Восстать из пепла

Сколько бы следователей ни отправлял к ним Мракоборческий центр, толку от этого не было. В первую очередь, потому, что сами эти следователи были на редкость бестолковыми и недалёкими. Они задавали дурацкие вопросы, совершенно не имели чувства такта и, кажется, были лишены способности мыслить логически аж на генном уровне. Двусмысленные намёки, которые они мастерски отбрасывали свидетелям, имели под собой лишь одно надёжное основание — их собственную дурость. Лили раздражённо фыркнула. Очередной следователь, парень лет двадцати трёх, явно только закончивший какую-то Суперкрутуюмегапафосную академию, измучил её однотипными предположениями и идиотскими шутками. Выдумывая способ мести, она даже не заметила, что едва не врезалась в кого-то; буркнув извинения неизвестному, она не обернулась. — Бесталанный и глупый кретин! — заявила Лили, захлопнув за собой дверь кабинета. Сириус оторвался от учебного журнала и уставился на неё. — Я настолько безнадёжен? — удивился он. — Я не про тебя. Новый следователь! Видел бы ты его! — всё то накипевшее, что она не смогла высказать в лицо блондинистому нахалу, теперь слетало с губ подобно боевым снарядам. — Ну просто чистый хмырь! Весь из себя довольный, как на празднике — большего веселья не придумаешь! — а в глазах ни капли интеллекта! Лили опустилась на преподавательский стол, скрестила руки на груди и ответила лицу, ухмыляющемуся ей из памяти, гневным фырканьем. Блэк не выглядел изумлённым. На его лице, напротив, было ясно написано оправдание всех ожиданий: словно ничего другого, никакой справедливости и правосудия, которые по умолчанию должна определять власть, он и не надеялся увидеть. — Он почти всё время убил на глупые шуточки, а в конце и вовсе заявил, будто магия малолеткам не игрушка! — воскликнула она. — Руки так и чесались дать ему по морде. Но, поскольку я уже взрослая, пришлось обойтись парой намёков на его придурошность. — Ты могла поступить проще и напугать его своим фирменным взглядом. — Она изогнула бровь. — Ну, есть у тебя такой взгляд, знаешь, когда кажется, что ты хочешь уничтожить всё живое. От него даже мне страшно. Сириус осторожно обнял её со спины. Лили с тихим вздохом откинула голову на его плечо. Она устала бороться с глупостью окружающих и знала, что только он по-настоящему её понимал. — С такими горе-детективами ничего не выйдет, — проговорила она осторожно, будто поверяя страшную тайну. Ей было тяжело признаваться в таком самой себе. — Они никогда не станут искать преступника. Этот тупица наглядно показал, как мракоборцы относятся к этому делу. — Надо думать, после встречи с тобой ума у этого придурка прибавится. Он бы не был таким довольным, встретившись с тобой в тёмном коридоре, — улыбнулся Сириус, но, почувствовав её напряжение, посерьёзнел и сжал её запястье. — Эй, успокойся. Он сказал то же, что и остальные? Лили ответила мрачным кивком. — Они все одинаковые кретины! Как можно думать, что Дарина сама могла сотворить с собой такое?! Они ещё в день нападения просчитали все видимые шаги врага до единого. После прибытия Джеймса и родственников Дарины в больничном крыле стало слишком тесно — не в физическом смысле — и они ровным строем направились в Выручай-комнату, чтобы поговорить. Хьюго намеревался созвать для беседы всю Армию Хогвартса, но, к счастью, оказалось достаточно нескольких выразительных взглядов друзей, чтобы убедить его отказаться от сомнительной затеи. — Первым делом он отправил к Лили мальчишку с запиской, — начал Сириус. Мэйси даже записывала за ним на доске. — Ему ничего не стоило скопировать мой почерк с журнала за прошлый год или любого другого документа и волшебным образом перенести… А для пущей веры отправил того, кого Лили знает. — Мы все его знаем, вообще-то. В прошлом году он часто прибегал к нам на уроки с поручениями от тебя. Его весь наш курс по имени зовёт, — заметил Хьюго. Сириус кивнул: — Лили сказала, он вёл себя странно. Я проверил его. Империусом там и не пахнет. Но это ничего не означает, есть множество других заклинаний, подчиняющих волю… — И зелья, — нетерпеливо перебила Лили. — Мы изучали их в прошлом году. Большинство из них исчезают из организма в течение часа. — Да, но это лишь часть проблемы. Вырисовывается самое интересное! Для того, чтобы разорвать тандем лучших подружек хотя бы на секунду, этот человек не только сымитировал мой почерк, заколдовал мальчишку и отправил Лили записку якобы от моего имени, но ещё и умудрился отравить моё сливочное пиво так, что я не заметил, хотя я почти всё время находился здесь. — Ты думаешь, он видел в Лили опасность? — промолвила Мэйси. — Я тоже так решила. Иначе зачем столько сложностей ради её отстранения? — Да что вы такое говорите? — недоумевала Лили. Она не могла взять в толк, чего они имеют в виду. Опасность? В Ней? — Мы говорим, он тебя боится, — сказал Сириус многозначительно. — Представь себе, так боится, что большую часть плана посвятил тому, чтобы отвлечь тебя от Дарины. Хотя в этом его никто не винит. Он понимал, что не сможет справиться с тобой и твоей силой, и, поскольку он трус, ему было легче не пытаться и просто отвлечь тебя. — Это ерунда какая-то. Маньяк, который боится меня… — Или маньяк, который всю жизнь будет стыдиться, что ты надрала ему зад! Сама подумай, всей школе известна твоя любовь драться. — Я давно не дерусь, — угрюмо отозвалась она, вспоминая своё криминальное прошлое. Свои проблемы со студентами она решала исключительно кулаками курса до пятого — только в бытность Турнира ей пришло в голову, что волшебство в таких вопросах намного продуктивнее. — Лестрейндж не в счёт. — Я вообще-то магию имел в виду, — рассмеялся он. — Никто не рискнёт бросить тебе вызов, когда у тебя в руках палочка… ну, или подсвечник — тоже подойдёт. Лили слабо улыбнулась. Она не понимала, как он и Мэйси так серьёзно восприняли эту идею. Ерунда, всё это ерунда… Взрослые волшебники никогда не принимают всерьёз таких как она, ни один враг из существующих не оценил её по достоинству. Впрочем… откуда ей было знать, что проклявший Дарину — взрослый? Лили прикусила губу. Странная мысль. Но доказательств её несостоятельности не находилось. Кроме, конечно, духовной веры в студентов Хогвартса, однако она была настолько призрачной и смехотворной, что подозрения только усиливались. Они столько сделали, чтобы уничтожить её, с какой стати ей в них верить? Для Хогвартса не было большей радости, чем насмешки над белыми воронами. А считались ими все, кто хоть как-то выбивался из общей массы: внешним видом, особенным хобби, манерой разговаривать, даже оценками. Темпераментную и довольно замкнутую Лили причислили к ним мгновенно; как и Джорджа Дэвона, вечно погружённого в учебники и не менее закрытого, и зацикленную на учёбе Уитни. И они не имели бы ничего против такого ярлыка, если бы это не сопровождалось насмешками и издёвками, нередко приобретающими коллективный характер. Стадный инстинкт брал своё: если начинал один, второй — другие за ними повторяли. Наверное, на каждом курсе находился эдакий предводитель культа, проповедующий издевательства над неугодными: по определению популярный любимчик учителей и серой массы студентов, заносчивый, самоуверенный слизняк, на деле не представляющий из себя и мешка с дерьмом. На их курсе это был Фрэнк Долгопупс. Не все его любили, но почти все за ним повторяли, по крайней мере, курса до четвёртого. Он ненавидел Лили — и многие ненавидели её следом за ним. И ей из-за этого не было места даже среди однокурсников. Из-за этого она ощущала себя чужой, стоило ей выйти за пределы гостиной Гриффиндора. Хогвартс не принимал Лили и на протяжении всей учёбы не уставал напоминать, что не рад ей. Студенты строили ей подлянки задолго до того, как начался Турнир, и продолжали чинить различные каверзы после. Почему? Ответа не было. Но Лили по сей день помнила каждую шутку, каждую насмешку, невзначай или нарочно подкинутую в её сторону глупыми однокурсниками, хотя они сами давным-давно забыли о них. Она не могла справиться со злостью и обидой, которую лелеяла годами, и не хотела никого прощать, не хотела забывать. Впрочем, её прощение им и не нужно было. Как она могла верить в этих людей, которые и людьми-то, в принципе, стали совсем недавно? Которые давным-давно закидали бы её камнями, если бы додумались? Как Лили могла поручиться, что они не проклинали её подругу, если человеческий инстинкт самозащиты, привычно реагирующий на любые поползновения, упорно наталкивал на обратное? Перед глазами стояло лицо подруги, искалеченное проклятием и мучительным ужасом. Тёмные, почти чёрные во влажных струпьях веки в первый день так опухли, что она не могла открыть невидящие глаза без посторонней помощи: мадам Помфри, чтобы закапать раствор, пришлось аккуратно придерживать их пальцами. Страшный бурый оттенок глаз, бывших когда-то серо-голубыми, напугал Лили, а мать Дарины и вовсе довёл до слёз; стоит ли говорить, что за считанные минуты проклятие сумело охватить половину её лица, и от корней волос до кончика носа лицо Томас наросло пузырями и покраснело. Бедняжка совершенно ничего не помнила. Все необходимые для изобличения преступника воспоминания были предусмотрительно вырезаны. Если бы он не оказался таким пронырливым, было бы гораздо проще… Она сжала кулаки. Хоть один намёк, хоть что-то, указывающее на преступника — ему несдобровать… — Затем этот преступник отправил в сумку Дарины заклятие, — продолжала Мэйси. — И незаметно вышел следом за ней… Но, знаете, я не помню, чтобы кто-то выходил вместе с ней. Ну, мне показалось, что у неё на мантии пятно от чернил, поэтому я обратила внимание. — У него есть сообщник? — предположил Хьюго. — Шестёрка, которой можно доверить грязную работу? Что вы смотрите? В фильмах всегда так. Все посмотрели на него раздражённо. Кинематографический штамп соотносить с реалиями не хотелось, но никто не стал упускать из виду разумное предположение. Мэйси стукнула указкой по своим записям на доске. — Мы не знаем, сколько их. Конкретно о них можно утверждать лишь три вещи. Первая: в Хогвартсе они довольно давно и многое обо всех знают. Вторая: они нападали с конкретной целью на конкретного человека — Дарину — которая, можно предположить, чем-то им сильно насолила. Третья: они боятся Лили, поскольку им легче отвлечь её, чем напасть так же, как на Дарину. Не хочется в это верить, но представьте только, что именно в этот момент какой-то злодей смакует свою победу, радуясь горю других, и метит на следующую жертву?! Так всё не закончится… Весь Хогвартс, хотя и не был в курсе подробностей, ждал нового нападения. Все оживлённо обсуждали происшествие в тепле и безопасности гостиных, не смея дольше положенного задерживаться в тёмных и таящих опасность коридорах. Директор мгновенно объявил о введении комендантского часа — студенты не имели права выходить из гостиной позже семи (почему-то он предпочёл забыть главное — нападение произошло чуть позже полудня). Все ученики, вплоть до семикурсников, не имели права передвигаться по замку в одиночестве (как шутил Артур Медвин, «шаг влево, шаг вправо — расстрел», но почему-то никто не смеялся) и с урока на урок целые классы провожались преподавателями. Хьюго постоянно встречал Мэйси из библиотеки и клялся, будто своими глазами видел, как профессор Смит с грозным видом охотничьего пуделя провожал оттуда свою возлюбленную библиотекаршу (хотя все были уверены, что она сама нападёт на того, кто посмеет покуситься на её «Захрюшеньку»). Не только на этих парочках отразились последние события: многие влюблённые, гуськом передвигавшиеся по замку вечером под хихиканье портретов и собственных гормонов, потеряли интерес к поздним прогулкам и устраивали посиделки и свидания исключительно в вотчине факультета и её тёмных уголках. В конце концов, любовь приходит и уходит, а жить хочется всегда… На Лили запреты почти не отразились. Она редко задерживалась в школе, после занятий сразу переправлялась домой и только для приличия пару раз посетила тайное собрание Армии Хогвартса. Ей больше нравилось проводить время дома. Зато Сириус появлялся на Гриммо ближе к ужину, и, как бы он ни пенял на нагрузку преподавателей, Лили знала, что для него это единственный безопасный способ выпустить энергию. Чем дальше он от Ордена, тем лучше. К сожалению, логическая цепочка «мальчик-записка-отравление-сумка» была очевидной лишь для Сириуса, Лили, Мэйси, Хьюго и Дика. Профессиональные следователи прислушиваться к ним не желали. Никто не собирался искать преступника, все это понимали. Это было ясно по двусмысленным вопросам, на которые мракоборческий центр совсем не скупился, и, напротив — совершенно однозначным намёкам, которым тоже не было числа. Разумеется, для имитации активности они опросили мальчишку, передавшего Лили записку, но, конечно же, как и Сириус, не обнаружили в нём и следа подчиняющего заклятия. Следователи, как по книжке, сводили всё к самой Дарине. — Он заявил, будто Дарина начиталась книжек по тёмной магии и «сплоховала» — по чистой случайности прокляла себя и от ужаса потеряла память, — процедила Лили яростно. — Что за кретины?! Как отец позволяет им это?! Он совсем не следит за их работой? Этот идиот будет торчать здесь до вечера впустую! После первого детектива, пришедшего в Хогвартса аккурат в день нападения, Лили пребывала в недоумении. После второго — в гневе. Последующие два вызывали глухие стуки в груди, дрожь в пальцах и странное, но страстное желание любым способом пробудить Витиум и преподать им несколько уроков вежливости. — Погоди-ка. Говоришь, этот слизняк уйдёт вечером? — При чём здесь это? — недовольно ответила Лили. Блэк мрачно прищурился и ничего не ответил. Отошёл к окну, задумчиво уставился в яркую небесную высь — она отразилась в его тёмных глазах рассеянным светом — и резко повернулся на месте. Лили показалось, его пальцы сноровисто потянулись к палочке, но в какой-то момент застыли. — Тебе не кажется, что следователи слишком упорно отрицают состав преступления? — он заходил перед доской взад-вперёд. — Все как один твердят заученную лабуду. Тот же подлец Фокс мгновенно нашёл бы зацепку и вычислил злоумышленника. А тот, от которого ты вернулась, уже четвёртый в череде болванов! — Кажется. Конечно, кажется! Они плюют на все показания, на факты, предположения, отмазываются идиотскими шутками и смотрят как на кретинов! — А почему они так делают? — Потому что они тупые! — мгновенно нашлась она. — А я думаю, как раз наоборот. Теперь прищурилась Лили. Сириус с насмешкой выжидания наблюдал за её умственными потугами и отправил победную улыбку, когда пришедшее в голову предположение отразилось на её лице растерянностью. — Ты думаешь, они работают на Лестрейндж? Он улыбнулся ещё шире: — На Лестрейнджа, скорее. Неплохое объяснение, почему он такой радостью отреагировал на плен, когда, казалось бы, ему стоило заливаться горьким слезами поражения. Скользкий червяк не сошёл с ума: он просто оставил людей на стороне и уже вкушал сладость нашего нового поражения. Лили, приготовившая несколько контраргументов задолго до его ответа, огорошено прикусила язык. Теперь возразить было нечего. Следовало признать: Сириус тоже успел неплохо изучить Магнуса. «Неплохо», но хуже неё, поскольку слишком его недооценивал. Сириус бросился вон из кабинета, окрылённый догадкой, и Лили последовала за ним, боясь, как бы он не натворил глупостей. — Ты же не думаешь, что сможешь что-то выбить из него? — с надеждой спросила она. Ей хотелось услышать в ответе хотя бы подтверждение того, что он думал. — Ты же понимаешь, что соваться к его прихвостням может быть — да скорее всего! — опасно! Нужен план! — План? — к её ужасу, он пренебрежительно фыркнул. — Может, мне ещё внести это событие в ежедневник? Не неси чушь, Лили. Ответ был самым неудовлетворительным. Поэтому Лили вцепилась в Сириуса обеими руками, словно от этого зависела его жизнь. Он раздражённо посмотрел на неё и решительно стряхнул с себя, словно надоедливого клеща. — Стой! — вскричала она. Ученики, проходившие мимо, с интересом покосились на разыгравшуюся сцену. О, конечно, любимая пара Хогвартса так давно не давала поводов для пересудов! На уроках их отношения носили исключительно деловой характер с очень тонким намёком на большее; при всех они вели себя до скучного прилично, не обменивались показушным флиртом, как сделали бы многие другие, не устраивали сцен и скандалов и даже — о, ужас! — не целовались. Во взглядах читалось, что однокурсники Лили ожидали от них большего. А ей очень нравилось их разочаровывать. Лили мгновенно приняла вид мирный вид примерной ученицы, и, снова нагнав Блэка, зашипела: — Не будь таким самоуверенным! Ты не знаешь, что делаешь! Не знаешь, кто здесь его сообщник и что они могут сделать! Тебе совсем наплевать на себя?! — Ты считаешь меня идиотом? — зашипел он в ответ, наклонив голову так, чтобы никто, кроме Лили, не видел яростного выражения лица. — Я не собираюсь выпрыгивать на него из-за угла с криком «Хватайте урода»! Пока что я хочу лишь проследить за ним, и не больше. Подружка Кэрри Бишоп, гулявшая сегодня без сопровождения покровительницы, открыто уставилась на них (казалось, что в попытке выведать новую сплетню у неё даже уши зашевелились). Два одинаковых лютых взгляда заставили её поджаться и в скорейшем темпе отправиться по своим делам. Лили немного смутилась, когда такой взгляд достался ей самой. — Я подумала, ты как обычно. — Как обычно что? — То самое! — Что? — требовательно спросил он. Она сочла должным промолчать. Сказать правду — что он предпочитает делать, но не думать — значило спровоцировать очередную перепалку. А Сириус без особых усилий находил поводы для собственного раздражения. Главным стал Алекс Мэтьюсс. Поскольку Дарине запретили учиться первое время, Лили предстояло проводить зельеварение и защиту в полном одиночестве. Но в первый же день отсутствия подруги рядом с Лили вдруг упал портфель, и Алекс Мэтьюсс, не спрашивая разрешения, сел рядом. Она запомнила чрезвычайно внимательный взгляд Сириуса, направленный на него, — так хищники приглядывались к предполагаемой добыче, про себя очень тщательно продумывая детали предстоящего нападения; и решила, что ей показалось. После не проходило ни дня, чтобы на уроке защиты Алекс не попросил у неё помощи: объяснить принцип действия новых защитных заклинаний, поделиться сведениями о разных проклятиях. Раньше она не замечала за ним такого живого интереса к предмету и в начале порядком насторожилась; но довольно скоро это сошло на нет, и они стали подолгу разговаривать на данную тему, ничего вокруг не замечая. Сириус разъярённо наблюдал за их «романтической идиллией» (как он сам это называл) и высказывал Лили наедине своё недовольство, умудряясь выговаривать словосочетание «Мэтьюсс — кретин» по девять раз в одном предложении. Лили считала, дело в личной неприязни, и успокаивала, как умела — чередуя язвительные замечания с поцелуями, — но всё равно каждый следующий урок приносил ему новое раздражение. Сейчас он тихо фыркнул, откинув волосы со лба. Понял, что она утаила — знал себя не хуже. — Не говори мне, будто собираешься следить за ним в одиночку, — попросила она, когда они оказались у кабинета директора. — В таком случае, я буду нем как рыба. Лили остро посмотрела на Блэка, борясь с желанием вцепиться в него снова. — Ты дурак? — прямо спросила она, зная, что намёки он предпочитает не понимать. — Конечно, — ответил он, словно удивлённый тем, что она ещё спрашивает. — У меня и справка есть. Хочешь, покажу? — Как ты собираешься следить за ним? Он в два счёта вычислит тебя! — Между прочим, на такие случаи у меня весьма кстати завалялась способность к анимагии — это умение становиться незаметным, если что, — небрежно дёрнул плечом Сириус. — Если сомневаешься, могу продемонстрировать прямо сейчас, но с одним условием: ты почешешь мне за ушком. — Добрый день. Лили, готовая устроить словесную выволочку, удивлённо повернулась на голос. Сириус растерянно нахмурился. Гарри Поттер замер на выходе из директорского кабинета и молча смотрел на них обоих. Если бы кто-то сказал, что со дня их последней встречи прошло больше месяца, Лили бы не поверила. Ей казалось, что всё произошло вчера: так свежи были в памяти слова отца о том, чтобы она убиралась вон, так злил его шантаж и его недоверие к ним. Теперь он выглядел посвежевшим — стало быть, так приободрил его уход дочери. Несмотря на многочисленные перевороты в магическом мире, которые происходили при его несомненном участии, и недавние события в Хогвартсе, Гарри наконец стал походить на довольного жизнью человека. Морщины разгладились, полукружья мешков под глазами почти исчезли, на щеках играл лёгкий румянец. «Хорошо хоть Люмьер рядом нет — уж она-то попыталась бы пристать к нему», — пришла в голову Лили глупая мысль. — Добрый, — хмыкнул Сириус. — Какими судьбами в наших краях? — Тот же вопрос могу задать вам, — ответил он. — Я почему-то считал, что с Хогвартсом у вас покончено. Вы настолько быстро сменяете приоритеты, что даже я не успеваю за этим уследить. Лили дёрнула уголками губ. Как же, не успевает он! Странно, но на то, чтобы отправлять к ним в качестве шпиона Рона Уизли, у него времени хватало! — «Следить» за нами тебя уж точно никто не заставляет. В том, что ты так… увлечённо проявляешь инициативу по отношению к нашим скромным персонам, лично для нас пользы нет, — парировал Сириус. — Никому не нравится, когда за ними, точно за подопытными, посылают целую разведку. — Как мракоборец ты должен знать, что дыма без огня не бывает. Для вызова разведки необходимы особенные причины, которые у меня, кстати, были. — Назови хотя бы одну? — Недоверие. В лице Сириуса промелькнуло что-то гневное, но тон он включил издевательский: — А, точно. Прости, я забыл, что сделал недостаточно для того, чтобы заслужить чьё-то доверие. Дай мне пять минут, — сказал он, демонстративно обратившись к Лили. Гарри на секунду открыл рот, будто собираясь сказать что-то важное, но под мрачным взглядом дочери передумал. Блэк исчез за каменной горгульей. Лили прислонилась к стене, скрестив руки на груди. Она никогда так сильно не ощущала тяжести общего взаимного молчания, подкреплённого затянувшейся враждой и неприязнью. Бездействие настораживало её. Ей казалось, за эти годы она хорошо научилась отвечать на внезапные удары; наука выжидания, напротив, так и осталась для неё странной и незнакомой. Было бы легче, если бы отец начал стрелять в неё ехидностями. — Ты рада вернуться в школу? — внезапно спросил Гарри. Она даже не отвела глаз от стены. — Может быть. А как это касается тебя? — холодно и немного манерно проговорила Лили. Её отец прищурился — как, бывало, делал Сириус, выдавая недовольство, задумчивость или подозрительность. Мысль об этом сравнении не принесла пользы, а только усилила творившийся в голове раздрай, к которому, впрочем, она уже привыкла. Она ожидала услышать гневную тираду, однако Гарри, кажется, совсем не разозлился. Тихонько хмыкнув, он запустил пятерню в волосы и совсем растрепал их, превратив обычный художественный беспорядок на голове в настоящий бедлам. Больше он не пытался заговорить с ней. — Этот мерзавец свалил! — рыкнул Сириус и пнул стену от досады. Горгулья недовольно пробурчала что-то про неуравновешенных психопатах. — У него вдруг совершенно случайным образом появились неотложные дела! — Карта, — мгновенно нашлась Лили. — Дай мне Карту Мародёров! Не так давно она стала таким же обязательным магическим атрибутом, как и палочка. Лили казалось, наблюдение за передвижениями учеников помогут выявить кого-то подозрительного, хотя никто, кроме Сириуса, не разделял её точку зрения. Хьюго, обладавший такой же Картой Хогвартса, из чистого упрямства отказывался следить за обитателями замка каждую свободную минуту, потому что не верил в их причастность к преступлению. А ведь вдвоём они могли бы докопаться до правды: у одной Лили пока, к сожалению, успехов не было. — Вот он! — она ткнула пальцем в точку, замершую по другую сторону школьных ворот. Мигнув один раз, точка исчезла. — Вот ведь! Чёрт! Ну, ничего, в следующий раз не смоется! — Как ты проследишь за ним, если он трансгрессирует? — За кем это вы планируете следить? — вмешался Гарри. — За шпионом, которого пригрел мракоборческий центр, — ответил Сириус. — Знаешь, Гарри, я почему-то считал, что после того, как Фокс чуть не отправил меня в Азкабан, ты начнёшь с большей осмотрительностью относиться к своим работникам. Видимо, я ошибся. Так что брось говорить о недоверии. Лили смерила взглядом их застывшие ледяные лица. В этот момент казалось, будто они почти ненавидели друг друга. Она тронула Сириуса за плечо, чтобы прекратить это неправильное ментальное противостояние. — Говоришь о шпионах, — почти фыркнул Гарри, — а что-нибудь, кроме слов, в качестве подтверждения вы имеете? Факты? События? Воспоминания, быть может? — Факты? Воспоминания? — переспросила Лили. — Вот тебе и факты и воспоминания! Эти Холмсы недоделанные ведут себя кретины или, скорее, старательно их изображают, потому что за две недели ведения этого дела не продвинулись ни на дюйм! Об этом ты и сам должен знать! Мы дали им всё, все доказательства и доводы, которые имели! А они обсмеяли нас и выставили всё так, словно Дарина — тупая малолетка, не умеющая обращаться с палочкой! Глаза Гарри огорошено расширились, и взгляд, в поисках подтверждения, метнулся к Сириусу. Тот, однако, даже не посмотрел на него. — Это правда? Вы уверены, что всё именно так? Сколько следователей посещало Хогвартс? — быстро спросил он. — Этот — четвёртый! Ты сам понимаешь, что такие совпадения невозможны! — Невозможны, — глухо повторил он, не собираясь отрицать её мысль. — Хорошо. Хорошо, по поводу этих молодых людей я всё выясню. Поговорю с… Бенсоном. Я поручил это дело ему. Зря, как оказывается. До встречи и… спасибо. Лили попрощалась с отцом сухим кивком. Сириус с надменным видом посмотрел ему вслед и засунул руки в карманы. — Что ты думаешь? — спросила она, стоило Гарри исчезнуть за углом. — Бенсон?.. — Возможно, — протянул он, приподняв брови. — Очень может быть. * * * Клубы пара висели над комнатой мрачным белым облаком. Из-за специфического запаха сушёной череды каждую секунду просыпалось желание чихать. Это была третья попытка Лили приготовить Кроветворное зелье в домашних условиях и на этой предпоследней фазе казалась вполне успешной, в отличие от предыдущих. Слизнорт рьяно уверял о простоте и «неэлегантности» такого метода, самоуверенно полагая, что такой сложности зелья требуют отдельной лаборатории для алхимических опытов. Лили не стала его слушать и попросила Альбуса — единственного из всех знакомых, кто мыслил в зельеварении — помочь с установкой большого котла в её комнате. И теперь расплачивалась за это временем и кучей ингредиентов, запас которых неумолимо приближался к нулю. Дело было вовсе не в том, что она готовила дома, как последний дилетант. Она просто-напросто не могла сосредоточить своё внимание на приготовлении: каждую минуту её мысли, подобно птицам, упархивали в приоткрытое окно, устремляясь подальше от этого дома, запаха трав и булькающего котла. Они бродили в предместьях вечернего Хогвартса, втискивались в мелкие щели древних стен и сбивались в поисках неизвестного, подозрительного и скрытого от света и людских глаз... Им хватило бы самой малости — размытого силуэта, вскользь оброненного неосторожного слова или даже тени, мышью сбегающей в заполненные мраком чердаки и каморки, где можно спрятаться от глаз правосудия! Но нет. До этого самого дня почти никаких догадок в голове не возникало. Только безликий голос, издевательски приговаривающий Лили, что ей до него не добраться, пока он сам этого не захочет. После разговора с Фредом движения над котлом выходили нервными, неровными и неуклюжими. — Если у него и остались люди на стороне, я ничего об этом не знаю, — сказал Фред, когда она спросила. Это была чуть ли не первая фраза, произнесённая им за неделю: он так до сих пор и ютился в дальней комнате и не собирался идти на контакт ни с кем из вынужденных соседей. — Тётка Мартинс пыталась привлечь на его сторону кого-то из своих бельгийских знакомых. И французов, кажется, тоже. Но меня отправили гнить, так что я не в курсе, чем всё закончилось. — А сам ты что думаешь? Могли они перейти на его сторону? — Конечно, — хмыкнул кузен. — Лестрейндж же у нас мастер дурить мозги и давать обещания. А ещё у него отлично получалось превращать горы трупов в горы золотых галеонов — а всяким олухам только этого и надо, верно? Его усмешка показалась Лили самоиронией. — А те люди, что были на балу? Помнишь их? Они не могли все участвовать в битве. Если кто-то остался на свободе… — Да что с того? Лестрейндж их всех держал на крючке, словно полудохлых рыбин. Никому из них и в голову не придёт вылезать, все на дно давно зарылись. Они же не бойцы, а так… чиновники, — последнее словно он почти выплюнул. — Скользкая элита, протирающая зады в кожаных креслах. Твой отец их всех по именам знает. Они не станут рыпаться. Что-что, а здоровье денежками не купить… и жизнь тоже. Когда он спросил, что с Жозефиной и где она, Лили честно ответила, что знала … и опомнилась! Его вопрос очень кстати напомнил о ещё одной детали. — Ты не помнишь, Лестрейндж при тебе не упоминал имени Бенсона? — она внимательно наблюдала за ним, надеясь уловить хоть малейшую перемену в лице. Не уловила. Всё-таки внутри она боялась, что он может соврать. — Хотя бы мимоходом? Хотя бы что-то? Фред приподнял бровь. Жёсткая насмешка в глазах придала ему сходство со старшей сестрой. — Только не говори, что боишься за его жизнь! Иногда я не понимаю, откуда в тебе берётся столько гуманизма! — Это не гуманизм! Я ему не доверяю! — О как. Подозреваешь, Бенсон горел желанием вступить в его армию? Бред. Что он сделал, интересно, раз ты решила подвергнуть этого рыцаря без страха и упрёка суровой анафеме? — голосом, насквозь пропитанным сарказмом, поинтересовался кузен. Именно Бенсон едва не отправил его в плен Ордена, и Фред вряд ли преисполнился благодарностью за это. Лили во всех красках и подробностях описала ситуацию со следователями. Что детективы изображают из себя тупых страусов, которых силком заставили напялить мракоборческую форму, и что руководит ими Бенсон собственной персоной. Фред, к её удивлению, лишь зло рассмеялся. — Всего-то? Я думал, он убил кого… Хорошая шутка, Лили! Но мир не крутится вокруг Лестрейнджа и его сестры и далеко не вся чертовщина нашего мира связана с ними! Нет, тут дело в другом. Хмырь Бенсон наверняка мстит за что-то. — За что?! — севшим и шокированным голосом возмутилась Лили. — Что Дарина могла ему сделать? — Ну, допустим, не она сама, а её отец. Они с Бенсоном часто грызлись ещё при мне, что там, Бенсон вообще со всеми грызся… Нет, а что? Против самого Томаса идти не стал, взял да и ударил в больное место — в дочурку. Как по-геройски, правда? — Не знаю, это… ладно. Об этом стоит подумать. Слушай, а фамилия Бланш тебе ни о чём не говорит? — Нет, а что? — Да так. Ничего. Варево опасно вспенилось, подсказывая приближение последней фазы приготовления. Лили бросила заранее отсчитанные ягоды чертополоха, без всякого удовлетворения отмечая приобретённый зельем тёмно-красный цвет, указанный в рецептуре как идеальный. Мог ли Бенсон надоумить этих следователей застопорить дело Дарины из чувства мести? Теоретически — да, но предложенный Фредом мотив был до смешного мелочный и странный… В тихую мстить неприятелю через девочку в три раза младше тебя, по сути, ребёнка — для чего? Всё равно что нагадить под чьей-то дверью и сбежать, с мерзким хихиканьем и удовольствием воображая себе реакцию «жертвы», которая даже не сможет понять, чьих это рук дело! Лили легче поверила в то, что Бенсон — тайный прислужник Лестрейнджа, чем в эту странную месть. Конечно, Бенсон не оставлял впечатления приятного человека и, более того, считался ею самым странным кадром в Ордене Феникса. Он меньше всего походил на рыцаря в сияющих доспехах, готового защищать невинных и угнетённых. Одна встреча дала понять, что он — садист, но… но она давно поняла: с людьми чаще всего всё не так просто, и несколько плохих, даже ужасных черт не значили, что в нём нет ничего больше. В людях пряталось слишком много противоречий, чтобы судить о них по ярлыкам, как делали только глупцы. Со второго этажа донёсся протяжный, почти умоляющий стук в дверь. Она тихо вышла и прислушалась. — Дарина, — тихий голос Джеймса казался надломленным. — Впусти меня. Почему ты всё время прячешься? Ты думаешь, кто-то станет тебя обижать? Да если кто-нибудь хоть слово скажет, я его мигом… Ответ девушки был тонким и измученным. — Перестань меня терроризировать! Уходи. Уходи, Джеймс, ясно?! — Что значит «уходи»? Ты хочешь всё время оставаться одна? Может, тебе дверь и окна замуровать, чтобы наверняка?! — Одна я хотя бы не чувствую себя калекой! Раздался яростный стук — видимо, Джеймс со всей силы треснул по двери. — Никто не считает тебя калекой… кроме тебя самой! Я знаю, тебе это кажется важным, но это не так, и это не пройдёт от того, что ты постоянно одна! Может, тебе и кажется, будто в одиночестве легче переносить всё, но чем дольше ты прячешься, тем сложнее будет вернуться к обычной жизни! — сказал Джеймс. Его тон явственно намекал на то, что, если придётся, он выломает дверь топором и вынесет Дарину на руках. Затем он опомнился и заговорил тише: — Извини, что разрушаю твою мечту покрыться плесенью и паутиной, но однажды тебе придётся выйти отсюда. — Не раньше, чем моё лицо из жабьего превратится обратно в человеческое! Джеймс несколько секунд не находился с ответом. — Ты… прекрати это, ясно? И, в общем, это всё, что он смог сказать. Дарина упрямо молчала. Не дождавшись ответа, Джеймс громко зашагал на первый этаж и вышел из дома, хлопнув дверью. Он вряд ли всерьёз понимал отчужденность своей девушки и то, почему она так рьяно держала оборону своей комнаты. Лили оставалась единственной, кого она пускала к себе. Дарина не могла принять нового лица и незрячих глаз и, уж тем более, не имела никакого желания щеголять в новом образе перед Джеймсом. Для него она должна была оставаться идеальной. Она всегда была тепличным цветком — одним из тех, которыми за раз не налюбуешься и будешь подходить ещё и ещё, пока не впитаешь образ без остатка. Всеми любимая и лелеемая, с первого дня в Хогвартсе считавшаяся самой лучшей девочкой на курсе, она почти не знала неприязни и обладала удивительной способностью заражать симпатией к себе всех мальчишек в округе. А что теперь? Она боялась возвращаться в школу, хотя целители дали добро неделю назад, боялась в одну минуту превратиться в отброса из-за того, что потеряла «самое главное». И имела в виду вовсе не зрение. — Да какое же «главное»? — восклицала Лили не раз, возмущённая уничижением подруги. — Так говоришь, словно потеряла часть себя! Ты — это твоя личность, а не то, что снаружи! — Мою личность растопчут, как только я появлюсь на пороге школы! Стерва Бишоп постарается! Ты же знаешь, она и не на такое способна! С этим Лили не спорила. — А ещё я знаю, как выбивать людям зубы, — отозвалась она кровожадно. — Пусть только попробует рискнуть! Я опозорю её так, что она вмиг забудет, как портить жизнь другим! — Всё равно, Лили… я не смогу быть собой без своей внешности. Я не смогу вернуться слепой. Не смогу. Её слова, утешения и угрозы никак не помогали. Томас продолжала таиться ото всех. Теперь в их доме жили два затворника. Однако Джеймс говорил правду: рано или поздно ей придётся вернуться к прежней жизни, и чем дольше она таилась, тем хуже себе делала. Лили разлила кроветворное зелье по флаконам и спрятала на дно шкафа — к партии настойки растопырника. Теперь у неё закончились все отговорки. Фред сказал слишком мало, а вопросов до сих пор было слишком много, и ответить на них мог лишь один человек… …Открывая заколдованный на девять заклинаний подвал, Лили, разумеется, не думала, что Лестрейндж с радостью выложит ей всю интересующую информацию. Нет, он захочет поиграть с ней, пощекотать нервишки. В плену так мало развлечений, кроме безмолвного общения с потолком, а он уж слишком любит её и не сможет отпустить просто так. А она, в свою очередь, вытрясет из него всё возможное. Другого пути нет — пока что он их единственная надежда узнать правду. Она всё узнает: кто остался на свободе, кто покусился на её подругу и как её вылечить! Не будь она Лили Поттер! В нос ударил запах пота и подземной сырости. Тело, сгорбившееся в углу, загремело кандалами и повернулось на свет. Измождённое, постаревшее на десять лет лицо скривилось. В грязной рясе, которая раньше была великолепной мантией, он походил на старика, просящего милостыню у прохожих. Но выражение его лица отнюдь не было просящим. Наоборот. Его взгляд был взглядом огромной хищной птицы, наметившей долгожданную жертву рядом со своим логовом. — Тебя не учили стучаться, дорогуша? — он ухмыльнулся сухими губами и скользким взглядом прошёлся по её фигуре. На мгновение Лили смутилась — на короткое мгновение. — Мало ли, какими непотребствами я здесь могу заниматься? — Какими, например? Отрывать мухам крылья? — Как грубо. Раньше она не была такой грубой, да? — сказал он, обращаясь непонятно к кому. И цокнул оценивающе, услышав некий ответ. — Да, и правда. Власть портит людей. — У тебя шизофрения? С кем ты разговариваешь? — Неважно. Сейчас я с радостью поговорю с тобой — ты же для этого и пришла, правильно? Не выразить, как я скучал по тебе. Почему же ты не навещала меня, любовь моя? С тобой мне было бы легче перенести муки плена. — В тебе вдруг проснулась душа поэта? Или ты просто бредишь? Тот презрительно закатил глаза. — Знаешь, я считал тебя куда более романтичной личностью. Другая от пестроты моих фраз давно валялась бы в моих ногах. Впрочем, я понимаю, что тебе более привычно быть… не такой, как другие. Язвительность его тона не покоробила Лили. Она подвинула к себе старую табуретку из холодного железа и села, не переставая целиться палочкой в лицо врага. Напряжение играло в каждой клеточке её тела. — Сам того не ведая, ты подошёл к главной теме. Лестрейндж приподнялся на локте и сел, откинувшись на стену — словно собирался смотреть новый выпуск любимого ток-шоу. Теперь он не скрывал своей заинтересованности её внезапным визитом. — Ну, и что же ты хочешь знать? — медленно, с нарочитой важностью проговорил он. — Хотя нет, не говори. Догадаюсь сам! Хочешь знать, почему моя сестрица так сильно ненавидит тебя? Впрочем, о чём я? Вряд ли за столько лет унижений тебе это станет хоть чуточку интересно. Что должно быть ей интересно? Почему Джезабель Лестрейндж выбрала в жертвы именно её? Почему так долго кипела в ненависти к ней, желая уничтожить больше, чем мир, который столько времени ненавидела? Или — как вообще живой человек способен так сильно кого-то ненавидеть? И он действительно думал, что она никогда не задавалась этим вопросом? За все эти годы — ни разу? — Я пришла сюда не ради твоей чокнутой сестрички, — последовал, тем не менее, очень ровный ответ. — Я не психотерапевт, чтобы обсуждать истории болезней и ставить диагнозы конченым психопатам, вроде вас двоих. — О-о-о, — гримаса мерзейшего умиления украсила его грязное небритое лицо. — Посмотрите-ка. Провела месяц в обществе святых благодетелей и совершенно разучилась врать! Ах, это дурное влияние, от которого никуда не деться… Ты выглядишь жалко, когда врёшь, так что либо научись, либо перестань это делать вовсе, — настоятельно и высокомерно посоветовал он. — Я читаю твоё лицо словно книгу, Лили Поттер… Даже в самом дальнем участке своего маленького мозга ты не сможешь спрятать от меня свои истинные эмоции и намерения. Лили беззвучно усмехнулась. Даже будучи пленником, окованным в цепи как в кокон, он считал, что из них двоих тупая исключительно она. Что за огромное мужское тщеславие? Лестрейндж, глядя на неё, прикусил губу и внимательно сузил глаза. — Конечно, несмотря на стандартную глупость, на которую априори обречены все особи женского пола, твои явные достоинства составляют ей неплохую пропорцию. Поначалу я считал тебя обычной истеричкой, вроде моей сестры: вечно орущей, не видящей дальше своего носа и поглощённой своей страстью к разрушению. Теперь я могу признать, что я… ошибся. Я восхищён тем, что ты в абсолютно любой ситуации умудряешься делать то, что лучше всего у тебя получается: ты всегда выживаешь! Это огромный дар! Его расширенные в одухотворённости глаза словно загорелись бледно-голубым пламенем, но Лили быстро удалось выйти из прострации и уверить себя — это лишь свет её палочки. Сейчас Лестрейндж не походил ни на пленника, ни на лорда — лишь на безумного учёного, наблюдающего за метаморфозами обожаемого подопытного кролика. — У меня нет времени выслушивать твои комплименты, — хладнокровно ответила она. — Ты сказал однажды, что мой иммунитет будет передаваться моим потомкам генетически. Вопрос первый. С чего ты это взял? Только врождённые признаки могут передаваться по наследству! По лицу Лестрейнджа расползлась почти плотоядная улыбка. — Что я слышу? Ты решила обзавестись детишками? А, может, ты уже… — Отвечай на вопрос! — твёрдо велела Лили. — А если не отвечу? — Узнаешь. Лестрейндж, продолжая скалиться, оценивал её исследующим взглядом. Он явно задавался вопросом — посмеет ли она что-то предпринять в случае его отказа? За всё время его плена Лили не притронулась к нему и пальцем, хотя могла сделать ему плохое и унизительное не раз. Вопрос — будет ли сейчас? И, кажется, вывод был положительным, потому что он ответил: — Мой страх не выразить словами… Что ж, желание дамы — закон. Считай мой ответ жестом доброй воли, — фыркнул он с таким видом, словно собирался бросить горсть монет в протянутую руку нищенки. Он не был бы собой без всего этого самодовольства. — Начну с предисловия. Много лет назад я изучал магловскую и магическую науки и создал теорию касательно магической генетики — увы, у магов в этой сфере нет почти ничего путного. Я считаю, у волшебников магия сцепляется с генами и таким образом объединяется со стандартной генетической информацией, но это происходит так, что любой человек, рождённый хотя бы от одного мага, получил этот дар. То есть, фактически, волшебство всегда возобладает над кровью простаков. — А как же сквибы? — осведомилась Лили. — Они чаще всего появлялись как раз в семьях волшебников. — Мутация генов, — пожал плечами тот. — Происходит, в основном, при близкородственных браках. Кстати, так же вероятна, как и психические отклонения. Семья Блэков, к слову сказать, известный рассадник и того, и другого. — Уж не тебе говорить о психах, Лестрейндж! В вашей семейке их как грибов после дождя! Тот хмыкнул. — И всё равно меньше, чем тех, что жили в этом доме. Что говорить, одни отрубленные головы эльфов-домовиков чего стоят? Лили немного оторопела. — Откуда ты знаешь?.. Ты был здесь раньше? — В раннем детстве. Малфои иногда наносили визиты вежливости к любимой тётке Вальбурге и брали меня с собой. Делали вид, что угасающее здоровье свихнувшейся старушки их крайне волнует. Лили фыркнула с презрением. Вынюхивание Малфоями выгоды во всём — не аксиома, а теорема. — Небось надеялись, что до смерти она успеет написать завещание на имя кого-то из них! — Точно так. Хотя на тот момент от величия и богатства её семьи остались лишь пара счетов в Гринготтсе да изъеденное молью семейное древо. Но старуха до последнего своего дня повторяла, что род Блэков во все времена был самым древнейшим и благороднейшим, и не замечала презрительных взглядов Люциуса. Был — да весь вышел, — ехидно закончил он. Он был прав. Лили признала это. Хотя у них оставалось полно живой родни по крови, единственным носящим фамилию был только Сириус. Блэки вырождались. Зато у Лестрейнджа должен родиться сын. Хотя, дадут ли ему родиться? Дадут ли жить? Лили считала, что в планы большей части Ордена Феникса это не входило, но, что странно, она доверяла той странной девушке Терезе и думала, что она сумеет позаботиться о Жозефине. Ребёнок же… он родится не раньше, чем через полгода — к тому моменту необходимо подготовить хоть какой-то план по обеспечению нормальных условий для его с матерью и жилья, и, конечно, поговорить с Гарри… то есть, в другом порядке — его поддержка необходима с самого начала. Лестрейнджу, разумеется, плевать: при желании он может ещё дюжину детей наплодить. Пока что его волнует только собственное выживание. — Ты так и не объяснил, почему считаешь, будто мой иммунитет должен передаваться по наследству. Как он вообще образовался? И как победил проклятье? Тот начал раздражаться. — Как человеческий организм побеждает вирусное заболевание? При помощи врождённого иммунитета! Когда твоё тело и разум отвергли витиум, организм успешно выработал антитела, впоследствии его и уничтожившие, а затем они объединились с микроскопическими остатками яда и сцепились с генетическим кодом! Таким образом волшебство объединилось с генетикой и превратилось в комбинацию чего-то невероятного! Она задумчиво прищурилась. Ну, можно допустить, с обычным иммунитетом он прав: Лили редко болела и, говоря в целом, на здоровье не жаловалась. — Допустим, но откуда ты можешь знать, с чем они там сцепились? Говоришь так, словно сам это видел! Черты его лица исказились. — Я знаю, о чём говорю! — он глянул на неё как на дикарку из стран нового мира. — Это маглы не в состоянии передать по наследству банальнейший иммунитет от вирусного заболевания, но у магов таланты, подобные твоему, никогда не пропадают бесследно! Любая способность, полученная магическим путём, буквально впитывается в кровь волшебника и встраивается в геном благодаря магии! Чему вас в вашем Хогвартсе учат?! Лестрейндж чуть ли не плевался ядом. Откровенно говоря, она впервые видела его столь взбешённым из-за подобной мелочи. Обычно он злился из-за вещей более масштабных — ну, вроде осознания, что Лили водила его за нос… В любом случае, она решила не задавать вопросов на эту тему в дальнейшем: всё равно существовал только один способ проверить правильность его гипотезы наследования — завести ребёнка-, и этот способ Лили не устраивал. А пока пусть он бесится, считая себя самым умным и всех вокруг — безмозглыми туземцами. — Вопрос второй, — тем временем подал голос он. — Ну? Что ты ещё хотела узнать? Лили посмотрела на него, и, ненароком наткнувшись на его пронзительный испепеляющий взгляд, почувствовала сухость во рту. Голос тоже сделался сухим — и жёстким, как наждачная бумага, которой шлифовали металл. — Почему именно Дарина? Магнус прищурился. — Что, прости? Он, видно, считал её совсем дурой, раз решил, будто она должна купиться. Она заговорила твёрже и увереннее. — Я спрашиваю: почему ты выбрал именно её? Из чувства мести? Или ты просто терпеть не можешь подростков? Тебе не нравятся блондинки? — Мы играем в ребусы? — хмыкнул он. — Я должен составить полноценный вопрос из бессмысленного набора слов? Лили резко поднялась. Он сморщился, когда её палочка оказалась в футе от его лба. — Не притворяйся! — прорычала она. — Ты прекрасно знаешь, что происходит! Что творят твои дружки, пока ты отсиживаешься здесь и ждёшь волшебного спасения! Думаешь, никто не понял, с какого чёрта ты так радуешься? И никто не поймёт, с чьей лёгкой руки по Хогвартсу шастают проклятые убийцы? Я спрашиваю: почему она? Почему?! Выражение насмешки только усилилось. Казалось, теперь каждая чёрточка неухоженного лица торжествовала при осознании, что она всё поняла и раскусила его: он улыбался так, будто ничто в жизни не приносило ему похожего удовольствия, улыбался жутко и вызывающе. — Потому, что ты любишь её, — ответил Лестрейндж. — Разве не очевидно? Ей было важно, чтобы он сказал это сам — важно знать, что лучшую подругу покалечили именно из-за неё! Лили, на миг закрыв глаза, попыталась прислушаться к своим чувствам, к тому, что творится у неё внутри при осознании правды. Вина… вина? Её не было. Злость, ярость? Их она также не чувствовала. И вообще ничего, никаких чувств в настоящем, кроме ощущения страха за грядущее. — Кто будет следующим? — спокойно поинтересовалась она. Лестрейндж рассмеялся. Его смех был похож на серебристую весеннюю капель, отбивающую ритм по железным трубам. Лили внезапно почувствовала холод: то ли от его смеха, напоминающего о холодном марте, то ли от припозднившегося осознания того, где она находится. — Отвечай мне. — Ты просто смешна, Лили Поттер. Она не рассчитывала на особую продуктивность диалога. Существовал другой способ выбить правду. Палочка в руках словно свинцом налилась — Лили рассекла ею воздух и выпустила длинный чёрный кнут. Змеей он обвился вокруг шеи Лестрейнджа и вырвал из его горла громкий хрип. Лили без страха прильнула к спине пленника, ухватилась за оба конца кнута и потянула их на себя со всей мощью, на которую была способна. — Отвечай мне! — процедила она, затягивая удавку сильнее и сильнее. Он зарычал, попытавшись ухватиться за её руки, но Лили врезала ему коленом. Оба зашипели от боли. — Пусти! — просипел он. Не в состоянии дотянуться до неё, он оттягивал кнут, чтобы иметь хоть какую-то возможность дышать. — Клянусь, я убью тебя! Маленькая дрянь! При другом раскладе у неё не было никакого физического превосходства, но Лестрейндж пробыл пленником целый месяц — без движения он лишился части своей мощи. Победить семнадцатилетнюю девушку ему просто-напросто не хватало сил. — Говори мне! Говори, я сказала! — Его шея белела под её напором, и даже понимая, к каким последствиям это может привести, она не могла остановиться. — Кто должен стать следующим?! — Нет… — Как вылечить Дарину?! Почему ни один целитель не может найти средства? — Его нет… и никогда не будет… скажи спасибо, что твоя подружка не сдохла… следующий умрёт… — Лжёшь! — рявкнула она. — Ты всё лжёшь! Подонок! Она занесла руку, чтобы врезать ему кулаком промеж глаз, но он мгновенно перехватил запястье — словно этого и ждал — и до дикой обжигающей боли сжал. Раздался хруст, а затем по подземелью пробежал вскрик. Воспользовавшись моментом, Лестрейндж вырвал кнут и оттолкнул Лили так, что она не смогла удержаться и приложилась о стену. Тьма рассыпалась на кусочки. Белое демоническое лицо застыло над ней, когда она с трудом разлепила глаза. — Вздумала поиграть со мной? — сквозь зубастую ухмылку процедил он. — А сдюжишь ли, дорогуша? Безнадёжно сломанное запястье снова оказалось в его тисках: она сжала губы, стараясь не кричать от невыносимой, продирающей до сердца боли… но, когда она все-таки закричала, на его лице не появилось улыбки удовольствия. Только лицо странно сморщилось. Он остановился. — Ты такая слабая, — презрительно высказал он, — даже руки о тебя марать жаль. Хватит притворяться, милая, будто ты сильнее, чем есть на самом деле. Ты не сильнее и не лучше меня. Магнус склонился над её лицом так низко, что казалось странным, как она не почувствовала его кожи. В один момент все-таки пришлось — он провёл пальцами по её щеке, задумчиво и почти беззлобно. Лили задержала дыхание. Серые глаза приобрели диковинное, абсолютно несвойственное им выражение, на которое он не был способен — через миг это выражение прошло, и он вновь смотрел на неё с яростью. Лили с осторожностью зайца потянулась здоровой рукой за палочкой, укатившейся в потёмки. Лестрейндж, к счастью, не заметил этого. Однако смысла это не имело: после того, что она сделала с ним, он в любом случае не был преисполнен гуманистических идей. — Если ты тронешь меня, Сириус тебя прикончит, — сочла нужным заметить она, про себя проклиная чёртову палочку. Странно, что Лестрейндж не вспомнил о ней! Он мог бы запросто выбраться! — Если это произойдёт, он убьёт себя, а не меня, — с нежностью человека, ведущего на заклание овцу, заверил он. Его руки с фальшивой легкомысленностью легли на её шею: со стороны могло показаться, что он хотел обнять её. — Вы все одинаково слабы и предсказуемы. Боитесь одну и ту же седовласую старуху с косой. Если не своей смерти — так смерти человека, про которого думаете, будто любите… — Ну, ты-то, кроме своей, явно ничьей не боишься. — Привязанность мне чужда. В этом моё несомненное достоинство. Привязанности — это слабости и дополнительные средства манипуляции, не более того. И, ты не права, смерть меня не пугает. Я давно победил эту старую каргу. А вот тебе следовало бы поостеречься… Руки крепко сомкнулись на слабой шее. Горло сдавило, как железом, но она даже не успела ощутить нехватку кислорода: пальцы наконец нащупали долгожданную палочку, и, вскинув её, она выдавила из себя едва слышное: — Круцио! Эффект неожиданности сыграл важную роль. Лестрейндж заорал что есть мочи, и то мгновенье, которое он сбрасывал с себя изумление и остатки боли, стало для Лили спасительным. Она рванула как можно ближе к двери и послала ему новую порцию мучений. Он захрипел. Она с удовольствием, отзывающимся теплом в груди, наблюдала за чередующейся с ужасом ненавистью в его лице. Мускулы бешено дрожали под изорвавшейся грудой тряпья, ладони в ритме рваных судорог стискивали железные цепи. Всё её существо разразилось победным ликом: он бы закричал, да был слишком горд, чтобы признать её силу и превосходство! Внутри бушевал костёр. Жаркое пламя подступало к кончикам пальцев, так что казалось, будто она сама сейчас загорится, вспыхнет ярким светом! Всполохи огня внутри кружили в странном, полном наслаждения танце, который не должен был заканчиваться… не должен… но закончился. Пламя погасло, оставив за собой лишь тонкий слой дыма и вопли, которым не было конца. И раскалённые угли внутри, и вкус мерзкой сажи, сохранившийся на языке. Лестрейндж кричал так, словно ему в один миг снесло крышу. Лили никогда не представляла, что он может кричать. Она опустила палочку и отступила к стене, боясь лицезреть то, чему сама стала причиной. — Кто будет следующим? — спросила она с дрожью. — Я не знаю… имена остаются за другими… тот, кого ты любишь… он будет мёртв… любой… Пить… я хочу пить… — Как это остановить? Кто этим занимается? — Я не знаю… — Назови имена! — У меня их нет… дай пить… умоляю… — Как вылечить Дарину?! — Никак! — Врёшь! — Дай мне пить! Лили бросила ему бутылку воды. Лестрейндж с безумными глазами ухватился за пластик, чтобы затем с отвращением бросить его в стену. — Пить! — зарычал он. Зверь в гремящих цепях кинулся в её сторону, но они были слишком коротки. — Пить! Я должен пить! Дай мне… дай… я не могу без… Дверь в подземелья распахнулась, и влетел Сириус. — Какого хрена здесь творится?! — изумлённо воскликнул он. Лестрейндж согнулся, вцепился руками в пол с исказившимся лицом… и его стошнило жидкой серебристой субстанцией. Он откашлялся, стирая с губ капли, и снова закричал не своим голосом. Сириус взмахнул палочкой: — Отключись! Тот навзничь рухнул посреди комнаты. Из разодранных ржавыми цепями рук сочилась кровь. — Что на тебя нашло?! — крикнул Блэк. На Лили разом навалилось всё: осознание произошедшего, разочарование Сириуса и боль переломанных косточек. Она схватилась за запястье, зашипела и, избегая взгляда, ринулась вон. Подальше от Сириуса, его обвиняющих взглядов… подальше от Лестрейнджа. Блэк нагнал её в холле. — Не сбегай от меня! Ты думаешь, можешь так просто уйти после этого? — как назло, он схватил её именно за сломанное запястье. Она закричала от невыносимой боли. Казалось, к ней приложили раскалённую огнём кочергу. — Пусти! Пусти! Пусти! — бешеный визг заставил его остановиться. На две секунды. Поняв всё, он снова попытался подобраться к ней. — Тихо. Тихо. Я не хотел делать тебе больно. Прости. Дай мне посмотреть. — Она недоверчиво протянула руку. — Не шевели, будет хуже… О, чёрт! Без Ала здесь не справиться! Потерпи, ладно? Она сжала зубы — малейшее движение или прикосновение доставляло дополнительную боль, стоило больших усилий не кричать постоянно. Сириус достал зеркальце. — То, что это было… — тихо просипела она. — Ты видел? Его стошнило… — Да, знаю, — отозвался Блэк. — Кровь единорога. Теперь нам известно, почему он никак не подохнет.