Восстать из пепла

Она не могла двигаться, не могла открыть глаза, потому что не хватало сил даже попытаться. Сквозь мутное, размытое отчаяние, сосредоточенное в связанных руках, пробивались лучи тепла и дым. Солнце… мягкие лучи, пронизывающие замерзшее тело до самой сердцевины, словно горячим душем… и сотни острейших игл, впившихся в тело, подобно зубам дикого зверя. Ноги полоснуло жаром, – она закричала – и тяжелые веки распахнулись. Не было никакого солнца – было холодное небо в звездах, безликие люди в черных капюшонах и пламя костра в ее ногах. Пламя, что с каждой секундой разрасталось, больно облизывая кожу. Жара раздирала горло до диких хрипов, до боли, до криков, которые никто не мог услышать. Жара, словно лезвиями, царапала глотку и поджигала кровь до серого дыма, что въедался в легкие и заставлял задыхаться… Повсюду только огонь. Огонь и кровь. Почти незрячими, изъеденными дымом и огнем глазами Лили смотрела, как бешено руки ее тонут в язвах и гнойниках, как вспыхивают огнем длинные волосы, как отпадают с локтей угольными кусками ткань и кожа… Крик исдох в ней, не успев выйти. Едкий, жаркий и гнилой запах - запах сгоревшей плоти, запах сбывшейся мести, запах будущего мертвеца. Сквозь кровавый дым протиснулись смех и радостные выкрики тех, кто понимал, что она сгорала. И вскоре ничего не осталось, кроме этого мертвого крика и внезапного облегчения, когда она поняла, что для нее все закончилось. Она открыла глаза с криком. Вдыхая и выдыхая, как после мучительно долгого пребывания в воде, Лили растерянно оглядывалась. Ни огня, ни жара в светлой и холодной спальне. Больной сон! От хлопка Лили перепуганно подскочила. - Клэр! Ты меня напугала! - Хозяин велел… Зачем вы подожгли одеяло? Лили недоуменно посмотрела на клочок горелой ткани, который вначале даже не заметила. Ну, нет! Это просто не могло быть одеялом. Разве что в очень далеком прошлом. Она замялась. Клэр задумчиво посмотрела на нее, почтительно поклонилась и щелчком заставила клочок исчезнуть. Видимо, решив не задавать лишних вопросов, она застелила постель и вернулась к тому, с чем пришла. - Хозяин велел мисс надеть голубое шелковое платье, в котором она ни разу не появлялась, и старинное ожерелье из розовых изумрудов, - доложила она, пока Лили у зеркала расчесывала волосы. - Зачем? – без интереса спросила она. – Прибудут очередные крутые гости, перед которыми нужно выпендриться? - Клэр не знает значения слова «выпендриться». Клэр знает только то, что сегодняшним днем замок посетит важная гостья. - И что, мы с ней устроим показ мод? - Вам не стоит шутить по этому поводу, - пробормотала Клэр. Маленькие тонкие пальцы разделяли волосы Лили на пряди и закрепляли на затылке – для большего удобства в плетении замысловатой прически. – Колдунья плохая, очень плохая, у нее черная кровь и злая память. Вы не знаете эту женщину, а Клэр уверена, что она прислуживает самому дьяволу… Лили застыла. Лицо эльфихи в отражении – тоже, правда, на мгновенье. Затем она заморгала, схватила гребень и… треснула себя по лицу со всей мощи. Эльфиха заплакала. - Ты сошла с ума?! – Лили вырвала и отшвырнула гребень прочь. Лицо Клэр казалось заплывшим от мгновенной синюшной гематомы в виде острых зубцов. – Зачем?.. - Будущая хозяйка права! Клэр не должна была! Клэр - плохая домовиха! Клэр недостойна чести служить дому Лестрейнджей и… Ее глаза бешено забегали. Она запустила пальцы в волосы и принялась с энтузиазмом их вырывать. - Нет! – Лили попыталась остановить ее, но эльфиха просто так сдаваться не собиралась. Все ее существо сосредоточилось на том, чтобы лишить себя последних волос за самые рекордные сроки. – Нет, я… Я приказываю тебе остановиться! Клэр застыла и захлопала глазами. Лили смочила платок в настойке бадьяна и принялась протирать ее лицо. - Мисс не должна проявлять такую доброту к провинившемуся эльфу… Негодная домовиха обязана наказать себя за длинный язык и неуважение к благородному хозяину! - Вовсе он не благороден! Никогда так не делай, ясно? Никогда! - Раз мисс приказывает… - домовиха всхлипнула и высморкалась в белую тряпицу. Она отряхнулась – большие уши встопорщились, редкие землистые волосы растрепались – и посмотрела на нее новым, другим взглядом. Странно преданным, почти раболепствующим, как и обычно, но сдобренным примесью непонятного восторга и предвкушения. – Мастер Магнус никогда не проявлял к Клэр такой доброты. Клэр с младенчества слышала от него один и тот же приказ: наказывать себя за любую оплошность, не смущаясь физической боли и изнеможения. Прижигать руки утюгом, колотить себя скалками и зонтиками, сдавливать полотенцем горло, потому что так лучше запоминается, что можно делать и нельзя. Мастер… - ее глаза округлились, лоб покраснел, словно она стыдилась того, что говорила, - … он плохой человек! Лили неловко погладила ее по плечу: - Все это знают, - проникновенно сказала она. – Все вокруг… те, кто прыгает перед ним на задних лапках, стараясь выслужиться, и те, кто ненавидят его… Ты не обязана служить ему, понимаешь? - Клэр обязана! Мать и бабушка Клэр служили Лестрейнджам три десятка лет, пока не достигли возраста, когда было не под силу застелить хозяйскую постель. Престарелой матушке Ирис приказали отрубить голову, когда она уронила поднос с чаем перед гостями… А затем… затем… - лицо ее исказилось, - мастер заставил Клэр смотреть на это! Лили гневно поджала губы. У нее не находилось слов, чтобы высказать все, о чем помалкивали все вокруг: Лестрейндж был настоящим монстром. Если раньше она думала, что это касается только ее, то теперь признание домовихи словно открыло ей глаза. Он был жесток не только с ней! Со всеми вокруг он поступал так же! Моральные пытки, насилие, садизм – все это пока сосредоточилось в одном лишь обиталище чудовища, но если он по-настоящему захватит всю власть, если уже не захватил – что ждет Англию? Что ждет весь мир? Родителей будут убивать на глазах их детей, а тех, кто посмеет противиться – уничтожат. Когда Англия превратится в грязь под его ногами, в рассадник лизоблюдов и королевство проклятых – тогда все будет кончено. - Мне жаль твою маму, Клэр, - сказала она тихо. Та, будто бы немного притихшая, расплакалась снова. – Но ты же понимаешь, что тебя здесь ждет? Он поступит с тобой так же, как и с ней. Ведь все эльфы так погибали. Они были слишком преданны, и им отрубали головы… - Не все хозяева поступали так жестоко! – воскликнула Клэр. Ее уши возмущенно затрепетали. – Традиция отрубать голову эльфам-домовикам была в почете лишь у тех, кто не почитал их трудолюбие и домовитость! В узких кругах чистокровных волшебников, чтивших устои кровавых ритуалов, это считалось обязательством, потому что со средних веков волшебники утверждали, что защиту родового гнезда поддерживает кровь домовика, отдавшего ему жизнь. Но матушка рассказывала Ирис и о добрых волшебниках, которые труд домовиков уважали и чтили; о волшебниках, позволявших домовикам встретить смерть в покое и хоронивших их в земле, как равных себе. Матушка служила у них, пока не попала в замок Лестрейнджей. - Как? – не поняла Лили. Она вспомнила Кикимера, чтившего свою бренную хозяйку, маменьку Сириуса, даже после ее смерти. – Разве такое возможно – служить одной семье, чтобы затем уйти к другой? Ведь эльфы, кажется, привязаны только к одному дому, и преданность фамилии у них в крови… - Это так, но… Старый хозяин Чарлус, рассказывала старая бабушка, был хорошим человеком, но азартным, и однажды это сыграло злую роль. Он проиграл Карадоку Лестрейнджу в карты целый мешок золота, старинные доспехи и… бабушку с матушкой Клэр, - она горестно вздохнула. В больших глазах застыла призрачная тоска. – Хитрый мастер Лестрейндж торжествовал, хотя хозяин Чарлус пытался исправить ситуацию: задабривал деньгами, подарками, в конце концов, даже угрожал, но Лестрейндж был слишком умен для этого. Он знал: даже одного эльфа-домовика днем с огнем не сыщешь. Они были показателем почета, богатства и знатности, и Лестрейндж был рад, что сразу двоих заполучил просто так. - Однако он не знал, что преданность эльфа невозможно выиграть в карты, - задумчиво отозвалась Лили. Странное ощущение торжества, словно она наконец разгадала особую задачу, напало на нее. – Ты, твои бабушка и мать, служили Лестрейнджам верой и правдой, но душой и внутренним зовом все время были преданны другой семье. - Клэр была вынуждена служить хозяевам своей матери. Ее мать когда-то точно так же последовала воле своей матери и подчинилась новым хозяевам. - Вы могли служить тому, кому хотели. - Эльф-домовик – собственность семьи. Он не может… - Может! – оборвала Лили. – В этом мире каждый делает то, что он хочет! Вы не рабы! Просто вам веками внушали, что вы обязаны подчиняться, делать то, что велят и признавать волшебников творцами вашей собственной жизни! - Мисс Лили, вы ничего не понимаете! - Я понимаю абсолютно все! Вас всю жизнь угнетали и прогибали, и вы привыкли к этому. Вы посвящаете свою жизнь тем, кто считает вас мусором и ни во что не ставит, но для вас это ничего не значит! Знаешь, почему? В вас это заложено – на генетическом уровне! Вы считаете это нормой потому, что так считали ваши предки, и вы боитесь пойти против их устоев! Вы колотите себя чем придется, прижигаете руки, и все из-за малейших оплошностей или вовсе из-за глупостей… разве это норма? Добровольное рабство, самоистязание, подчинение садистам – считаешь, такой жизни ты достойна? - Хозяйка очень-очень глупая, - пробормотала Клэр, боясь смотреть ей в глаза. – Хозяйка не умеет подчиняться, хозяйку ждут несчастья… - Как ты меня назвала? Та смутилась, нахмурилась и принялась делать вид, что очищает сверкающий сервант от одной ей заметной пыли. - Хозяин Чарлус, у которого служила твоя мать – он был Поттером, верно? – спросила Лили спокойно. – Мой прадед, да? Именно поэтому ты так относишься ко мне? Клэр опустила голову, как будто собиралась признаться в чем-то постыдном, и кивнула. Теперь в больших глазах блестел страх. - Хозяин Магнус узнает… - прошептала она, - об этом и о тех гнусных словах, что я говорила… - Ты говорила правду. И он о ней не узнает. По крайней мере, не от меня. Но и ты мне обещай, что не позволишь своему чувству долга передать ему наш разговор. - Преданность Поттерам в моей крови, - призналась та и почтительно поклонилась. Однако Лили показалось, что она несколько воровато посмотрела на окровавленный гребень, которым колошматила себя несколько минут назад. Она могла помочь выбраться, если бы захотела – они сбежали бы вместе от безумного Лестрейнджа с его поглощающей жестокостью и тиранией. Клэр, как всякий домовой эльф, могла трансгрессировать откуда угодно. Если бы захотела… Лестрейнджи оставались единственной семьей, которой она посвятила всю свою жизнь, других Клэр просто не знала, и, надо полагать, преданность членам семьи являлась для нее одним из основных условных рефлексов. Однако предки ее служили Поттерам, и с кровью она унаследовала осознанный или неосознанный зов преданности их семье: иначе почему она относилась к Лили трепетнее, чем к гостям, и почему не открывала никому, даже собственному хозяину, ее тайны? Лили сто раз могла умереть за то, что говорила о Магнусе в присутствии эльфа, но та не выдала ее. Никто в этом замке не был к ней так добр. Было ясно, что полагаться на Клэр целиком и полностью опасно: внезапный приступ преданности хозяину – и их планы, даже самые цельные (а вместе они бы их придумали!), полетели бы к чертям. Она не станет сбегать, пока сама этого не захочет, пока не осознает, что свобода лучше прожженных утюгом рук и других наказаний за мельчайшие провинности. Конечно, можно было уговорить ее правдами и неправдами переместить ее саму, Лили, куда подальше от этого замка, и вернуться обратно, но в этом случае Лестрейндж сразу бы обо всем догадался: кто, кроме эльфа, мог побороть антитрансгрессионный барьер? О, она прекрасно знала, как неожиданно хорошо это закончится для нее, и как ожидаемо плохо – для Клэр. В этом решении Лили виделась строгая черта, граница, которую она никогда не сумела бы пересечь; а, даже если бы сумела, простить себя за это не смогла бы. Клэр подготавливала для нее голубое платье на выход: шелковое, искусно отделанное кружевом и гипюром. Как и все остальное, что подсовывали в гардероб ежедневных вещей, оно ей не нравилось: хотя и грамотно подчеркивало достоинства фигуры, и цвет был любим ею. Непомерно дорогая, искусно отделанная, словно с обложки, одежда из ее нового гардероба всегда оставалась частью маленького мерзкого мира замка Лестрейнджей, а какой вольной птице придется по нраву золотая клетка? Впрочем, была такая птица – Жозефина. Но прутьев этой клетки для нее словно не существовало: она так сильно прижилась в замке, что его стен не замечала. Со слов эльфов было известно, что Жозефина заболела, и, поскольку Магнус запретил навещать ее, Лили укреплялась в убеждении, что болезнь ее очень серьезна. От этого на сердце ложилась странная тоска, хотя признаться было стыдно даже самой себе. - Ты говорила, что у Лестрейнджа гостья, - напомнила Лили. Клэр вернулась к ее прическе, заплетая волосы в замысловатые косы. – Кто она? - Она ведьма. Клэр видела ее однажды и с тех пор не ждала повторения этой встречи. - В мире миллион ведьм, - рассмеялась она. – А эта чем-то тебя напугала. Чем? Она какая-то особенная ведьма? - Она злая ведьма. Самая злая из всех. Сердце замерло. Лили увидела в зеркале, что ее лицо побледнело. - Лестрейндж? – почти шепотом спросила она. – Ты говоришь о Джезабель Лестрейндж? Она была самой злой ведьмой из всех, кого Лили знала. Клэр мотнула головой. С прической было закончено, и это позволило ей удалиться за гребнем и щелчком пальцев растворить в воздухе. - Тогда кто она? Как ее имя? В комнату ворвалась, потряхивая черпаком, домовиха Карли. - Где тебя носит, несносная?! – вскричала она. Клэр сузила глаза. – Что ты себе позволяешь? Гостья уже прибыла, а ее комната до сих пор не готова! Я пожалуюсь на тебя хозяину, дождешься у меня! Месяц просидишь голодная! - Карли никто не спрашивал! – воинственно воскликнула она. – Карли – недалекая безрукая дура, которая не может отличить постельное белье от скатерти! Карли не смеет так разговаривать с Клэр! - Ты у меня дождешься, проклятущая! – Карли взвыла так, словно ее ударили. Она пошла на противницу, размахивая черпаком, словно саблей. – Ты недостойна служить благородному дому Лестрейнджей! Хозяин так добр, что еще не отрубил твою глупую голову! Клэр накинулась на нее с кулаками, но встретиться в бою разъяренным дамам было не суждено: Лили встала между ними. - Так дело не пойдет, - сказала она. – Нечего устраивать здесь драки. Идите по своим делам. Противиться ей, конечно же, не решились, но переглянулись многообещающе: дуэль откладывалась на неопределенный срок. - И еще. Вряд ли, Карли, твой достопочтенный хозяин обрадуется, если ты еще раз заявишься в мою комнату без стука: приличные эльфы так не поступают, насколько я понимаю. Ты меня услышала? Та смерила ее убийственным взглядом, но прежде, чем трансгрессировать, едва заметно кивнула. - Не дайте колдунье прикоснуться к вам, - сказала Клэр почти шепотом. – У нее опасные руки, злые. Ими она сотворила много дурного. И с вами сотворит. Она всем приносит только зло. *** Лили растерялась, когда, переступив порог столового зала, оказалась в темном подземелье. Окна были занавешены черным полотном, поглощающим яркий солнечный свет, и лишь свечи в этой пучине мрака выдавали присутствие нескольких людей. В толстой фигуре в пышных тканях легко узнавалась Фиби Мартинс: непривычно, почти зловеще тихая, она сложила руки в перстнях на своих коленях и безмолвно шевелила губами. Тень ее мужа маячила у холодного, скупо горящего камина, словно ища там убежища. Напротив резковатой фигуры Лестрейнджа, словно вытесанной из камня, спиной к Лили восседал человек, которого она не могла припомнить. От стола, щедро накрытого всевозможной едой, доносилось чавканье. Никто не кивнул ей, не поприветствовал. Никто не придал значения ее приходу. Она не двинулась с места. - Недурна у вас еда, ваша светлость, - протрещал старушечий голос, при этом гостья не прекращала противно чавкать. Фигура с накинутым на голову капюшоном походила на неровный камень: грубый серый балахон накрывал угловатые плечи и острые локти, и, вероятно, сутулую спину сразу с несколькими горбами. – Мне такой ни в жисть не отведать. Всё грибы да ягоды разные. Дай Моргана, раз в столетие оленя поймаю. А тут… - она повела носом, - куриные крылья в шафране и меде, йоркширский пудинг, даже морской супчик от лягушатников… - Буйябес, - вставила миссис Мартинс. Магнус бросил ей короткий взгляд, и она, казалось, немного вжалась в стул. Однако глаза ее нехорошо блеснули – и Лили это запомнила. - Будь по-твоему, бельгийская фифа, - хмыкнула старуха. – Я не сильна в изысканных кушаньях. - Ваши удивительные таланты не идут ни в какое сравнение с заученными блюдами европейской кухни, - ответил Магнус. – Тому, кто умеет летать, не нужно ползать. Ответом ему было цоканье. - Что за девица стоит за моей спиной? – поинтересовалась она, даже не оглянувшись. Лили вздрогнула: ей казалось, она вошла очень тихо. – Мне не нравится, когда стоят над моей душой. Кто она, Магнус? - Моя будущая жена. – Он оценивающе кивнул Лили, и она, не посмотрев на гостью, села по левую руку от Лестрейнджа. Взгляд ее устремился в стол. – Ее имя… - Может быть, она сама назовет мне свое имя? Или она немая? Или мой вид довел ее до мгновенной контузии? Этого Лили уже стерпеть не могла. Она повернулась к ведьме, чтобы затем пожалеть об этом. На морщинистом, как печеная картошка, лице очень старой женщины зияли, как две луны, абсолютно бледные глаза с красными зрачками. Белая кожа свисала с высокого лба, щек и подбородка. Коричневая бородавка на синем носу походила на трупную муху. Безволосая голова, отсутствие бровей и ресниц намекали на глубокую старость страшной ведьмы, а пальцы в остатках соуса и курицы – на то, что есть старуха предпочитала руками. - Мое имя Лили Поттер. Сложно было узнать себя в холодном и трезвом голосе. - Очень славно. Значит, говорить ты все-таки умеешь. Меня зовут Амадея, но вряд ли мое имя тебе о чем-то скажет. Так значит, на ней ты хочешь жениться? – обратилась она к Магнусу. Ее невидящие глаза прищурились. – Стало быть, дела твои совсем плохи, раз променял мое единственное сокровище на безродную девицу из стана добреньких магов. И нечего меня словечками задабривать, ясно? Знаю я, ты зубы заговаривать ловкач. Я, когда твою сестрицу в первый раз встретила, сразу все в ее головке прочитала: тридцать лет минуло, а ты так был лизоблюдом, так и остался. Другого я не ожидала. Лили, во время монолога старухи переводившая взгляд с нее на Магнуса, теперь не сводила глаз с последнего. Старуха была то ли совсем не в себе, то ли… Лестрейндж замер в абсолютно непринужденной позе, закинув ногу на ногу, и только пламя камина отплясывало в его глазах свои несусветные танцы. - Моя сестра всегда меня недолюбливала, - с улыбкой, от которой внутренности сжимались в узел, сказал Магнус. – Боюсь, ее воспоминания произвели на вас неверное впечатление. - Мой дар не в том, чтобы глазеть на чужие воспоминания. Мой дар в том, чтобы видеть истину. Фиби Мартинс повела плечом и с некоей небрежностью заметила: - Так, значит, в этом заключается ваш дар – видеть… истину? – полные губы изогнулись в усмешке. Амадея перевела на бельгийку свой взгляд – хоть и не видящий ровным счетом ничего, он внушал странный подсознательный ужас. Когда Лили смотрела в ее глаза, ей казалось, что за туманными белыми пропастями скрывается жаркая и страшная глубина адского пламени. - Зря смеешься, моя полнокровная голубка, - улыбнулась почти беззубым ртом Амадея. – Кто первым надо мной смеется, обычно первым и помирает. «От чего – от истины?» - подумала Лили про себя и поежилась. Ничего хорошего она от этой новой знакомой не ожидала, почему-то. И дело было даже не в ее облике или словах, не в том, что можно было увидеть глазами или услышать ушами. - Звучит, вне всяких сомнений, очень грозно, - ровным, не дрожащим голосом отозвалась миссис Мартинс. - Не грознее криков мачехи, которая без продыху колотит непослушную падчерицу чем придется, - она снова улыбнулась. На этот раз Фиби Мартинс расширила глаза, а шея ее побагровела – словно женщина услышала нечто скверно-обличительное. Затем слепые глаза обратились к ее мужу. – А ты что смотришь? Позволил безродной девке ворваться в твой дом и извести бедное дитя до полусмерти – и еще смеешь смотреть в глаза? Хороша была девочка, даже неглупа: сумела все-таки сбежать! Небось счастливы знать, что она заняла чужую сторону? Пришла очередь Альберта Мартинса заливаться краской. Лили смерила взглядом его жену: ее лицо не выражало ничего, кроме брезгливости и осознания своего достоинства. - Моя супруга, разумеется, не имела в виду чего-то дурного или оскорбительного, - наконец заверил мистер Мартинс, наградив жену скупым многообещающим взглядом. Выпады в свою сторону он решил игнорировать. – Наша фамильная библиотека полна книг с упоминаниями вашего имени. Вы, несомненно, внесли неоценимый вклад в историю темных сил. Нет слов, способных в полной мере выразить наше с женой восхищение. - Полно вам. Какая лесть! Там не могло быть ничего хорошего. В суп бы порубала тех, кто написал обо мне в книжонках. Я не искала славы, глупцы с волшебными палочками искали меня сами. Бродили в ту пору слухи, будто бы живет в лесу страшная старая карга с волосами-змеями и тремя глазами вместо двух. Из тех, кому не повезло наткнуться на мою лачугу, большинство накликали на себя гибель, а те, кому чудом удавалось выжить – их было мало – растрещали обо мне всему миру. Министерские петухи врывались в мой дом целыми отрядами – я особо не скрывалась – и, сверкая пятками, бежали восвояси, стоило лишь отрезать их языки. Глаза Мартинса расширились. Лестрейндж чуть улыбнулся. - Сто лет минуло с тех пор, - сказала Амадея. – В том веке последней посетительницей была твоя сестра. Надо думать, ей не понравилось то, что я сказала. - Вы поведали ей будущее? – с нескрываемым любопытством спросил Магнус. Очевидно, он горел желанием справиться о будущем сестрицы. Лили поежилась. - Я поведала ей истину. - И что именно вы ей сказали? Старуха рассмеялась противным дребезжащим смехом, от которого волосы на голове у Мартинсов стали дыбом. - Спроси у своей сестры! Если, конечно, от нее еще что-то осталось. - Вы поведали истину ей, разве я чем-то хуже? - Какой мне толк с того, что ты узнаешь правду, милый? Я собираю истину крупицами и не люблю делиться. Я знаю больше вас всех вместе взятых и тем горжусь. Горы обратятся в пыль, реки высохнут, а солнце взорвется тысячей звезд – а я по-прежнему буду знать всё и даже больше. Она отхлебнула из бокала и движением, резким для слабых старушечьих рук, швырнула его в камин: пламя взвилось вверх, словно встревоженная змея, и со свистом погасло. Силуэт Мартинса почти сгинул в темноте. - Вели уйти всем лишним, - распорядилась Амадея. – Я знаю, зачем ты пригласил меня. Знай, гаденыш, я бы не приехала, если бы ты не послал Жозефину умолять меня! Мартинсы последовали к выходу, не сговариваясь, и Лили тоже решила подняться, но Лестрейндж схватил ее за локоть. На этот раз в его взгляде читалась только несомненная власть. - Пять лет назад, - произнесла Амадея, - ты явился в мой дом и отнял единственное существо, которое я любила. Моя правнучка, моя кровь… она полюбила тебя всем сердцем, и ты забрал ее, воспользовавшись слабостью. Все женщины слабы перед зовом своего сердца. Ты знал это и заставил уйти вместе с тобой. - Я не заставлял ее влюбляться в меня, - дернул плечом Лестрейндж. Разговор явно был неприятен ему. – Собственно, я в принципе сомневаюсь, что любовь имела место быть. - Она ушла за тобой, хотя знала, что ты представляешь собой на самом деле – разве не это называется любовью? Любовь женщины к мужчине – штука дьявольская, порочная и вероломная: она рушит семейный очаг, порочит сознание и затмевает разум, чтобы затем мужчина завершил грехопадение женщины толчком в лужу грязи, оставляя умирать. Я говорила ей, что так случится, и так случилось! Ты женишься на другой! - Жозефина обещала объяснить вам мотивацию моего поступка. Это единственно верное решение для того, чтобы обеспечить безопасность всему роду. Поверьте мне, град проклятий однажды обрушится на всех моих наследников, и Джезабель – лишь его часть. Я выбрал невесту из чистого расчета, нет смысла скрывать. Подобная необходимость тяготит меня, но ее дар… - Дар? Дар! – Смех Амадеи в этом полумраке походил на окрик дикой птицы, рыскающей в поисках наживы. Лили снова почувствовала на себе взгляд белых глаз. – Это проклятие, идиот! От проклятий не ждут ничего хорошего! - Это было проклятием, - деловито поправил Магнус. – Чтобы затем обратиться в дар и оградить род Лестрейнджей от всевозможных дурных пророчеств. Весьма удобное стечение обстоятельств. - Ну-ну, - хмыкнула старуха, не став больше возражать. Она протерла грязные руки о видавший виды балахон и велела: - Подойди ко мне, дитя. Я хочу познакомиться с тобой поближе. Чувствуя вместо ног вату, Лили подошла. Амадея втянула носом воздух и едва заметно скривила бескровные губы. Тонкая, в сухих язвах и паутине морщин рука в мягкой ласке легла на плечо Лили и обдала холодом. Старуха опустила веки и приоткрыла рот; Лили вздрогнула, когда в один миг белые глаза уставились на нее, а ногти больно вонзились в плечо. В этих глазах, в этих двух белых лунах, Лили с ужасом увидела красные языки пламени, на деле оказавшиеся лишь отражением свечей. - Хорошенькая. Не так хороша, как моя Жозефина, но и не так плоха, как ты. Еще не совсем безнадежна. Оставалось только догадываться, что ведьма имела в виду. - С вашей внучкой ни в коей мере не сравнить, - Лестрейндж улыбнулся одной из своих самых лицемерных улыбочек. – Но, думаю, она бы нашла, чем вас удивить. - Да ну? И чего в ней такого особенного, кроме смазливой мордашки? Кроме густых волос, ланьих голубых глазок и всех прикрас юности? Лили вздрогнула. - Есть еще кое-что: непомерное тщеславие, к примеру. Она не могла понять, почему и как… - Красота и тщеславие часто идут рука об руку. … старуха могла говорить таким образом, будто видела ее воочию? Лили непроизвольно отшагнула, затем и вовсе уселась на свое место. Впервые в жизни соседство с Лестрейнджем казалось намного предпочтительнее. - В твоей дорогой невесте есть то, что я не в силах углядеть. Я слишком стара, и дар мой совсем истощал… - проговорила она нарочито медленно и тихо. - Приведи мою внучку. - Жозефине нездоровится. Амадея смерила его презрительным взглядом: - Знаю почему, знаю лучше тебя! Приведи ее! Лестрейндж не посмел ослушаться ее. Поклонившись с достоинством, присущим всем людям, слишком много мнящим о себе, он сгинул за дверью; он предпочел не заострять внимание на том, что его уже несколько раз сравняли с грязью. И кто сравнял – старуха! Он боялся ее, но почему? Можно подумать, виной всему подсознательный страх ко всем, кто больше знал и имел большую власть. Лили вспомнила, с каким благоговением и фанатизмом он рассказывал о Катерине Лестрейндж – старой повернутой пророчице, и о ее картинах-предсказаниях. Лили презрительно прищурилась. Человеку, который жался от страха при виде предсказательниц, не стоило считать себя самым умным. Да мог ли вообще такой человек называться умным? Конечно, назвать его суеверным глупцом было проще всего. Сложнее – принять то, что эту Амадею действительно стоило бояться. Клэр, например, боялась ее не меньше, чем самого Лестрейнджа – возможно, даже больше, а, кроме Клэр, Лили некому было довериться. - А ты чего молчишь, бесприданница? – с набитым ртом поинтересовалась старуха. Лили взглянула на нее в упор: губы лоснились жиром, руки перепачкались едой. Вместо ожидаемого страха проснулись только неприязнь и брезгливость. – Думаешь, раз так себе симпатичная, то можешь выскочить за кого пожелаешь? Между нами говоря, не такая уж ты раскрасавица. Лицо лошадиное, нос длинный - вот тебе и вся красота! Не то, что моя Жозефина: точеное личико, рыжая грива, длинные ножки… Жаль только, что на каждую лебёдку приходится по пять таких стервятников, как этот Лестрейндж. Любовь – злая штука. Хохотнув, Амадея смачно вцепилась остатками зубов в бифштекс. Лили не нашлась с ответом. - Что молчишь, девочка? – поинтересовались у нее. – Сказать нечего? Небось даже не раскаиваешься, проклятущая, что оставила мою правнучку с носом? Ух, гадюка. Взять с тебя нечего. У тебя и выбора нет, верно? Конечно, нет. Мы все выживаем как можем, а своя жизнь и жизнь родных всегда других дороже. Лили уставилась перед собой, лихорадочно раздумывая над ответом. Вот ей потом прилетит, если старуха пожалуется Магнусу на ее невоспитанность. Плечи судорожно поджались. - Возможно, вы правы, - кротко выдавила она. - Без возможно – я права и всё. Мы проходим через мучительные испытания, раздирая руки в кровь; наступаем на горло собственной морали и совести, потому что нет иного выхода; строим козни, чиним подлости, лицемерим и лжем с улыбкой на лице. И все почему, как ты думаешь? Потому, что мы плохие или хорошие? Нет. Потому что хотим выжить. А что благородного, просто хорошего в том, чтобы отдать свою жизнь за тех, кто и так окажется в могиле? Ни о ком не стоит заботиться, кроме себя и своих близких, а те, кто не понимает этого, глупцы. Лили подумала об отце. Затем – о Сириусе. Хотела бы она, чтобы они погибли во имя спасения чьей-то жизни? Нет. Но погибнуть по-другому они просто не могли: сбегая с поля боя, бросая раненого товарища или, например, пытаясь спрятаться за спиной друга. - Мир держится на тех, кто неоднократно спасал его, - сказала Лили. – Всегда одни живут за счет того, что другие отдали свои жизни. - Этот мир не спасти, девочка. Он прогнил до сердцевины – в тщеславии, гневе, лжи и раздоре. Мы живем на балу мертвецов, где каждый второй труп выдает себя за живого: скрывая смрад мертвой плоти за запахом едких духов, укрывая мертвые телеса парчой и шелком. Чего жалеть тех, в ком кровь давно застыла? Они обречены и они знают, что умирают. Им не поможешь. Амадея вцепилась в деревянную клюку и прошаркала к Лили. Той стало совсем не по себе: близость старухи вызвала в пальцах дрожь, а слепящий взгляд, от которого не хватало сил оторваться – неуемный зуд в глазах. - Что бы ты сделала, чтобы спасти жизнь тому, кого любишь больше всего на свете? – спросила она, сжав грязными пальцами ее подбородок. - Я бы сделала всё. В ответ – усмешка. - Конечно. И я тоже сделаю всё. И Жозефина. - Даже ценой чужой жизни? - Ну, кому-то все равно придется умереть, - улыбнулась Амадея и отпустила ее. Когда она повернулась горбоносной спиной, шамкая обратно, Лили салфеткой стерла с подбородка грязь. Дрожь в пальцах все не унималась. Лестрейндж вернулся, ведя Жозефину под руку. В полумраке Лили не могла разглядеть ее как следует, но силуэт показался ей сгорбленным и нервным, а лицо – осунувшимся и не таким красивым, как прежде. Она судорожно куталась в шаль. - Что ты хотела, бабушка? – вяло спросила она. Магнус со чрезвычайной учтивостью усадил ее за стол, очевидно, позабыв, что раньше и близко к нему не подпускал – считал, что не по чести. – Я плохо себя чувствую. Зачем было вырывать меня из постели? - Мне нужна твоя помощь. Много времени это не займет, поверь. Просто помоги нам убедиться, что твой дорогой Лестрейндж сделал правильный выбор. Та флегматично приподняла брови: - Что ты имеешь в виду? – Старуха скорчила ехидную гримасу, и Жозефина, дернувшись, бросила взгляд на Лили. В ее глазах читалось непонимание. – Что ты увидела, бабушка? Магнус впился глазами в Амадею. - Ничего хорошего, - ответила она. Лестрейндж жадно ловил каждое ее слово. – Тьма и тлен предстали пред моими глазами. Твоя невеста не даст тебе того, чего ты хочешь. Все, что она принесет тебе – лишь горе и разочарование. Лили задохнулась, как от тяжелого удара в живот. Все ее существование сгрудилось в этом комке боли, и она с отчетливой ясностью вспомнила это застарелое чувство, когда спасение лопнуло от одного тыка…когда ты стоишь на грани и, думая, что почти пробрался к жизни, вдруг ощущаешь объятия смерти… когда ты стоишь посреди врагов с Кубком победителя в руках и вдруг понимаешь, что в тебя только что воткнули кинжал… Магнус смерил взглядом предсказательницу и сказал: - Этого не может быть. - Я это увидела. - Я не могу в это поверить. - Есть силы, над которыми никто из нас не властен – в это ты можешь поверить? Их ты боялся, когда отложил свадьбу с этой девушкой. Ты прекрасно знал, что она предназначена другому, что она принята иной семьей и иным домом. - Нет! – рявкнул Магнус. Его глаза забегали. – Блэк мёртв! Его род прерван! Древняя магия умирает вместе с последним наследником! - Умирает. Но Блэк-то жив. И она знает об этом. «Нет, только не это». От страха помутилось в глазах. Мир обратился в невозможную помесь темных и светлых красок . Лили подняла голову, чтобы встретить слепой взгляд ухмыляющейся старухи. «Злобная стерва», - почти что сорвалось с губ. Лестрейндж в бешенстве расширил глаза и повернулся к Лили. - Все это время ты жил с обманщицей. Кормил и одевал обманщицу. Хотел жениться на обманщице. - Это правда? – протянул он Лили. - Нет, неправда, - ответила она, собрав в кулак все возможное достоинство. – Я не понимаю, что она хочет сказать. Не понимаю, что заставило ее так думать. Она чуть задрала подбородок, придавая своему якобы оскорбленному достоинству надменности. Нет, она не позволит сбросить себя со счетов, она сделает и скажет все, чтобы выжить здесь. Старуха хочет покончить с ней, так умело манипулируя Лестрейнджем и его страхами, но Лили, если бы позволяла убивать себя каждому желающему, давно была бы мертва. Амадея ее перекривила: - Не понимаешь? Стало быть, твой беловолосый друг поймет? Ведь он же пообещал тебе побег. - Я не понимаю, о чем вы говорите, - отозвалась она и скучающе подперла голову рукой. Она не боялась смотреть в глаза Лестрейнджу, который, судя по стремительно багровеющему лицу, почти вскипел от бешенства. Но сдаваться нельзя. – Не знаю, чего она хочет добиться, но, судя по всему, мое присутствие здесь чем-то ей помешало. Жозефина приоткрыла рот. Кажется, она начала что-то понимать. Магнус с прищуром изучал лицо Лили, будто бы впитывая глазами каждую его деталь, сложил руки на груди и вдруг улыбнулся. - Значит, Малфой, - протянул он. – Конечно, стоило догадаться. Его семья всегда отличалась непостоянством и перебегала с одной стороны на другую с поджатым хвостом. Орден Феникса, значит… Что ж, мистер Малфой, вы сами определили свою участь. Его я убью здесь, а его родителей и сына – чуть позже… - Она врет! – воскликнула Лили, чувствуя, что хладнокровие уступает приступу опасных чувств – страха, ненависти и ярости. – Дураку понятно, что она хочет вытравить меня из замка. Она пользуется тем, что ты доверяешь ее немыслимому дару, и манипулирует. Малфой никогда не связался бы с Орденом Феникса. Меня он попросту презирает. Ему только в радость видеть меня в плену! - Пребывание здесь многому тебя научило, как я посмотрю. Врать, к примеру, ты уже научилась. – Он приблизился – по коже пробежал рой мурашек – сжал ее волосы и зашептал на ухо: - Ну, ничего. Я отучу тебя от этой пагубной привычки. Следующие три дня ты проведешь без крошки во рту – небось тогда отпадет желание лгать. Тебе повезло, что я добр: несколько веков ранее женщину, обманувшую будущего мужа, закидывали камнями до смерти. Впрочем, знаешь, что… Трех дней голодовки тебе маловато. Будешь голодать до тех пор, пока мне не принесут голову Блэка: и, поверь на слово, очень скоро ты станешь желать его смерти не меньше моего. - Неужели ты до сих пор хочешь на ней жениться? - У меня нет выбора, - с явным сожалением отозвался он. – Подобные дары на дороге не валяются. Волшебники веками женились из расчета заполучить в кормушку своего рода тот или иной талант, но этот… - Магнус мягко, почти с нежностью провел ладонью по ее щеке. Лили не сомневалась, что, если потребуется, эта же рука задушит ее в следующую секунду. – Этот талант – нечто необыкновенное. Щит. Стена. Защита. Моему роду не придется опасаться прерывания – впервые за сотни лет Лестрейнджи действительно станут непобедимыми. Огонь фанатизма в его глазах рассмешил Амадею: - Ты по-прежнему боишься мести своей сестры? - Джезабель уже удалось убить моего бастарда, и… - Да ну? Тогда что же помешает ей убить второго? Лили затаила дыхание и поймала на себе взгляд Жозефины: та посмотрела с нескрываемым вызовом. Лестрейндж смолк. Теперь все прояснялось. - Джезабель – единственная, кого ты боялся все эти годы. Это не мудрено: она погрязла в темной магии как никто иной, и если есть тот, кто сможет уничтожить все и вся на своем пути – она. Думаешь, она бессмертна? Таких нет. Смерть придет за всеми нами… И мне скоро придет пора умирать. Но я хочу умереть, зная, что Жозефина и ее дитя в безопасности. - Джезабель невозможно убить. Она нажила себе много врагов… многие, многие пытались. Ни у кого не вышло. Моя сестра не хочет умирать и цепляется за жизнь всем, чем придется. - Сейчас она это и делает. Цепляется… последние месяцы ее жизнь висит на тонком волоске. Обруби его. – Старуха указала на Лили пальцем. – Убей ее, и с Джезабель будет покончено. Лили едва сдержалась от того, чтобы не взвыть от злости. - Что это значит? – подозрительно переспросил Магнус, теперь уже не стараясь казаться вежливым. Он смотрел поочередно на свою любовницу и ее пробабку, внимательно выискивая глазами малейшие подозрительные детали. Жозефина выглядела так, словно по ее голове прошелся удар обухом. – Что вы имеете в виду? Амадея, довольная собой, ответила: - Ты и сам догадываешься. Витиум. Джезабель запустила свои ручонки, куда не следует и поплатилась за это: вместе с девчонкой прокляла себя тоже. Шутить с кровью опасно: в умелых руках одна лишь капля способна отравить своего обладателя. Ее кровь смешалась с кровью девчонки в едином ритуале, их жизненные силы сплелись в одну нить. Вот доказательство: демон пришел за ними обоими. И уйдут они из этого мира вместе. - Что за бред? – презрительно произнесла Лили. Ненависть душила ее изнутри. Даже Лестрейнджей она так сильно не ненавидела. – Это невозможно! - Заткнись! – велел Лестрейндж и угрожающе вскинул руку. – Иначе… Лили вскочила, и он не успел ее поймать. Рана копившейся все эти дни ярости от унижения, бессилия и терпения загноилась от невыносимого давления. - Иначе – что? – рявкнула она. – Что ты мне сделаешь такого, чего со мной не было? Чем напугаешь? Я не дам убить себя престарелой фанатичке, которая даже не знает о существовании столовых приборов! Всем здесь понятно, что она просто хочет моей смерти, тупой ты козёл! Его лицо исказилось. Она знала, что, если ничего не предпримет, сейчас станет очень больно. - Ты желаешь смерти им обеим, - наслаждаясь ситуацией, проговорила старуха. Она подошла к нему, положив руку на плечо, зашептала: – Исполни свое желание без урона для себя: задуши ее, сожги, перережь горло или утопи… Она умрет, и умрет твоя сестра. - Даже после смерти Джезабель, - процедил он, - у меня останется достаточно врагов, мечтающих покончить с моей семьей раз и навсегда. - С силой, текущей в моих жилах, врагов у тебя не останется совсем. Весь мир будет в твоих руках. Ты выйдешь победителем из битвы, что скоро нагрянет. С моей помощью. Лестрейндж замер в предвкушении: - И что вы за это потребуете? - За такую услугу? Самую малость, - Она улыбнулась беззубым ртом. – Ты женишься на моей внучке и назовешь ее ребенка своим. Дашь свою фамилию и сделаешь его наследником своих земель, богатств и титулов. - Наследовать может только сын. - Он у тебя будет. Лестрейндж, раздумывая, оглянулся на Жозефину. Лили застыла, лихорадочно соображая: слова в голове путались, перед глазами стояла лишь темнота, ноги подкашивало в сумасшедшей лихорадки. Вместо плана побега оставшийся в трезвости разум выдавал только одно: «мне конец». - Я не хочу, чтобы ты убивал ее. Жозефина поднялась, плотнее укутываясь в шаль, и нерешительно оглядела всех присутствующих. Ее бабка сплюнула: - Дура! Какая тебе разница, что станется с этой несчастной! Она и так обречена! - Она совсем ребенок! - О ребенке должны заботиться ее родители, - надменно протянул Магнус. – Как видишь, их здесь нет. Они не больно озабочены судьбой дочери, я – тем более. От смерти Лили Поттер мне одна только выгода. Тебе, кстати, тоже. - Ты не оставляешь ей ни единого шанса! - Потому, что мне плевать на нее. Амадея, обогнув стол, взяла внучку за руку и сказала: - Загляни в ее будущее. Ты увидишь то, что я увидела, и перестанешь сомневаться. Лили помнила, как расширились глаза Жозефины, когда она прикоснулась к ее запястью. Помнила, как неверяще взгляд ее прошелся по ее лицу, рукам, и, как склонив голову, Жозефина ушла из комнаты прочь. Лили не стала сопротивляться, когда Марк Честейн захватил ее волшебными путами и велел идти в подземелье. Следуя за ней, он говорил, говорил о чем-то совершенно довольным тоном и явно не рассчитывая, что в голове пленницы крутится первый пункт плана побега. Швырнув ее в темницу, он сказал: - Теперь-то ты никому не нужна, верно? Забавно, да? Вчера мне бы оторвали за это голову, но жизнь так изменчива и скоротечна… Магнус позволил делать с тобой все, что душе угодно. Я приду к тебе ночью. А на рассвете с тобой будет покончено. Он ухмыльнулся, простоял несколько минут, накладывая на темницу всевозможные чары. Когда его и след простыл, Лили назвала имя: - Клэр! Раздался хлопок, и испуганное лицо эльфихи робко показалось из тьмы. - Мне так жаль, мисс… вас убьют… - Они так думают, только я не очень-то хочу умирать, - хладнокровно ответила она. - Ты должна помочь мне, Клэр. Ты должна связаться с Орденом Феникса.