило в глазах; атмосферу общего пафосного великолепия, так кстати напомнившую Лили о семействе Малфоев. — Почему вход сюда закрыт? — Любопытство и изумление вели ее по залу, как заколдованную. — И где эти самые пророчества? Сгнили от старости? — У тебя перед глазами. Лили проигнорировала его насмешку, осмотрелась и повернулась к нему. — Картины? — вымолвила она. — Картины — это пророчества? Их здесь было великое множество. Похожие на окна, квадратные и прямоугольные, они были развешаны по стенам на протяжении всей этой необъятной комнаты. — Маленькие хрустальные шарики — слишком банально? — поинтересовалась Лили не без ехидства. — Экстравагантность во всем свойственна знати. Заезженная тривиальность — удел семей, подобных твоей. Поттеры всегда слыли отшельниками, несмотря на чистоту крови, но, стоило им породниться с... — змеиные губы скривились, — маглами, они и вовсе потеряли вес в приличном обществе. — Зато мы не ходячий справочник по психическим заболеваниям. Лили подступила к первой картине в витиеватой золотой раме. Это был портрет немолодого мужчины с жескими, резко очерченными чертами лица и пышными каштановыми усами. Что удивительно для произведений магического происхождения, он сохранял неподвижность. — Геральт Лестрейндж, один из первых людей моего рода, — сказал Магнус, не посмотрев на далекого предка. — Француз чистой крови. Прибыл в Англию и женился на коренной англичанке из рода Берк, к нынешнему времени пришедшему в упадок. Славился как умелый дипломат, нетерпимый к маглорожденным. К пятидесяти годам передал почтенное место в Визенгамоте старшему сыну и провел остаток жизни в... некотором беспокойстве. — В беспокойстве? — приподняла брови Лили. Во взгляде туманных серых глаз, показалось ей, было что-то нездоровое. — Сошел с ума, увидев твою сестру во сне? Лестрейндж хмыкнул: — Его случай оказался не настолько запущенным. Катерина Берк, упомянутая жена-англичанка, отличалась несколько болезненной привязанностью к темным искусствам. Согласно имеющимся скудным фактам, Катерина так сильно привязала его к себе, что он позволил ей практиковать на себе весьма неприятные ритуалы. В конце концов, один из них свел его с ума. К счастью, к тому моменту у них имелось достаточно наследников, не давших роду Лестрейнджей угаснуть. "К счастью, — повторила Лили про себя. — Ага, вот уж счастья привалило". — Что делает ее пророческой? — Катерина Лестрейндж написала этот портрет задолго до знакомства со своим мужем. Безумие в его глазах…— Магнус приблизился, прикоснулся средним пальцем, на котором Лили отметила незнакомый перстень с темным камнем, к раме. — Никому из его приближенных и в голову бы не пришло, что он окончит свой век в безумии, запертый в башне посреди моря и умирающий от голода. Лили смотрела на него с мыслью, что нисколько не верит в пророческие способности далекой темной ведьмы. Хотя волшебный мир был перенасыщен неуемной верой во всяческие предсказания и глупой уверенностью в состоятельности различных примет, она склонялась к здравому скептицизму. Единственной пророчицей, которую ей удалось повидать на своем веку, являлась чудаковатая Сивилла Трелони, в способностях которой не сомневались только первокурсники и Аргус Филч: первые — по наивности, второй — потому что однажды, ходили слухи, профессор Трелони узрела в его будущем новую полированную швабру. — Разумеется, — тем временем повернулся к Лили Магнус, — будь эта женщина мошенницей, мои предки не отвели бы целый этаж главного семейного замка под именную галерею. Катерина была величайшей колдуньей. Она слыла весьма эксцентричной женщиной. Жадность до славы, однако, в ее грехах не числилась. Все картины, представленные здесь, создавались более двадцати лет, и каждая из них проносила свои туманные символы сквозь поколения. Лили приподняла бровь, воздерживаясь от комментариев. — Твоя открытая ирония ставит меня в неловкое положение, — заметил он с обычным равнодушием. Не существовало для Лестрейнджа неудобных положений — ему на все было наплевать. — Считаешь себя достойной насмехаться над историей самой древней фамилии? — Твоя фамилия далеко не самая древняя, — едко сказала Лили. Ей не нравился этот замок, ей не нравился Лестрейндж и вся эта демонстративная помпезность, режущая глаз. Дом Блэков внушал гораздо большее умиротворение: простой, но не скромный, с умеренно дорогим интерьером и стилем прошлых лет. Лестрейнджи, как и Малфои, в сравнении с Блэками походили на богатеньких выпендрежников. — Смешно, что все вы кичитесь своими богатствами и в то же время без сомнений показываете, что идете на поводу у какой-то старой перечницы. Она двинулась к следующей картине и обернулась на неожиданное молчание. Он застыл за ее спиной и смотрел на нее. И улыбался. — Несмотря на то, что мои чувства к особям женского пола ограничиваются пренебрежением, должен признать… к тебе, дорогуша, я испытываю жалость. — С чего это? — Судьба играет тобой, как того хочет. Ты, несомненно, считаешь это дерганье за нитки благой участью, испытанием, ниспосланным Мерлином, но на деле это лишь плата за твою глупость и твое высокомерие. К тебе снизошло множество знаков, уловив суть которых ты сумела бы отдалить свою участь. Ты пренебрегла подачками и попалась в ловушку. А теперь ответь, каково это: чувствовать, что когти самой Смерти сжимаются вокруг твоего горла? — Тогда и ты мне ответь, каково, словно старая бабка, верить в пророчества и знать, что родная сестра желает твоей смерти? Лестрейндж не ответил. Это не значило, что она уязвила его. Это не значило абсолютно ничего хорошего. Следующая картина пылала красным — огонь, всюду огонь, словно неведомая Катерина Лестрейндж возводила на холсте сам ад. Надпись внизу гласила: «Огонь — смерть». — Катерина предсказала изобретение моим далеким предком заклинания Адского огня. Дариас Лестрейндж создал сенсацию, но, к сожалению, не успел насладиться славой, погибнув от собственного изобретения. — Изобрести контр-заклинание он забыл? — Его изобретение в принципе не входило в планы Дариаса. С помощью Адского огня он планировал сжечь соседние магловские деревеньки дотла. — На нее посмотрели презрительно, словно ненавидя само ее предположение. — Останавливать мор, который усеет землю прахом простецов? Он без колебаний сжег бы первого, кто осмелился на такое жалкое предложение. — И в итоге сгорел сам. Умно, ничего не скажешь. Поделом ему. Лили уже не задумывалась, правдивы ли эти пророчества или нет. Ноги несли ее дальше, мимо множества изображений и двуликих надписей, неподвижных лиц с искрами психических отклонений в глазах. — Ожерелье из голубых топазов задушило младшего наследника семьи чуть более ста пятидесяти лет назад. — На грязно-белом холсте изображалась толстая петля с потемневшими каплями крови. На следующей картине — глянцево-черный мрамор, мрачно вырисовывающийся на фоне полутемного вечернего неба. — Семейная усыпальница, разрушенная и разграбленная маглами. «Это высосано из пальца — неужели мне одной очевидно? Неужели за годы поклонения сумасшедшей старухе никому и в голову не пришло, что это муть? Картины могут значить что угодно. А безумцы, — Лили взглянула на Лестрейнджа, увидев выплывшее из воспоминаний лицо его сестры, — безумцы видят то, во что верят». Лили больше не следовала за Магнусом, устав слушать его полубезумные разглагольствования, и прошла мимо большей части картин, даже не взглянув на них. Последние три творения Катерины, занимавшие место поодаль от других, заметно отличались от тех, что она увидела ранее: неаккуратные, смазанные в контурах и почти сюрреалистичные, они словно рисовались второпях, дрожащими пальцами, едва удерживающими кисточку. Лили застыла, на один короткий и незаметный миг почувствовав, как охватывает внутренности лютый нещадный холод. Она прошла мимо одной картины — рука, тянущаяся из земли к небу; мимо другой — меч, сверкающий рубинами на рукоятке, — и остановилась, не моргая, рядом с третьей картиной. Джезабель Лестрейндж ухмылялась ей. «Еще посмотрим, кто кого, — подумала Лили. — А там еще что?». Думая, что ей показалось, Лили приблизилась. Показалось ли? За спинами Лестрейндж вырисовывались странные расплывчатые, словно размазанные пальцем, тени. Три тени. И только сейчас Лили уловила в белом, остроскулом, чересчур грубом лице не одну обыкновенную для нее испепеляющую злобу, но и… — Это все? — произнесла она вслух, явственно слыша шаги Магнуса за спиной. Тот не удостоил ее взглядом. — Дар пророчицы не смог задержать смерть Катерины. Она умерла от драконьей оспы, выводя последний штрих. Палец с перстнем указал на крохотный круг в углу. — Никто из твоей семьи так и не подумал, что все это — лишь галлюцинации старой ведьмы? Лестрейндж оторвался от непонятного знака и посмотрел ей в глаза. Недобрый промельк. Скрип зубов. — Однажды ты поплатишься за все свои дерзости, — медленно, манерно произнес он. — Помнится, я слышала что-то похожее от твоей сестры. Сказывается семейное сходство? Взгляд ее неожиданно натолкнулся на противоположную стену. Над исписанным именами гобеленом сияла надпись: «Огнем и водой». Лили, смутно перебирая обрывки прошлого, пересекла галерею и остановилась напротив имени Арфанга Лестрейнджа. Семейное древо Лестрейнджей походило на семейное древо Блэков: те же раскинувшиеся во все стороны грузные ветви с гроздьями имен, те же беспорядочные переплетения; выжженных дыр, правда, совсем не было. Сзади донесся голос Магнуса Лестрейнджа: — Кстати говоря о семейном сходстве. В те времена, когда моя сестра еще не погрязла в безумии, ее крайне беспокоила возможность наследования семейного имущества кем-то другим, кроме нее. Меня, по типичной женской неразумности, она не сочла достойным конкурентом. Джезабель наняла знакомого проныру из Лютного переулка, рассчитывая быть в курсе событий, происходящих в моей жизни, в особенности, — он ухмыльнулся, — событий личного характера. Сестренка боялась, что я надумаю жениться на одной немолодой чистокровной леди и обзавестись наследниками. К слову сказать, меня всегда привлекали красавицы-маглы — никогда не встречал созданий более наивных и доверчивых! Одна из них очаровывала меня целый месяц, и я на долгие годы запомнил ее имя — Агнесс. — Что ты хочешь мне рассказать? — холодно спросила Лили, ощутив волну презрения. — Хроника твоих похождений меня не интересует. — Всего лишь то, что спустя долгие годы моя сестра удосужилась взглянуть на семейное древо и обнаружила новое, неизвестное ей имя. Презренной магловское имя на самой юной ветви. Перед глазами проплыло яростное лицо Джезабель. Она бы не оставила в себе свою злобу, она бы вынесла ее на том, кто виновен в ней. — До сих пор ты думала, — уже иным тоном продолжил Лестрейндж, — что Джордж Дэвон погиб от темного заклятия моей сестры лишь потому, что глупым образом оказался не в том месте не в то время. На деле же ему просто… — ухмылка проползла по его лицу, — просто не повезло оказаться моим бастардом. — Ты врешь. Врешь! — Вру? — рассмеялся Лестрейндж. Жестоко, бездушно. Топча память друга, умершего на ее руках. Насмехался. Плевал в могилу. — А как же семейное сходство? Перед глазами все поплыло красками. Она поднесла ладонь ко лбу, прикованная взглядом к Магнусу, к его довольному лицу и глазам. — Как ты смеешь порочить его память?! — взбушевалась, закричала она. — Ты, мерзкое похотливое животное! Ты… ты!.. — У меня нет времени на твои истерики, — махнул ладонью Лестрейндж, словно отгоняя мошкару. — Взгляни на древо, если тебе угодно. — Он схватил ее и поволок за локоть и едва не зашвырнул на пол. — Смотри, смотри сюда! Видишь имя? Видишь? Фред! Я не намерен терпеть ее сегодня. Отведите свою кузину в ее покои. Не забудьте вручить ей тот подарок. Утыкаясь коленями в ледяной пол, Лили заплывшими от слез глазами смотрела перед собой, на имя, так хорошо знакомое. Почти два года назад его вытесали надгробном камне; тогда она еще понимала, как, зачем, почему такое могло произойти? Сейчас она смотрела на это имя, окруженное именами диких Лестрейнджей, и тоже ничего, абсолютно ничего не понимала. Или понимала? Может, от этого и было так больно? Поганая, порочащая друга мысль не отгонялась — ее удерживало застывшее в голове лицо. Болезненное, бледное, обрамленное черными волосами, так непохожее — или похожее? — на лицо Лестрейнджа. Неужели это правда? Она поднялась, пряча от молчаливого кузена лицо. — Он просил передать тебе. Это нашли пару дней назад, когда кто-то пытался прорвать защиту замка. Фред вложил в ее ладонь нечто холодное и оставил одну. Это был ее медальон с фениксом.