Восстать из пепла

Лили и Джордж дружили с самого первого курса. Первого сентября первокурсник Фрэнк Долгопупс, сам того не ведая, совершил единственное в своей жизни доброе дело: сплотил их очередной дурной выходкой, так что вскоре ему пришлось пожалеть о своем самодовольстве и крайней степени пакостности. Джордж всегда отличался некоторой скрытностью. Сначала он, было заметно, с опаской и недоверчивостью относился к дружелюбию Лили, словно втайне считая себя недостойным этого; словно за всю жизнь не нашлось человека, который протянул бы ему руку. Но время шло, и Джордж, сам того не желая, на конец увидел в ней друга. Пожалуй, из всей школы лишь она знала его настоящего: тихий, даже замкнутый для общества, с ней он позволял себе легкомысленно забавляться, выдумывая шуточки над преподавателями и выдавая секреты соседей-слизеринцев. Несмотря на их дружбу и на то, что он обладал множеством талантов, за которые их однокашники продали бы души (исключая его талант превращать в пепелище котлы на зельеварении), за четыре года учебы в школе он так ни разу и не назвал Хогвартс своим домом. Единственным домом для него оставался тот, в котором его ждала мать; дом, в котором он собирался с друзьями-маглами на Рождество. Джордж не любил говорить о своих способностях в волшебстве и ни разу не упоминал о своем отце, не признавая, кажется, что и то, и другое — часть его самого. Знал ли он, кто его отец? Рассказывала ли ему мать и знала ли, что тот не был обычным маглом? И не потому ли Джордж недолюбливал магию — знал, что та досталась ему от нерадивого отца? Почему она раньше замечала их внешнего сходства? Черные волосы, тонкое лицо, светлые глаза… Да как ей в голову могло прийти, что они — родня? Какому здравомыслящему человеку это могло прийти в голову? Голова вскипала от мыслей. Это походило на долгий бессознательный и совершенно пьяный период после сильного удара по голове или падения с метлы. Лестрейндж не просто убила парня, который застал ее не в том месте и не в то время. Она убила своего племянника. Полукровку и незаконного наследника Лестрейнджей. Лили яростно врезала кулаком по столу. И еще. И еще. И затем еще. Боль. Жжение. Ломота в костяшках пальцев. Ну и что? Какая разница? Библиотечные книги равнодушно косились со своих полок. Разве есть им дело до чьего-то горя? Джордж погиб так давно, но горе, горевшее внутри острым лезвием пламени, лишь притупившись, разгоралось вновь. И это никогда не кончится, потому что он не вернется, не вернется назад. Никогда. Все, что осталось от него — память, и та все бледнеет, теряет свою живость, и от полноценных жизненных кадров оставляет одни блеклые ошметки. В памяти всплыл их разговор в Хогсмиде, когда она спросила, какой цвет ему больше нравится. Джордж задумался. Отвел взгляд. И... Она не вспомнила, что он ответил. Не вспомнила! Мы так часто полагаемся на память, находя в ней спасителя, но так же часто забываем, что она может сыграть с нами злую шутку. Она подводит нас, сменяя одно воспоминание другим, меняя суть и помогая смыслу выскальзывать из пальцев. Все произошедшее бесновалось в голове, подобно огромному, обступившему со всех сторон рою пчел. Медальон. Лили до сих пор не разжала пальцев, не посмела выложить его. Она держала его крепко, словно цепляясь за хрупкую ниточку, которая ведет, словно тот сказочный клубок, туда, куда звало его сердце. Сириус. Он был где-то совсем близко. Он не случайно оставил медальон там, где его смогли бы обнаружить: он был доказательством того, что за ней, Лили, явилась помощь. Сириус оставил его с двумя намерениями: пробудить в ней надежду и дать понять Лестрейнджу, что ему недолго осталось радоваться. Опрометчиво. Но разве она на его месте поступила бы иначе? Разве не дала бы понять всеми возможными и невозможными способами, что остывшей надежде пора разгореться вновь? Но с огнем надежды, согревающим забытое, не приласканное сердце, разгоралось разрушительное пламя страха. Он был один, когда его видели в последний раз. Один! Не посмеет ли он для ее спасения кинуться в атаку на замок в одиночку? Он редко, крайне редко выходил из боев серьезно раненым, и волнение за собственную жизнь нанесло бы удар по его самонадеянности. Конечно, все эти мысли запутались в ее голове клубком, который она, словно кошка, пыталась нагнать и распутать. Этакая головоломка, в которой видно начало, но не видно конца... Лишь несколько мыслей она осознавала с четкой ясностью. Первая: Сириус находился где-то рядом и хорошо прятался. Вторая: Лестрейндж знал, что кто-то из ее близких рядом, возможно, даже знал, кто именно. Третья: ей было очень-очень страшно. Из глаз покатили слезы. Не остановить, не заглушить боль и не отключить чувства — только смахивать одну каплю за другой. Она помнила лицо Сириуса до мельчайшей черточки: блеск глаз, когда он смотрел на нее, ухмылку до ушей, молодившую его до того, что казалось, будто он сошел с фотографий своей далекой юности. Пальцы помнили колючесть лица, когда он не брился несколько дней. На волосах уже не осталось его запаха, но Лили не забыла бы его даже находясь в шаге от смерти. Глядя заплывшими глазами, Лили раскрыла ладонь и дрожащими пальцами поднесла к шее медальон. Грядет еще одно восстание. Существовало множество вещей, способных толкнуть человека на дорожку зла. Нелегко найти человека, который сделал бы решающий шаг преднамеренно, полностью осознавая, что его ожидает, скрипя зубами, во тьме. Если бы Лили спросили, почему она стала такой, какая есть сейчас, она бы помедлила с ответом. Почему? Почему мы именно такие, какие есть? Что с таким упорством выскабливает на камнях наших душ малейшие черточки, мельчайшие штрихи портретов? Обстоятельства? Жизненные уроки? Судьба, быть может? Существовало множество вещей, которых делать не стоило. Вещей, которые назвали бы неразумными, не приемлемыми, даже дикими. И большинство из них можно отыскать в библиотеке Лестрейнджей. — Что ты хочешь сделать? — Кэндис смотрела на нее, не мигая. Алекс не перестал жевать свежий тост с сыром, но Лили, тем не менее, видела, что и он не отрывает от нее взгляда. Она знала: ее слова им не понравятся. — Я думаю, что есть заклинания, способные делать человека сильнее, — сказала она спокойно. Сердце отбивало неутешительные ритмы. — Вроде магловских анаболиков, воздействующих на клетки и мышцы. Если использовать одно из таких заклинаний, появится очень маленький шанс побороть всю стражу в замке и Лестрейнджа, в том числе. Алекс и Кэндис задумались. Во тьме клетки их лица выглядели зловеще. — Почему ты думаешь, что у нас получится? — нарушила молчание Кэндис. Она заправила за ухо прядь грязных, спутанных, когда-то светлых волос. — Другого выхода нет. Лишь после смерти Лестрейнджа я смогу выбраться отсюда, но я не смогу убить его в моем нынешнем состоянии. Впрочем, не знаю... Но не хочу полагаться на "авось". — Нужно все обдумать, — объявил Алекс бесстрастно, не сводя с нее карих глаз. Несколько лет назад она бы обомлела от этого его взгляда, порождающего самые невероятные предположения, но сейчас не стала заострять на нем внимание. — Продумать план, обговорить детали... Но все это невозможно, учитывая, что ты проводишь здесь по часу в день и убегаешь на какие-то неизвестные дела. — Это риск, — ответила Лили. — Я не могу проводить с вами много времени. — Ага. Поэтому ты всего лишь подкармливаешь нас, словно мы животные. — То, что вы в клетке, не значит, что вы — животные! Если ты считаешь, что мне живется намного лучше, чем вам, рядом с этими придурками и Лестрейнджем, то... — Хватит вам, — устало остановила Кэндис, заметив, что Алекс открыл рот. — Нам ни к чему словесные перепалки. Так что нам нужно сделать? — Для начала, нужно найти подходящее заклинание, — отозвалась Лили. — В библиотеке книг выше потолка, на то, чтобы разобраться в ней, уйдет несколько дней... Клэр могла бы помочь, но я не стану просить: Лестрейндж пронюхает и сделает ей что-нибудь. — Ты ведь понимаешь, на что идешь? — вдруг спросила Корнер. — Какой риск на себя накликаешь? — Мне надоело просто сидеть и ждать своей участи. Мэтьюсс поглядел на нее искоса: — Разбомби решетку — и дело с концом. — Да, действительно — чего уж проще. Я не стану ничего делать без полной уверенности. — Я полностью уверен, — сказал Алекс с вызовом. — В чем ты уверен? Что, стоит мне взмахнуть палочкой и освободить вас, вы упорхнете на волшебных крыльях в страну единорогов? — Все лучше, чем тухнуть в этом склепе! — выкрикнул он агрессивно, на миг напомнив Лили Альбуса. Чем спокойнее и невозмутимее он себя вел, тем большее негодование вызывали его неожиданные взрывы. Он глядел на нее серьезно и немного зло. — Неужели так сложно помочь? Просто взмахнуть палочкой? Достань нам палочки — и мы сами разберемся! — Во-первых, не кричи на меня. Во-вторых, по-твоему, все так просто? Если бы была возможность, я бы давно вас выпустила! — воскликнула она. Ее голос, полный негодования, эхом разошелся по темнице. Перепады настроения Алекса порядком раздражали ее, но разве можно с этим что-то поделать? Он то спокойно рассиживал у холодной стены, едва ли обращая на что внимание, то срывался на пустом месте. Один Мерлин знал, что за демоны томились в его голове. — Слушайте, — балансируя на грани терпения, сказала Лили, — понимаю, что вы хотите выбраться отсюда, я хочу свободы не меньше вашего. Может, за решеткой сидите вы двое, но в клетке мы с вами втроем. — Так дай мне освободить нас всех! Сейчас этот парень со взъерошенными блеклыми волосами, парень, в глазах которого горела злость и какое-то ненормальное помешательство, меньше всего напоминал Алекса Мэтьюсса. Лили знала, каков он в насмешке, каков — в решительности и даже в угрюмости, помнила, хотя уже и не хотелось, такого Алекса Мэтьюсса, который много лет назад сводил ее с ума. Но злость… — Ты думаешь, что все так просто! — Она приблизилась к прутьям решетки, глядя ему в глаза. — Думаешь, что Лестрейндж — идиот? Нет, не говори ничего, все не так, как ты себе представляешь! Он — худшее, что могло с нами случиться! Ты не читал газет? Ты не видел людей, которые сражаются бок о бок с ним или против него? Нет! Тогда не говори, что знаешь о нем хоть что-нибудь! Но я знаю, я вижу его каждый день, приходится, хотя он у меня уже в печенках сидит! То, что происходит в его голове, пугает меня с каждым днем все больше и больше! Я не знаю, на кой черт он похитил меня и зачем ему держать меня, словно птицу в клетке, но знаю, что однажды он тем или иным способом расправится со мной! Какой-то ритуал, в ходе которого меня разрубят на кусочки, или жертвоприношение… Я не знаю. Не знаю. Я знаю, что тем, кто встанет между ним и мной, не поздоровится. И Обет… он не поможет. Единственная свеча, горевшая в уголке, погасла, и под руку с мраком в темницы шагнула тишина. Лили взмахнула палочкой, возвращая единственную каплю света. Алекс сжал губы и дернул плечом. Лицо Кэндис застыло в дюйме от прутьев. Круглые глаза мерцали. — Лили, что-то случилось? — спросила она тихо. Она сжала медальон, висевший на ее груди. — Его нашли позавчера рядом с защитным куполом у замка. Кто-то пытался прорваться, — глухо сказала она, не глядя ни на кого. — Он — мой. Я хочу уйти отсюда раньше, чем кто-то прорвется сюда. Впрочем, не кто-то. Сириус. Краем глаза она отметила скользкое, почти незаметное движение в стороне, где сидел Алекс: он скрестил руки на груди. — Красивая вещь. Зеленоватые глаза Кэндис мерцали в темноте. — Это Блэк, да? — вонзился в воздух острый, ядовитый голос. — Блэк оставил его и слинял? — У тебя с этим проблемы? — Я сижу в клетке и больше всего на свете мечтаю оттяпать голову Лестрейнджу и его змеюке-сестре. У меня нет никаких проблем. — Тогда ладно. Мне пора. Кэндис кивнула, но Мэтьюсс не удостоил ее взглядом. * * * Лили не знала толком, сколько времени прошло с тех пор, как она переступила порог библиотеки. Помнила только, что солнце тогда горело яркой спелой краснотой — сейчас оно слепящим золотым блином сияло в голубизне неба; помнила, что открытым рукам было прохладно — сейчас же в пропитанном старостью воздухе томилась духота; помнила она и то, что с полчаса назад в дверях промелькнуло лицо Фреда, зовущего на обед, но она так и не удостоила его ответом. Все книги были методично разложены по полкам в алфавитном порядке, но это отнюдь не значило, что поиски подходящих заклинаний сразу же увенчались успехом: все же нужные книги не прыгали ей руки. Ветхие фолианты увертывались, шипели, стоило ей коснуться их кончиками пальцев; вскоре она научилась игнорировать их явную неприязнь. Лили не думала жаловаться: дом ненавидел ее так же, как она его ненавидела. Это казалось вполне справедливым. Стол, за которым она сидела, был нагружен пирамидами книг и грозил развалиться. Пальцы в кляксах чернил сжимали перо и скрупулезно перебирали шероховатые, где-то потрепанные и изгрызанные паразитами страницы. Лист пергамента, что принесла ей Клэр, она исписала наполовину. В дверях промелькнула рыжая голова. — Ты не собираешься на обед? Лили не подняла голову и ничего не ответила. — Считаешь себя самой умной, да? — Представь себе, некоторые люди умеют читать. — Я не об этом! Думаешь, выбрала правильную сторону, а я весь из себя такой ничтожный? Предатель — так вы меня называли? Правильная сторона! Бесхребетные индюки, которые строят из себя праведников! Правильная сторона — та, которая побеждает! И скоро вы все поймете это. — Это тебе твой новый дружок сказал? — отозвалась Лили. С Фредом она разговаривала немногим вежливее, чем с Лестрейнджем. По крайней мере, язвительности ей хватало на них обоих. — Тебе и вовсе нужно держать язык за зубами! — выпалил он, нависнув над столом. Желваки на его лице яростно подрагивали. Быть может, воздух в этом замке пропитался безумием, тогда Фред вскоре уподобится сестре своего идола. — Тебя не спросила, что мне нужно, а что — нет! — Да тебе прямая дорога к Лестрейндж! Думаешь, я не знаю, что ты была одержима? Я не причинил вреда стольким, скольким причинила ты. Будь в тебе то святое доброе начало, о каком распевает твой великий отец, ты бы скорее удавилась, но не прокляла бы ни единого… Что ты смотришь? Я все о тебе знаю! — Зато в тебе так заметно доброе начало… особенно заметно оно было, когда ты пытался ранить ребенка!.. Фред неожиданно побелел. И отстранился. — Такого не было, — дрожащим голосом проговорил он. — Неужели? — приподняла бровь Лили. — А Мэделайн Крам говорит, что было. Мэделайн Крам — знаешь такую? Девушка Альбуса. Ее, кстати, ты тоже пытался зацепить. — Я не хотел, — выдавил он и отвел взгляд. И добавил уже тише, словно обращаясь только к себе, словно боясь, что кто-то его услышит: — Так вышло случайно. — Альбус подумал иначе. Фред поднял на нее взгляд и обнажил зубы в неприятной улыбке: — Я так и понял. Он все время пытается меня чем-нибудь зацепить. Лили выронила перо. Он продолжал улыбаться ей, уже не скрывая чувства собственного превосходства и высокомерия. Ей бы осечь его, уязвить, сказать что-нибудь колкое или унизительное, но… Из горла вырывается лишь одно: — Ты видел его? — Еще бы. Но это тебе не рождественские посиделки с елью и пастернаком. Все так и норовят схватить меня — что я, на индейку похож? Меня не подстрелишь и не догонишь. — Он хмыкнул. — Что это у тебя? — Фред стащил из-под ее носа пергамент, и Лили невольно вспомнила, как он таскал ее вещи в детстве. Но сейчас рядом не было строгой бабушки или дисциплинированной тети Энджи, которые поставили бы его в угол. — «Поб.эф.»? «Гл.св»? «ПО»? Чего ты тут накалякала? — Не твое дело. Отдай сюда. — Он ухмыльнулся. — Быстро! — Лови. Лили схватила листок, мрачно напоминая себе о спрятанной в кармане палочке. Им обоим — ей и палочке — не терпелось заняться делом. * * * — Что это с тобой происходит? Лили не поднимала взгляда. Не думать. Не смотреть. Не касаться ничего, что могло бы вызвать подозрения. Но взгляд, словно бы сам собой, коснулся лица Лестрейнджа. Он недоволен. Очень недоволен. Какой бальзам на душу. Не думать. Ничего не было. Смести поганой метлой самые мелкие ошметки мыслей, швырнуть в беспорядке на их места другие: полные, законченные, яркие. Лестрейндж изогнул бровь. Цветы, которые сажала мать в их небольшом саду — яркие козырьки в море зелени. Цветы, на которые лично ей и смотреть запрещалось; и хмыканье матери, когда Джеймс срывал целые букеты для своих новых пассий. Губы сидящего напротив по-змеиному изогнулись. Лиц обитателей портретов на площади Гриммо. Смуглые, бледные и изжелта-болезненные. Взгляды светлых и темных глаз, режущие необъятным высокомерием и чувством превосходства. Вторжение. В тонкую перегородку сознания вонзается, пытаясь сойти за свою, холодная, как лезвие, тонкая игла. Болезненный укол в затылке. Вздох. Лили подскочила. — Что, неприятно? — опередил ее Магнус, изображая скорбное понимание и не сводя, ко всему прочему, с ее лица настороженного взгляда. — Это случается, когда жертва легилименции оказывает сопротивление проникновению в его голову. Забавно. Ты словно торговка на рынке, подсовывающая несвежую продукцию вместо необходимой. Меня не больно интересует эта сентиментальщина. Ты прячешь то, что действительно может показаться интересным. — Не получилось, да? — выпалила она зло, поглубже пряча торжество. — Не вышло в очередной раз засунуть свой длинный нос в мою голову? — Поверь, дорогуша, все, что меня интересовало, я из твоей красивой головки уже выудил. — Он и видно. Для трагичности момента не хватает оркестра. На кой черт ты все это время копался в моей голове? Не хватало средств на телевизор — все спустил на своих возлюбленных? Или ты настолько жалок, настолько… сгнил без человеческой теплоты, что пытаешься насытиться ею за счет других? Сидевший в трех стульях от нее Марк Честейн тихонько фыркнул. Лестрейндж удостоил Лили скупым смешком и застыл, подобно статуе, с бездушным выражением лица и изящно сжатым в длинных пальцах бокалом. На несколько секунд костяшки пальцев побелели. Прошли секунды, прежде чем он вновь вернулся к Лили. — Мне абсолютно наплевать на твои жалкие воспоминания, — ответил он. — Теплота, так ты сказала? Вы, лживые чистоплюи, заботящиеся о неприкосновенности своих душонок, слишком глупы, чтобы осознать ничтожность собственных суждений. Вы делаете лишь то, что, по неким нелепым причинам, считаете правильным, но мысль о том, что принесло бы вам пользу, презираете. — Лестрейндж встретился с ней взглядом, и во льду его глаз она заметила отвращение. — Ограниченные, дерзкие выскочки, тянущие колесо чужих жизней на хлипких плечах собственной правильности. Защита домовых эльфов, политическая модернизация, массовое поклонение маглам… Поттеры, Уизли, Мэтьюссы, МакМилланы… вы и многие другие, кто представляется уважаемым магам частью несовершенного механизма, детали этой жалкой гуманной системы. Системы, которую я собираюсь уничтожить. Эльфиха Карли почтительно поклонилась и налила ему еще вина. — Думаешь, ты первый? — Лили не сводила с него полного ненависти взгляда. — Единственный в истории волшебства, кто выдвигал такие же великие идеи? Гриндевальд, Волдеморт, а до них еще черт знает, кто… Вы все так ничему и не научились! Вам самое место в психушке. Впрочем, твои предшественники, я думаю, поплатились за свой идиотизм. В аду. Лестрейндж нарочито медленно поправил ворот тщательно выглаженной серой мантии. Ни в жесте, ни в лице его не было ни следа той вспышки, ни единого ее отсвета. — Ада нет, и рая — тоже, — сказал он. — Нет ничего, что обратило бы хваленую добродетель в пользу, а не во вред. Мягкотелые глупцы, вроде твоего отца, боятся… — Не смей говорить о моем отце! — …боятся замарать руки в крови, не предполагая, что убитый противник не принесет хлопот. Поверженный враг — мертвый враг. Разве я не прав? — Убийство — удел таких, как ты! Ненависть клокотала в ней. Меньше всего на свете ее отец заслужил того, чтобы потомок психов, этот грязный убийца, осуждал его. Лестрейндж не смел этого! Он, по чьей вине столько людей оказалось убитыми или безжалостно загнанными в угол, он, по чьей вине погиб Кингсли Бруствер… Словно грязь, прилипшая к ботинкам, обрела возможность разговаривать и принялась осуждать солнечный свет! Боковое зрение донесло короткое движение. Честейн заправил за ухо прядь блеснувших в мириадах свечей волос. — Я хотел было похвалить тебя за отменную работу, но вынужден расстроить — в твоей новообретенной защите появилась брешь. — Лестрейндж отпил еще вина, не замечая или делая вид, что не замечает, что из нее едва ли не сыплются искры. Он повернулся к Честейну: — Не напомнишь, друг мой, как благородный министр чистоплюев покинул наш грешный мир? Честейн облизнул губы — словно перед ним поставили блюдо с соблазнительным десертом, а его верный хозяин дал ему команду «есть». — Бруксон, дабы подчеркнуть благородство своего происхождения, позволил Брустверу сделать выбор, но тот пренебрег его предложением и предпочел медленную смерть — удушье вместо предсмертного поклона и клинка в сердце, — изрек он с удовольствием. — Было забавно наблюдать, как его лицо сменяет один цвет радуги на другой. Лютый, будоражащий набат в голове, подобный оглушительному раскату грома. Лили подскочила. — Да чтоб ты сам так сдох! — рявкнула она. Она помнила Бруствера добродушным, спокойным и деликатным в те далекие дни, когда он гостил у них. Но память опять же подводила ее: блеклые обрывки и неясные голоса — все, что осталось от далеких, унесенных годами воспоминаний. Раньше она не верила, что Бруствер действительно мертв. Они убили его, как и многих других, и ухмылялись ей в лицо, развеселившиеся от ее злобы. Лили схватила суповую ложку и швырнула ее в Честейна. Тот рассмеялся; смеялся он в лицо ее ярости до тех пор, пока в него летели остальные столовые приборы, тарелки, бокалы… Когда наполовину опустошенная бутыль вина пролетела в дюйме от его аккуратно подстриженных волос, смех затих. — Ты такая жалкая в своей бессильной ярости, — донесся презрительный голос. Лестрейндж поднялся, буравя ее взглядом. — Мой знатный прадед в свое время держал в плену девицу из чистокровной болгарской семейки — кажется, в «Истории магии» описан этот момент. Опальная дочь, сбежавшая из семьи в чужую страну. Он прознал об ее удивительном даре ясновидения и, разумеется, прибрал ее к рукам. Прадед был как нельзя учтив и любезен, но та отвечала ему непокорностью. Лестрейндж кивнул, и спустя секунду сильные руки схватили ее. — Ты никогда не задавалась вопросом, почему бесценные таланты даруются тем, кто их не заслуживает? Единственный вопрос, по правде говоря, которым сейчас задавалась Лили — как освободиться из цепких лап и побыстрее треснуть ему чем-нибудь по голове. Лестрейндж сжал пальцами ее подбородок, вынуждая смотреть снизу-вверх, глаза его были полны торжества. — Что тебе от меня нужно? — выдавила Лили. — Тебе знакомо заклятие «Кастиго вербум»? — поинтересовался Магнус как ни в чем ни бывало и провел рукой по ее волосам. Лили попыталась вывернуться, но хватка невидимого стражника только усилилась. Не дай Мерлин, если это Фред. — Разумеется, я мог не спрашивать, но мне приятен промельк печальных воспоминаний в твоих глазах. На редкость удивительное колдовство, не правда ли? Промораживает до костей. Впрочем… тебе ведь лучше знать. — Его рука метнулась к полузаметному карману, и кончик палочки зарябил красным. Она не успела отвернуться. — Кастиго вербум! Лили проморозило насквозь, но понадобились секунды, чтобы понять — что-то явно не так. Холодок по спине бежал лишь от страха. — И что? — произнесла она озадаченно. Магнус улыбался. Он мог уже валяться в ее ногах и молить смерть не забирать его, случись с ней что-нибудь! — Я в очередной раз оказался прав, дорогуша. Видишь ли, когда моя сестра наградила тебя проклятием Витиума, она не задумалась о просчете в плане по твоей мучительной смерти. Джезабель не учла, что ты выживешь. Как не учла и то, что победа, одержанная над мощным существом, подобным ему, даст тебе значительный бонус — иммунитет от темной магии. Он вновь кивнул. Ее отпустили. — Иммунитет? — хмуро переспросила она. — Так не бывает. Ты дуришь мне голову. «Псих», — подумала она про себя. — Проклясть тебя еще раз, чтобы ты поверила? — осведомился тот, веселясь все больше. Но отчего он радовался? — Витиум — прародитель большинства существующих ныне проклятий. Он закалил тебя, потому ты невосприимчива ко всему остальному. Честейн, не окажешь ли ты услугу?.. — Отчего же? — блеснул белозубой улыбкой тот и вперился взглядом в Лили. Та отступила. — Моли Мерлина, красотка, чтобы Магнус оказался прав. Фурункулюс! Она отскочила прежде, чем проклятье мазануло в дюйме от ее головы. Черт с ними и с их бредовыми выдумками. Инстинкты осознавали происходящее с большей ясностью, чем разум. — Сектумсемпра! Она рванулась прочь, швыряя в Марка Честейна все, что попадалось под руку: статуэтки, свечи… Лестрейндж солгал — проделал фокус, слукавив в Обетом? Иначе почему он с этой мерзкой улыбкой и спокойствием удава наблюдает за тем, как его верная шестерка пытается навредить ей — а заодно и ему, — хотя в договоре все сказано предельно ясно?! Задумавшись, Лили позабыла, что борьба за свою сохранность требует безраздельного внимания и не терпит отлагательств. Руки Честейна сгребли ее. В ухо мерзко зашептали: — Вот ты и попался в сети, олененок. — Холодный кончик тонкой островатой палочки ткнулся в висок, в одно мгновенье там же, под кожей, скопился клеточками страх. Честейн прижимался к ней так сильно, что она плечом чувствовала биение его сердца. Не выбраться. Но вдруг что-то заставило его отстраниться. Лестрейндж. Он молча смотрел на своего соратника; наблюдал, как тот пытается унять внезапную дрожь. — Сектумсемпра, — сказал Марк вновь, но без удовольствия. Ничего. — Ты меня заколдовал! — Я и пальцем тебя не тронул, — ответил Лестрейндж. — Если это можно так назвать. Иммунитет от темных проклятий. Такого просто не может быть. Потому что… потому что не может, и все. — И какой с этого прок? — воззрилась она на него. Ей не нравилось, что ответы на ее вопросы хранятся в его сундуке, но больше ничего не оставалось. — Какой прок с того, что ты неподвластна темной магии? — рассмеялся он. Их разделяло несколько футов — Лили не успела заметить, когда он подобрался так близко. — О, никакого, кроме того, что ты носишь в своей крови уникальную защиту. То даже не наследственный дар — остаток от яда, просочившегося в тебя вместе с проклятием. — Ты хочешь сказать, что часть Витиума по-прежнему во мне? Они встретились взглядами. Нет, это невозможно… Неужели внутри нее до сих пор дожидались своего часа угольки проклятия? — Мне кажется, или я вижу тень страха? — фыркнул Магнус. — Нет, он повержен и не вернется, но ты позабыла: ничто не уходит бесследно. Бальзам, яд — называй, как хочешь — внутри тебя, им пропитана каждая клетка твоей крови. Эта та же часть тебя, что и сердце, легкие, сухожилия. Как особенность внешнего и внутреннего строения, цвет волос, форма глаз или наследственное заболевание, она будет передаваться твоим потомкам в качестве доминантного или рецессивного гена. Ворс вычищенного зеленого ковра затуманился: пелена, павшая на глаза, затуманила настоящее и окунула в прошлое. Значит, это правда. Горечь чувствовалась слабо. Самое главное ждало впереди. — И что ты хочешь от меня, если весь этот бред — правда? — медленно спросила она. — Думаешь, я соглашусь прыгать перед тобой и защищать от заклятий твоей чокнутой сестры? — О, нет, — отозвался он мягко и приподнял уголки губ, — то было бы слишком эгоистично, не находишь? Что же, если ты не догадалась, позволь объяснить. Как последний мужчина в нашем роду, я возложил на себя обязанности, связанные с процветанием семьи, которого я непременно добьюсь всеми возможными и невозможными способами. Но вот беда — и имя ей Джезабель: она готова на все, чтобы расправиться со мной и остаться единственной носительницей нашей фамилии. Боюсь, стоит мне обзавестись детьми, она найдет способ покончить и с ними любым заклятием из своего арсенала. Но я не могу допустить прерывания нашего рода. Именно поэтому ты до сих пор жива. Тянулись секунды. «Поэтому… ты до сих пор жива». — Что ты имеешь в виду? Разум не понимал ровным счетом ничего, но инстинкты предупредительными гудками в голове велели бежать. Бежать, Лили! Бежать, что есть мочи! Улыбка лезвием ножа прорезала лицо Магнуса. — Я уже говорил, какова вероятность того, что твои дети унаследуют твой дар? Пятьдесят процентов. С моей стороны, было бы грехом не воспользоваться такой возможностью. Ты станешь моей женой, дорогуша.