Восстать из пепла

Тогда, среди крестов и надгробий, в той давящей атмосфере кладбищенской тишины у нее сильно заболела голова. Её это очень напугало; ей даже казалось, что какой-то злой дух пытается вселиться в нее, но её что-то защищает, и потому единственное, на что способен дух — вызвать у неё головную боль. Мать после того случая выбросила все её любимые книги по Защите от Темных Сил и древний фолиант с историями проникновения демонов в человеческое тело. После этого Лили сбежала из дома. Скиталась по знакомым улочкам, пока не решила зайти в Косой переулок, где встретила Джорджа. Выслушав негодующие жалобы подруги, он пригласил ее к себе пожить.

«Восстать из пепла», глава 14 «Похороны».

2020 год

— Лили?.. — Джордж, можно к тебе? Он смерил ее взглядом: красные влажные глаза, дергающиеся губы, растрепавшиеся волосы. Оценив ситуацию, Дэвон отошел, пропуская её. Лили, понурив голову, шмыгнула носом и вошла. По её виду можно было заметить, что она сама собой недовольна: гордость съедала за само появление на этом пороге. Не любила она просить помощи, особенно у близких — в этом они с Джорджем были похожи. — Лили… — начал было он, но она посмотрела на него и одним этим действием не позволила закончить. Взгляд Джорджа застыл на её глазах: голубая радужка выглядела особенно яркой на фоне раскрасневшихся белков глаз. Он отряхнулся, отбросив сумасбродное сравнение с зомби. — Лили, что-то случилось? — Мама, — ответила та вяло. Джордж поджал губы. Одно это слово «мама» всё объясняло. За несколько лет близкой дружбы с Лили у него сложилось впечатление, что терзать дочь для миссис Поттер — самый настоящий и единственный смысл жизни. Он не знал эту женщину, но знал Лили, а потому и был убеждён: подруга не заслуживала такого отношения. — Она опять нашла у меня книжку о тёмной магии и бросила в камин. Сказала, что я просто психопатка, если… — девочка тяжко выдохнула, — если читаю такое. Сказала, что я вырасту злобной ведьмой и опозорю нас всех. После её россказней семья считает, что я больная на голову… почти все тыкают меня носом в это, а маме это нравится! На ее лице появилась злая усмешка. — Как будто она представляет собой святого ангела с нимбом! — яростно и возмущенно воскликнула она. Джордж оглянулся, боясь, что их подслушают. — Какая ей разница, что я читаю? Я не стану от этого плохим человеком — таким, как она! Ей просто нравится издеваться надо мной! Почему так, Джордж? Почему она считает себя хорошей, а меня — плохой, тогда как всё в точности до наоборот?! — Потому, что людям нравится видеть плохое только в других. Лили вмиг перестала всхлипывать и замерла. Это сказал не Джордж. Это сказал светловолосый мужчина в черном плаще и шляпе, стоявший в дверном проёме маленькой кухни. Очевидно, он не был в курсе, что лето, необычайно засушливое и жаркое, настало ещё два месяца назад, и менять теплый гардероб не стал. А Лили, например, и в лёгком хлопковом комбинезоне изнывала от засушливой жары. Мужчина улыбался. Улыбался довольно неприятно. Словно находил проблемы Лили, о которых наверняка подслушал от начала до конца, слишком мелкими и глупыми для сочувствия. — Мне казалось, вы пришли поговорить с моей мамой, а не подслушивать чужие разговоры, — резко ответил Джордж, с холодным вызовом поглядев на него. — Лили, пойдём в гостиную. — Прошу прощения. Я предпочту одиночеству приятную беседу в уютной гостиной, — произнёс мужчина слегка нараспев, продолжая улыбаться. Голос, в отличие от улыбки, у него был приятным. Уверенным, немного вкрадчивым и очень мелодичным. Его серое, совершенно неприметное лицо не вызвало у Лили никаких подозрений и задних мыслей: типичное лицо случайного прохожего, которого ты никогда не вспомнишь. А вот резкое поведение Джорджа насторожило: из них двоих именно он всегда старался быть предельно вежливым даже с теми, кто его задирал. Его явное напряжение быстро охватило и Лили. — Если позволите, конечно, составить вам компанию, — завершил незнакомец. Его тонкая ироничная улыбка вызвала у Джорджа неожиданный приступ гнева. — Не позволю. Убирайтесь отсюда, иначе я… Входной замок щелкнул. Маленькая блондинка в задорном платье до колен приветливо махнула Лили рукой. — О, Лили, я не ожидала тебя сегодня увидеть, — улыбнулась она. — Что же вы не проходите на кухню? Сегодня утром я испекла грушевый тарт — Джордж, конечно, для виду поворотил нос, но, по-моему, вышло довольно вкусно… — Мам, — перебил тот. — К тебе пришли. Миссис Дэвон недоуменно поглядела на мужчину. — Здравствуй, Агнесс, — он величавой походкой подошел к ней и поцеловал тонкую руку. Брови женщины взметнулись вверх: так сильно поразила её подобная галантность. — Мы давно не виделись, верно? Миссис Дэвон растерянно заморгала. Незнакомец сделал непонятный хвастливый жест — приподнял ладонь с массивным черным перстнем. Глаза женщины сузились. Она отступила, опёршись о дверной косяк, и из неё вырвался странный, чуть испуганный вздох. — Тринадцать лет, — тихо сказала она. Ее глаза ищуще скользили по лицу гостя. Затем она очень резко сказала: — Джордж, идите в гостиную. Немедленно. — Но… — Немедленно! Дэвон испытующе посмотрел на мать. Приподняв бровь, он с потемневшим лицом кивнул Лили, и они без лишних слов направились в комнату. — Кто это такой? — почти шёпотом спросила она. — Почему он здесь? — Понятия не имею. Но он мне не нравится, так что лучше ему убраться отсюда подальше, пока я не достал палочку! Я не позволю какому-то маглу пугать мою мать! Лили с открытым ртом смотрела на друга. Она с трудом припоминала моменты, когда он так сильно злился, в большинстве случаев это было связано с их школьными врагами. Обыкновенно спокойный, даже флегматичный, он не умел бороться с внезапными приступами ярости и становился почти неуправляемым. Иногда это её пугало. Вот как сейчас. — Мне не кажется, что он магл, — стирая последнюю влагу со щёк, отметила она. — Он не похож на магла. — Это почему? — Ну, не знаю, ну… просто не похож, и всё! Я встречала много маглов! Он не похож ни на одного из них! Из глубины дома донёсся стук. К Джорджу прилетела сова из Хогвартса — Лили знала это, потому что сама только утром получила письмо со списком учебников для третьекурсников. Друг ушёл наверх, оставив её одну. Голоса из кухни на миг стали громче и различимее. Лили насторожилась. Она не понимала, что в доме Джорджа мог делать волшебник и кем он приходился его матери, но ей совершенно не нравилась подозрительность друга. Лили осторожно, как мышь, пробралась поближе. Не плотно, но всё же закрытая дверь кухни служила ей прикрытием. — … и убери эти книги! Убери! Я… я знаю, что это! Это тёмная магия! Ты сам мне про неё рассказывал! Я не потерплю этого в своём доме! Как ты посмел притащить их сюда?! — Истеричность не к лицу тебе, Агнесс, дорогая. Никто не собирается совращать твоего пушистого крольчонка силами зла. Я — уж тем более. Мне хватает одной помешанной в семье. — Он не твоя семья! Ты никто ему! — Да неужели? — мягким, почти меховым голосом спросил мужчина. Это звучало странно — словно елейное мурлыканье дикого волка. — Своей ложью ты оскорбляешь меня. Прежде чем уйти от меня, ты сказала — нет, прокричала — как сильно надеешься, что наш нерождённый ребёнок ничего не возьмёт от меня… Хотела, чтобы мой сын пошёл в твоих родственников маглов? Только вот волшебная кровь всегда, всегда берёт своё! Он так много взял от меня… наверное, тебе сложно было не ненавидеть его так же сильно? Глаза Лили расширились. — Не смей… — Агнесс почти прошептала это. — Он другой! Он не такой, как ты! Он никогда тобой не станет! Я поняла это, лишь услышав его первый крик! Я знала, каким он будет, только приложив его к груди! — Да? — ехидно ответил голос. — Ну, и каким же он станет, по-твоему? — Не станет — уже стал!.. Он добрый, сочувствующий, сострадательный! — О, в самом деле. Не в каждом человеке сочетается столько недостатков сразу. До меня ему и впрямь далеко. — Это тебе далеко до него! Ты всегда был гордецом, и, видимо, им и умрёшь! — Я не намерен тратить своё время на споры с тобой. Ты абсолютно не воспринимаешь мои попытки сделать всё как лучше. Он должен уметь защищаться… Последующие слова потонули в мареве тревоги: со второго этажа послышались шаги. Лили мгновенно закрыла дверь и успела скрыться, к счастью, за несколько секунд до того, как из кухни вышли. Видимо, Джордж, всё так же исторгая волны ненависти, столкнулся с мужчиной в коридоре. Повисло молчание. Затем мужчина сказал: — Возьми это, мальчик. — Что?.. Откуда вы?.. — донёсся шелест страниц, а затем одна из книг упала с глухим звуком. — Кто вы?! — Спроси это у своей любимой матери. Советую не выбрасывать мой подарок в мусорный бак — такие раритеты весьма болезненно относятся к любому пренебрежению и умеют очень больно кусаться. Когда придёт время, ты сам поймёшь, как их использовать. И, возможно, однажды снизойдёшь до благодарности. Джордж не мог вымолвить ни слова. Незнакомец, воспользовавшись замешательством, хлопнул дверью и ушёл.

* * *

Лили подавила вскрик и стиснула зубы. Яростная, дребезжащая, словно кучка ядовитых змеек, боль в руке стала совсем невыносимой после пробного глотка отвратительного зелья под названием Костерост. Лестрейндж порадовался бы её страданиям, если бы мог. Альбус, появившийся на пороге через две минуты после сообщения Сириуса, завис над ней со строгим видом настоящего целителя и заявил самое очевидное, что только можно придумать: — Ты должна выпить это целиком. — Спасибо, кэп! — возмутилась она.— Сама бы ни за что не додумалась. Как выжила бы без твоего замечания — не представляю! — То, до чего ты додумываешься самостоятельно, не внушает никому оптимизма, — резко откликнулся Сириус, не спуская с неё прямого, самого неудобного взгляда. Ей казалось, он видел насквозь все её слабости и страхи, и это наводило на странную мысль спрятаться под столом. — Поэтому прости, что инструкции в целях безопасности тебе приходится диктовать по нескольку раз. Лили чуть не поперхнулась. — Это ты-то мне про безопасность будешь рассказывать?! — Буду. Хоть каждый день! — охотно заявил он. — С первого раза, как показала практика, ты не запоминаешь, со второго, догадываюсь, тоже, — высказался Блэк. — Могу записать на диктофон, если пожелаешь. Сможешь включать каждый раз, когда в голову из-за волшебных паров докси взбирается очередная идиотская мысль! Альбус приподнял брови. — Как же, как же! — натянуто рассмеялась она, гневно поблёскивая глазами. — Тебе лучше знать о воздействии «волшебных» паров на мозг! Эксперт по огненному виски, чёрт тебя побери! Сириус возмущённо и ошарашенно подскочил. Ссора застыла на середине только потому, что он — впервые в жизни! — от растерянности не мог придумать ответной остроты. Они молча испепеляли друг друга враждебными взглядами. — Да хватит вам, — попытался внести нотку успокоения Альбус, почувствовав, видимо, как воздух вокруг начинает искрить. — Что вы заводитесь на пустом месте? Что вообще произошло? Объясните для приличия. Сириус, прекращая поединок взглядов, повернулся к нему. — Твоя сестра решила проведать Лестрейнджа в его тёмной и холодной опочивальне. — При слове «Лестрейндж» глаза Ала округлились, брат уставился на неё как на сумасшедшую — ну, то есть, так же, как все смотрели на неё всю жизнь. — Видно, совсем устала от домашнего быта или… жизни. Устроила ему эдакий допрос с пристрастием, наивно полагая услышать хоть что-то стоящее. — Я просто сделала то, до чего ты не додумался! До чего никто не додумался! — Ну-ну, и как? Успешно? — вкрадчиво поинтересовался он. — Догадливая ты наша. Горсть информации в обмен на руку… Можно поздравить тебя со сделкой века? Злость ударила в голову. Со всех сил сдерживая себя, Лили процедила: — Ты можешь смеяться сколько хочешь. Теперь я знаю то, чего не знаете вы. И не надейся, что когда-нибудь узнаешь! Я тебе никогда ничего не расскажу! Ей так и хотелось топнуть ногой с досады, словно капризной девице. — И не надо. Спрошу у Лестрейнджа. Он ведь теперь твоя лучшая подружка! Небось был рад раскрыть тебе самые страшные тайны! Не удивлюсь, если и тебе нравится делиться с ним самым сокровенным! Она застыла. Сириус категорично скрестил руки на груди. — Что ты несёшь? Как ты до такого додумался? — Только не нужно притворяться! Я слышал все твои слова о нём! — его лицо сморщилось в каком-то отвращении. Отвращении… к ней? — Можешь не скрывать, что Лестрейндж твой кумир! Ты ведь так хорошо понимаешь его ненависть ко всем окружающим! На лице Блэка застыло выражение открытого и горького торжества: казалось, будто он говорил правду, в которую сам не хотел бы верить — но приходилось. Лили, путаясь в мыслях, окинула взглядом лицо Ала, недоверчиво поджимающего губы. Он не верил. Значит, и она не должна. — Ты рехнулся? — спросила она тихо. — Сам, случаем, волшебными парами не надышался? Блэк резко подскочил и направился к ней. Его лицо склонилось над её — синие глаза стоически выдержали холодный взгляд голубых — и он медленно, выдавливая из себя слова, сказал: — Он мог убить тебя, ты это понимаешь? Он мог сделать с тобой что угодно. Он мог сделать то, что мы не смогли бы исправить с помощью зелий и заклинаний. В конце концов, он мог… сделать то, что Честейн не успел лишь по воле случая. И в этот раз тебе могло не повезти. Жалость. Это она и боялась увидеть в нём. Пусть бы злился, кричал, бросался мебелью в своей излюбленной манере — это не приносило бы такого чувства ничтожности, слабости, как принесло сейчас. Лили отступила к двери — словно зверёк, готовый сбежать со сверкающими пятками. — Думала, я не узнаю, если ты не расскажешь? — тихо сказал он, приблизившись, но она отошла. — Только вот в планы Честейна скрывать всё не входило. — Губы прорезала усмешка горечи — горечи от осознания неясной вины. — Ты же знала, от Лестрейнджа нельзя ожидать лучшего, знала больше всех, но всё равно пошла к нему… одна. После всех этих месяцев, после всех несчастий, которые он тебе с таким удовольствием обеспечил, ты как будто перестала ценить свою жизнь. Ты всё делаешь наперекор здравому смыслу и играешь с огнём! Ну почему, почему ты так хочешь умереть? Лили, чувствуя себя опустошённой и униженной, подхватила бутыль с зельем и ринулась прочь из кухни. Чувства разрывали изнутри, словно плотоядные чудовища. — Громкие ссоры — к расставанию, — с усладой мести проговорила Вальбурга Блэк, таращась на неё из своей портретной тюрьмы. — Не могу дождаться дня, когда мой сын выпнет тебя из дома наших предков! Пакуй свои магловские вещички, маленькая дрянь! Тебе недолго осталось! Лили внезапно остановилась. В медленных и тяжёлых раздумьях она повернулась к торжествующей миссис Блэк и с такой яростью в глазах посмотрела на неё, что стала слегка напоминать бесом одержимую. Оттолкнув все рассуждения на тему здравого смысла, Лили со всей чувственностью, присущей её тонкой душевной организации, рявкнула: — ПОШЛА НАХРЕН! В этот миг весь дом показался неестественно тихим. Явно не ожидавшая такого поворота событий, Вальбурга захлопала совиными глазами и уставилась на Лили так, словно из семнадцатилетней девушки та превратилась в ведьму-банши. Краска спала с лица старухи. Возможно, она и не поняла вовсе, куда это её, женщину почтенных лет, воспитанную в лучших традициях чистокровного семейства, только что попросили пойти, но, судя по выражению лица, о приблизительном значении догадалась. К такому путешествию её жизнь не готовила… Лили издала фырканье, похожее на лошадиное, и гордо пошлёпала по лестнице вверх. На этот раз победа была за ней. Она одержит новую ещё раз и ещё, если потребуется, и будет одерживать до тех пор, пока до портретного мозга не дойдёт, что он должен перестать посылать сигналы незакрывающемуся рту, днями и ночами изрыгающему проклятия. Миссис Блэк ненавидела её, но миссис Блэк также была мертва, и ей давно следовало признать — в доме на площади Гриммо новая хозяйка. А меж тем даже заклятие вечного приклеивания не вечно… В раздумья о вечном и невечном не дала уйти колючая боль в запястье, о повреждении которого она забыла. «Почему ты так хочешь умереть?» — проснулся в голове вопрос. Она сморщилась и, чуть медля, поднесла к губам бутыль со снадобьем. Хоть и гримасничая, но она выпила всё залпом и теперь скрежетала зубами от пожара внутри и отвратительного послевкусия. — Такими темпами тебя может стошнить, — заметил Альбус, бесшумно поднимаясь по последним ступенькам. Прикрывая рот рукой, она просипела: — И не такое видали. Брат несколько отстранённо кивнул и спросил: — Как Дарина? — Угадай с трёх раз. Пойдём ко мне, незачем трепаться в коридоре. Ал с явным интересом оглядывался по сторонам, изучая старые гобелены, странноватой формы люстры, поистрепавшиеся ковры и давно вышедшие из моды предметы интерьера. Кажется, он, как и сестра, не находил ничего страшного в стиле устаревшей роскоши. Не то, что Дарина — та только и знала, что фырчать на старомодные диванчики и софы. — Я помню этот дом заброшенным и изнутри похожим на старую лачугу, а сейчас всё изменилось, — отметил он, стоило двери её комнаты закрыться. — Что это? Некая древняя магия? — Ага. Магия вёдер, тряпок и чистящих средств. Тот изогнул бровь: — Моя сестра убиралась? Сама? — Клэр помогала, — немного смутилась Лили. — Не могли же мы жить в огромном пылесборнике! Тон Альбуса стал совсем двусмысленным: — Ну да, прости. Ты обустроила неплохое семейное гнёздышко. — Неплохое, — согласилась она, намеренно пропустив его намёк мимо ушей. — Самое то для нашей большой семьи. Судя по взгляду, Ал мог сказать ещё что-то довольно язвительное, но удержался. Он опустился в кресло и откинулся на спинку, с явным удовольствием расслабляясь. Слегка прищуренные глаза, однако, продолжали наблюдать за Лили. — Так что там с Дариной? — Ничего. Она разбита. Такое ощущение, будто у неё разом пропал весь смысл жизни. — Ты слишком строга к ней. — Я не строга. Говорю что вижу. Я её понимаю — она потеряла зрение, её лицо изуродовали, но… Я не говорю, что она должна взять и вернуться в Хогвартс, это не просто при осознании, что где-то рядом бродит этот маньяк, но банально выйти из комнаты и начать хоть как-то общаться можно? Эта замкнутость только усугубляет ситуацию. Она не сможет прятаться всю жизнь. — Ты тоже не сможешь. Она чуть нахмурилась: — Что это ты имеешь в виду? — Подумай сама, — Альбус без всякой весёлости улыбнулся. — Ты точно так же, как она, прячешься в этом всеми забытом доме. Пока половина нашей семьи думает, будто ты снова пропала без вести, бабушка Молли готовит сковородки к бою. — Зачем? — подозрительно спросила она. — Хочет убить Сириуса, полагаю, — довольно беззаботно поведал брат. Она закатила глаза. Ох уж эта семейка! Неужели они до конца жизни будут пытаться контролировать её жизнь! Тем более, бабушка… которая всю жизнь указывала на её ущербность и должна была чувствовать радость после её ухода! — Я уже ушла из дома, какого чёрта им ещё от меня надо? — вспылила Лили. — Всю жизнь слышу одно и то же! То не носи, туда не ходи, тем не занимайся! Ты плохая, не будь такой, ты никому не нравишься! — Люди иногда очень надоедают, когда хотят как лучше. Бабушка никогда не желала тебе зла, она просто… ну, очень своеобразная личность. — Только для меня, почему-то, — едко ответила Лили. — Когда дело касается тебя, Джеймса, Роксаны и прочих, она перестает быть своеобразной личностью и становится просто хорошей бабушкой. — Ну, ваше непонимание основано на вас самих. Она очень волевой человек и не любит непослушания. А у тебя, согласись, не такой характер, чтобы подчиняться кому-то. Но, заметь, если бы ты не научилась постоянно противоречить ей и всем прочим, ты не стала бы такой, какая есть. Такой упрямой и жутко вредной. Лили махнула ладонью, не желая спорить. — Я бы хотела увидеть её лицо, когда какой-нибудь дядя Перси растрепал ей про всё, что произошло в больничном крыле, — она очень вредно ухмыльнулась. — Шалость удалась? Ал всё рассказал. Своими глазами он ничего не видел, но со слов дяди Билла знал: бабушка Уизли была вне себя. Она клятвенно обещала устроить Сириусу взбучку, и это слышала не то что вся Нора — вся деревенька Оттери-сент-Кечпоул от мала до велика. Потом ещё долго среди маглов ходили слухи о хищных птицах, уничтожающих одним воплем. — Кстати о дяде Билле. Он с тётей очень хотят увидеть тебя. Она тепло улыбнулась. — Я не против. — Правда? Кажется как раз наоборот. Ты ушла, никому ничего не сказав, не попрощавшись даже. Не удивительно, что они подумали, будто ты и их хочешь оставить в прошлом. Как и папу. Глухое раздражение поселилось в области груди. — Интересно, почему? Они не выгоняли меня из дома! Альбус тяжело опустил взгляд. Его расслабленность исчезла, и фигура вместе с напряжением приобрела некую затаённую грозность. — Отец тоже не выгонял, — медленно поведал он. — Он… не хотел говорить тех слов. Он не хотел ничего такого. Он запутался. Ты должна его понять. — Должна? — переспросила Лили, подавляя повышенный тон. — А он меня понять не должен? Почему только я всем кругом что-то должна? Выслушивать поучения бабушки, которая никогда в грош меня не ставила, следовать бесценным советам вечно сующей свой нос в чужие дела тёти Гермионы, а теперь ещё идти на поводу у отца и волшебным образом простить то, что меня просто выставили из родного дома, как шваль какую-то! Знаешь, всё произошедшее даже сыграло мне на руку! Теперь не придётся жить с людьми, которые всю жизнь принимали меня за кучу дерьма! Вдали от них мне намного лучше! Она не соврала и ничуть не слукавила. Даже нависшая над Хогвартсом опасность, ощущение тревоги и лёгкая паранойя не портили ей жизнь так, как сделали бы — в своём излюбленном стиле — многочисленные родственники со своими глупыми тараканами. Её и раньше не особо любили. А уж после Сириуса… нет, никто не удержится от чтения высокоморальных проповедей и песен о юношеской глупости и распутстве. А она, в свою очередь, тоже вряд ли удержит в себе желание членовредительства. Впервые на лице брата отобразилось какое-то понимание. Кому как не ему знать, насколько приятно обитать вдали от тех, кто презирает тебя? — Возможно, они никогда не примут твой выбор. — «Как не приняли меня», — подумала Лили. — Но отец примет. Рано или поздно он смирится. Она взглянула в зелёные глаза Ала — так похожие на отцовские, и ляпнула: — А ты смирился? Он поднялся с кресла, медленно направился к окну, словно не замечая её взгляда, и ответил: — Наверное. Во всяком случае, я не испытываю к этому чего-то негативного, как остальные. — В его молчании читалось сомнение, и, подумав десять секунд, он продолжил: — Я слышу, как все подряд обсуждают и осуждают вас, делятся своими взглядами и гордыми намёками на собственную безупречность, словно в этом есть хоть доля истины, и осознаю всю фальшь и категоричность этой позиции. В том, что вы вместе, нет ничего плохого, а считающие по-другому либо плохо знакомы с вами, либо ограничены умом. Лили улыбнулась. В который раз она чувствовала благодарность — природе, высшим силам или чему-то ещё — за глубокий ум своего брата, свойство, которым оказалась обделена большая часть человечества. Альбус тоже отправил её улыбку. — Если ты будешь счастлива, отец всё поймёт, всё снова станет как прежде. Только для начала вы должны оставить в прошлом все обиды и размолвки. На это она ничего не ответила. Он не стал расспрашивать про визит в темницу в подробностях: если ему не хватило скупой информации, которой Лили поделилась, то он оставил все вопросы при себе. Она побоялась рассказывать, какими конкретно методами выудила из Лестрейнджа горсти правды и как позволила сломать себе кости, но поделилась всеми его соображениями по поводу иммунитета, наследования и проклятия Дарины. — Он лжёт, — мрачно заметил брат. — Нет существует проклятия, от которого нельзя было бы избавиться. Всё равно есть способ вернуть Дарине зрение, пусть пока мы не сумели найти его. Но я не вполне понял, что он сказал про иммунитет. — Он считает, такие таланты не могут уйти бесследно. Якобы иммунитет каким-то образом объединяется с клетками… Альбус нахмурился: — Это антинаучно и ничем не доказано. — Магия сама по себе антинаучна, разве нет? Волшебные способности противоречат всем законам физики. — Да, но… это лишь его соображения, ничем не подкреплённые. Он не мог этого видеть и знать. Хотя, в качестве довода в их пользу можно преподнести вот что: человеческий организм всегда ищет способы совершенствования, и если есть хоть малейшая возможность передать потомку исключительный талант, способствующий его выживанию и адаптации, она реализуется. Природа использует все имеющиеся ресурсы для выживания человеческого рода. И в итоге выживают самые умные, выносливые, способные. Сильнейшие. Лили кивнула, испытывая смутное чувство дежавю. Она уже слышала эти слова от кого-то другого. Это было давно… когда речи не шло ни волшебных иммунитетах, ни о Магнусе Лестрейндже, ни даже о витиуме. Ненависть того человека к себе она вспомнила раньше, чем его лицо. Яков Менгельский — один из чемпионов Дурмстранга, едва не убивший Лили и Ала на втором испытании. «Парень в заморозке», как называли его в школе после того, как она обратила его в безмолвную ледышку посреди марева Турнира Двенадцати Волшебников. «У тебя проблемы, малявка. Слабаки помирают первыми», — сказал он ей годы назад. «Почему ты так хочешь умереть?» — спросил её Сириус совсем недавно. — Естественный отбор, — вдруг сказала она. — Точно, — кивнул брат. — На эту тему можно долго рассуждать, однако в итоге точный ответ мы узнаем лишь спустя годы. Она улыбнулась на его намёк так криво, как, наверное, никогда не улыбалась. Новость про кровь единорога не то что бы не удивила Ала. Он словно ждал её. — В мире существует не так много способов сохранить жизнь, — на её удивление, он вернул ироничную улыбку с процентами. — Те, кто не в состоянии создать себе крестражи, как Волдеморт, выбирают кажущийся более лёгким способ для достижения бессмертия. Ты подтвердила мои догадки про кровь единорога: я знал, что для такого человека цели оправдывают средства. Боюсь, для Ордена это не имеет значения. — Почему? — возмутилась Лили. — Теперь мы сможем найти способ убить его! — Нет, не найдём, — он покачал головой, горько поглядев на неё. — Единожды принявший кровь единорога неуязвим навечно. Она потеряла дар речи. Что за чертовщина такая?! Не может Лестрейндж прожить дольше неё! Не может и всё! Она же уже настроилась! Альбус, заметив смятение сестры, почти бесстрастно пояснил: — Не думай, что ему очень повезло. Тёмная магия ничего не отдаёт просто так. Вместе с бессмертием Лестрейндж получил проклятие и обрёк себя на вечные муки. Помимо того, что убийство единорога — страшный грех, несмываемое пятно на магии (хотя Лестрейнджа это вряд ли волнует), есть ещё кое-что. Как я уже сказал, одной порции достаточно для приобретения вечной жизни, но попробуй найти ответ на вопрос: почему на первом приёме никто не останавливается? Почему, будучи и так бессмертными, все принимают кровь ещё и ещё? Лили с омерзением вспомнила крики и мольбы, отдающие оглушительным эхом. Он так просил крови, словно от неё зависела его жизнь… — Они становятся зависимыми, — пришёл в голову ответ. Удовлетворённый кивок подтвердил её предположение. — Именно! Кровь для них как наркотик. Она губит его тело и постепенно разрушает душу. Я думаю, Лестрейндж регулярно принимал её на протяжении нескольких лет и сейчас пойдёт на всё, чтобы заполучить хотя бы каплю. Этой ломке никто не в силах противостоять. Это могло стать решением многих проблем, однако Альбус, по всей видимости, предпочёл его не заметить. Лили поняла: она в очередной раз будет действовать в одиночку. Вопрос в одном: где достать кровь единорога? Никто в здравом уме не станет использовать её в обычных зельях, соответственно, в волшебных аптеках Косой аллеи можно даже не искать. Оставались два варианта: мелкие торговцы запрещённых товаров и незаконные лавчонки в Лютном переулке. К ним частенько обращались ученики Хогвартса, в узких кругах практикующие варку не вполне разрешённых зелий, вполне возможно, что и Лили в этот раз они могут подсобить. Конечно, многого ждать не стоило: кровь единорога — это не жучиные глаза, найти её будет чудом. Но попытаться стоило. Лили была уверена: Лестрейндж сказал не всё. Он знал больше, чем показывал, прикрывая своих мерзких подельников и утаивая имена причастных к проклятию Дарины! Теперь ему придётся раскрыть карты и пожалеть о том, что пленил её. Ведь именно он, а не кто-то другой, научил её давить на слабые места врагов для получения желаемого. — Что происходит, когда человек принимает кровь? — спросила она на всякий случай. — Например, после долгого воздержания? Он становится сильнее? — Скорее просто возвращается к своему нормальному состоянию. А что? Почему ты спрашиваешь? — Просто интересно, — она лишь бесстрастно пожала плечами. Кажется, ей поверили. — Кстати, что там с Бенсоном? Отец рассказал тебе про?.. — Рассказал. Бенсона уже пару дней не видели, поэтому предпринять что-то никто не в силах. Он… на задании. На важном, — добавил брат, предупреждая последующие вопросы. — На важном! — перекривила Лили. — И это ему-то доверять важные задания?.. — Надеюсь, ты не собираешься рассказывать обо всём Дарине или, ещё того лучше, Джеймсу, пока всё не прояснится? У нас нет логического объяснения такому поступку. Я имею в виду: каков мотив? Есть ли он вообще? Лили вспомнила слова Фреда. — Может, месть мистеру Томасу? Не знаю! Может, он просто слишком туп, раз допускает такой бардак! В любом случае, такому человеку не место в старших! Ему нельзя доверять! — А неприязнь к самой Дарине ты не рассматриваешь? — В этих словах ей послышался странный намёк — только вот на что? Она покосилась на брата и приподняла брови. — С чего бы ему её ненавидеть? Она ничего плохого ему не сделала — просто не могла! Альбус отвёл взгляд. — Ну, сама, может, и нет. А вот её… отец — настоящий отец, я имею в виду — возможно, что-то и сделал. Лили дёрнулась и уставилась на него. Словом «настоящий» ей подчеркнули: речь не о мистере Томасе, которого Дарина и Люк так любили. Речь о другом. Неназванном отце. — Откуда ты знаешь, что он сделал или не сделал? Откуда ты вообще можешь о нём знать?.. — Я видел медицинскую карточку её матери, когда разбирался в архиве больницы. Меня заставляют обновлять старые записи, стоит опоздать на занятия хоть раз… Миссис Томас дважды вставала на учёт по беременности, а в таких случаях в сопутствующей документации всегда указываются имена ближайших родственников и супругов. Судя по записям, её вторая беременность была осложнена регулярными телесными повреждениями, информация о которых вносилась в учётную карту. Указывалось, что целители не могли избавить её от постоянных синяков и ссадин даже целебными мазями — ни один человек не способен нанести такой вред без тёмных артефактов… в Мунго подозревали неладное, но не могли ничего сделать: миссис Томас отнекивалась. От выданной махом информации Лили огорошено молчала. Даже кровь внутри остыла и колола ледяными иголками изнутри. Ей не верилось, что гордая и неприступная мать Дарины могла позволить кому-то избивать себя! Не кому-то — собственному мужу! Она вспомнила своё не столь давнее отражение в зеркале: лицо, изуродованное мелкими шрамами — подарками от Лестрейнджа и его волшебного кольца… Что это за человек такой?.. И человек ли — тот, что бьёт беременную жену? Счастье, что Дарина родилась живой и здоровой! Она не стала высказываться, только выдавила из себя вопрос: — Кто он? Её бывший муж? Альбус посмотрел на сестру, и она наконец-то увидела то, что часом ранее боялась увидеть в его взгляде больше всего: жалость. Ну, и как ей относиться к тому, что её жалеют непонятно за что? Она и понятную жалость терпеть не могла! — Извини. Мне пора, — заявил брат как ни в чём ни бывало. — Если я в очередной раз опоздаю, придётся провести эту ночь в архиве. Я хочу поспать в своей постели хотя бы ради исключения. — Куда собрался?! Ты не посмеешь так просто уйти! Подстёгиваемый возмущениями и угрозами, Ал отмахивался от требований до самого выхода. «Ну, и как это понимать?» — возмущённо подумала она, чуть подскочив от хлопка трансгрессии. Он просто исчез! Исчез, оставив её вариться в мыслях, кто же этот человек? Как можно наговорить за десятерых, а потом не сказать главное? Интересно, знала ли сама Дарина о своём отце? О том, как он бил жену, истязая с ней вместе и свою нерождённую дочь? Помнил ли его Люк? И, что важно, — получал ли от него вместе с матерью, будучи совсем маленьким? Лили была так погружена в эти вопросы, что не заметила присутствия ещё одного человека, и, случайным образом подняв на него взгляд, чуть не оступилась. В вязком и неудобном молчании оба нахмурились. — Я заходил к нему, — сказал Сириус, медленно проведя рукой по волосам. — Ты его душила. И вот, снова она совершила ошибку. Собираясь выпытать у Лестрейнджа всё возможное, она понимала, что после придётся пытать ещё и себя саму, а теперь будто попала в свой собственный капкан. Глупо, конечно, ведь в итоге она не ощущала стыда, как следовало ожидать. Наоборот — больше Лили ощущала свободу, о которой грезила месяцами и которая, подобно бабочке, упархивала из её рук всякий раз, стоило ей вспомнить о человеке из темницы. А теперь, когда эта бабочка сама бросилась в её руки, она совершенно не имела понятия, как должна её принять. — Душила, — ответила Лили. — А ты хотел услышать что-то другое? Сириус перегородил ей путь на лестницу. — Я хотел увидеть, что ты скажешь. И как ты это скажешь. Лили не выдавила из себя ни единой эмоции и не ответила на его взгляд. — О, полагаю, я снова разочаровала тебя, — прохладный голос резанул, словно наждак. — Дай пройти, пожалуйста. — Я не отпущу тебя, пока не услышу всё. Рассказа о том, как тебе удалось настолько быстро сменить приоритеты, для начала хватит, — ответил он ровно. Его лицо казалось восковым, застывшим, и лишь неотрывно следящие за ней глаза выдавали настоящее волнение — чувство, на которое Сириус Блэк не скупился, только если дело касалось её. — Ну же, объясни мне свою великую женскую логику. Лезть к нему мне ты запретила, и я послушал! Послушал, несмотря на страстное желание превратить его тушку в подгорелый омлет, несмотря даже на то, что Орден давным-давно поручил мне это сделать! — Орден — что? — Лили не поверила услышанному. — Они велели тебе мучить его? — Это не важно, — отрезал он. — Сейчас о другом. Я слушаю, что ты говоришь мне, даже если мне не нравится поступать иначе, чем я привык. Сколько времени должно пройти, прежде чем и ты начнёшь считаться со мной? Выслушивать меня, а не притворяться, что слушаешь, и советоваться, прежде чем следовать своей мании самоубийства? Хотя, знаешь, может, ты просто не считаешь меня тем человеком, с которым нужно считаться? Его горькая улыбка, с намёком на понимание, поселила в Лили мрачные настроения. Опять он за своё! Почему любой её противоречивый поступок заставляет его сомневаться в своей значимости? Неужели он до сих пор так и не осознал, насколько глубоки её чувства к нему и насколько мало в её жизни людей, к которым она испытывала эту любовь? — Почему ты всегда склоняешься к одному и тому же? Почему вечно делаешь какие-то дурацкие выводы из ничего? Ответ проще, чем кажется! Если бы ты верил мне, ты бы это знал и не сомневался ни в чём! — Ты говоришь мне это после сегодняшнего?! — Сириус расхохотался. — После того, как за моей спиной начала вести деловые переговоры с Лестрейнджем, в ходе которых вы чуть не кокнули друг друга? — Я шла туда не за этим! Твои слова о том, что мне плевать на тебя и твоё мнение — чушь! Правда в другом! — Ну и в чём же, просвети меня! В чём правда? — Правда в том, что я — одиночка! Я была ею всю жизнь и привыкла! Привыкла к тому, что мне действительно не нужно ни с кем считаться и советоваться, привыкла отвечать за себя самой и решать всё без чужого вмешательства! Уж извини, но я не могу измениться по щелчку пальцев! Не могу просто взять и перестать быть тем человеком, которым была столько лет! Каменная и злая, она наблюдала за ним. Как он хмурился, нервозно засовывая руки в карманы брюк, как смотрел с горькими раздумьями перед собой и взволнованно покусывал губы. Лили вдруг захотелось успокоить его, поцеловать и почувствовать вкус этих губ. К щекам прилил лёгкий жар. Мерлин, о чём она думает в такой момент?.. — Я не заставляю тебя меняться ради меня, — глухо сказал Сириус, не замечая её трепетного взгляда. — Я просто хочу… хочу знать, что тебе не всё равно. — Мне никогда не будет всё равно. Как ты этого не понимаешь? — сказала Лили тихо. Блэк невесело улыбнулся ей. За этой его улыбкой всегда таилась горькая ирония прошлого. В этом прошлом Лили не было, и она не могла знать, какие события оставили на нём эти несмываемые отпечатки недоверия и привычки сомневаться в людях. Лили некоторое время смотрела на его красивое лицо, затенённое горечью, и спросила: — Когда ты впервые использовал на человеке Круциатус? Сириус внимательно посмотрел на неё. — Я… — произнёс он и запнулся. — Это было давно. Он отвёл взгляд. — Сколько тебе было? — Девятнадцать. Ненамного старше тебя, правда? Это были странные и тёмные времена — как сейчас. Люди боялись покидать дома, маглы и волшебники пропадали каждый день — не было счёту тем, чьи тела даже не нашли, и все мы втайне боялись потерять близких в этом хаосе. Почти весь наш курс после выпуска счёл большой честью бороться с захватчиками. Дамблдор многого ждал от нас, а мы, по своей глупости, пытались оправдать ожидания. Но мы себя переоценили, решив, что сможем давить Пожирателей смерти, словно жуков — глупые, самоуверенные дети, из которых до исчезновения Волдеморта не дожило и половины. — Но вы сражались не просто так. Что бы ни было, вы пытались спасти всех. Сириус насмешливо и тихо хмыкнул: — Да, но, видишь ли, нас никто не предупредил, что так не бывает. Спасти всех нельзя. Как бы ни хотелось нам верить в иное. Сказанные в глухой тишине и полутьме, слова претендовали на очередное зловещее предсказание. Настала очередь Лили отвести взгляд. Она не хотела цепляться за мысли о возможной смерти своих близких. Она хотела верить в лучшее. — Что ты чувствовал? — Когда? — Когда пытал впервые. Она мягко прижалась к его плечу, словно ищущая пристанища раненая птица. Он медленно провёл пальцами по её волосам. Ей сделалось тепло и спокойно. — Я понял, что совершил нечто мерзкое и что мне это не исправить. К тому моменту многие из нас испробовали пыточные, лишь я делал вид, будто их не существует в природе. И в конце концов настал момент, когда Пожиратели мне не оставили другого выбора: я пальнул первое заклинание, которое пришло на ум, лишь бы отбить от одного из них раненого Гидеона Пруэтта. После всего этого… — он сглотнул, — после увиденного и услышанного я не мог смотреть в зеркало. Это нормально — чувствовать вину, на то мы и люди… — В том-то и дело. Я пытала человека, я осознаю это. Но я ничего не чувствую. Тишина, ставшая ответом, насторожила Лили, она повернула голову. Выражение лица Сириуса невозможно было прочитать. Когда-то давно он рассказывал, каково это — убивать людей. Когда-то давно она поняла, что, возможно, в решающий жизненный момент ей тоже придётся убить, чтобы спасти свою жизнь. Даже тогда, будучи всего-то пятикурсницей, Лили осознавала всю тяжесть такого поступка и млела перед этим таинственным чувством совести и вины, ненависти к рукам, убившим другого человека. Пытка не принесла ничего похожего: она лишь на несколько минут перепугалась, и разум вернулся на место. А ведь она видела его муки, слышала крики… — Наверное, мне тоже должно быть стыдно? — полувопросительно, спокойно и равнодушно произнесла она. — Больно? Совестно? А я не чувствую ни то, ни другое, ни третье. Я не чувствую ничего. Почти ничего. Да, я душила его, пытала, и, знаешь, мне понравилось. Такой я ужасный человек. Лили уткнулась носом в его грудь и закрыла глаза. — Это неправильно, неправильно… — бормотала она, чувствуя, как он обнимает её. Его тепло обволакивало её тело, и, казалось, через пару мгновений она просто растворится в Блэке вместе со своими скупыми слезами. Во всяком случае, ей этого хотелось. — Так не должно быть… я же не плохая, я не такая, как он! Это невозможно… чем я тогда лучше их всех? Этих убийц? Мне кажется, будто я потеряла последнее, что отличало меня от них! — Не думай так. Не смей, ясно? — голос Блэка стал холодным, как лёд. Она, глотая слёзы, подняла на него взгляд, и его лицо тут же оттаяло. — Я говорил — нормально чувствовать совесть на вкус; не чувствовать — нормально тоже. Грани возможного каждый определяет для себя сам, но случается так, что переступать через них приходится через силу — во имя дела, чести или чего-то ещё, — сдавленно проговорил он. — Нужно лишь решить для себя, с какой целью ты это делаешь и позволишь ли себе сделать это вновь? Он казался Лили полным решимости. И в очередной раз — остальные случаи она даже не запоминала — напомнил Лили её отца. А ведь раньше только Гарри удавалось успокоить её и понять: после ссор с матерью, которым не было конца, стычек с кузенами и ежедневных ребяческих обид. Осознание, как она скучает по нему, ткнуло острой иголкой в сердце. Если бы он только знал, что с нею стало… — Неправильно испытывать удовольствие, причиняя другому боль, — ответила она, почти сдавшись его словам. — Это… садизм. Так нельзя. Жаль, что внутренняя мораль не могла донести это до эмоций. Сириус ответил сдержанной гримасой: — Ты путаешь садизм с чувством расплаты, Лили. Знаешь, почему тебе не стыдно и не совестно? Потому что так должно было случиться! Потому что, несмотря ни на что, ты знаешь, что поступила правильно! Ты выпалила заклятие впохыхах, не успев подумать, но это и не требовалось, поскольку инстинкты твои без всяких подсказок знали, что им делать. — Я не понимаю… — Они избавили тебя от всего лишнего, вот и всё. — Сириус снял куртку и накинул на её плечи, хотя она даже не пожаловалась на холод. — Теперь ты перестанешь возвращаться к недобрым воспоминаниям, кричать во сне, чтобы он оставил тебя в покое. Ты расплатилась с ним за всё. «Я думала, ты не слышал», — проскользнула удивлённая мысль, но Лили не посмела произнести её вслух. Иногда она просыпалась с криками — злость, боль и одиночество загнанного волка мучили её, мучили во сне, и, наверное, у неё и кровь стала горше от того, что они пропитали всё изнутри и не хотели отпускать. Триумф избавления и мести… Значит, это она почувствовала? Не спрашивая, он согрел пальцами замерзшее лицо и стёр с её щёк последние слёзы. Лили поймала его руки и положила на свою талию, а затем приподнялась на цыпочки, чтобы подчиниться желанию, настигшему её несколько минут назад. Они целовались долго, словно не делали этого очень давно; прикосновения — нежнее обычного, трепетнее, движения — плавнее и осторожнее. Тело наполнялось острой, терпкой нежностью от одной близости к нему, и она не смогла бы выразить её ни тысячей таких поцелуев, ни тысячей самых ласковых объятий; щемящее чувство так рвалось из неё, что она не смогла его сдержать. Почувствовав её слёзы на губах, Сириус принялся целовать её с большим упрямством, но она остановила его и тихо проговорила: — Я всю жизнь слушала, что я неправильная. Чувствую не так как все, думаю не то и веду себя не так… Меня не хотели понимать, принимать, и, наверное, я чувствовала себя в чём-то обделённой, ненавидела за это себя и других. Теперь мне плевать. Ты спросил, почему я хочу умереть. Я не хочу умирать, — она убрала с его лба непослушные пряди. — С тобой не хочу. Сириус сжал её руку. Снова потянувшиеся друг к другу, они замерли, услышав внезапное покашливание. Джеймс Поттер смерил их взглядом, неодобрительно зыркнул на руки Сириуса, сжимающие талию сестры, и, за несколько секунд оценив зрительную информацию, фыркнул. За его спиной мялась Дарина. — Я же сказал, это они, — заявил Джеймс таким тоном, словно застал преступников на месте преступления. — Прямо средь бела дня, ну что за извращенцы! Дарина подыграла ему хихиканьем. Оба нахала выглядели очень довольными жизнью, хотя при дневном визите Джеймс не смог найти с ней общий язык. Она была одета в выходное платье лазурного цвета и новенький плащ, хотя последние недели не надевала ничего изысканнее футболок и джинсов. — Пойдём гулять? — предложил Джеймс, мгновенно сбросив с себя маску великого моралиста. Лили и Сириус переглянулись. Она ещё так много ему не рассказала! Про то, что ей удалось выведать у Лестрейнджа и про то, каким именно способом выведать у него ещё больше… Где найти кровь единорога? Как вычислить преступника из десятка подозреваемых, не имея ни доказательств, ни улик, ни свидетелей? Если Альбус прав, ради дозы крови Лестрейндж будет готов на всё и выдаст те сведения, которые не удалось выпытать непростительным заклятием. Но это — позже… А пока неплохо бы насытить голову свежим воздухом и сделать хоть что-то объективно нормальное, не в пример пыткам, сломанным рукам и ссорам. — Почему нет? — хмыкнула, в конце концов, Лили. — Между прочим, прогулка — это самое обыкновенное, что с нами может случиться. В нашей жизни слишком мало обычного, чтобы это упускать. Остальное пусть останется на завтра.

* * *

2020 год

Она бы не возвращалась домой, будь у неё хоть какой-то выбор. Лили обняла руками колени и угрюмо посмотрела перед собой. Она должна была вернуться домой, у неё не было выбора. Машины подмигивали друг другу фарами и проносились мимо лестницы, где она сидела в ожидании автобуса. Они ехали домой, радуясь окончанию рабочего дня и возможности вернуться в родную обитель. Их ждал покой перед очередным рабочим днём, возможность отдохнуть и набраться сил. Она завидовала им, потому что сама нигде, почти нигде не находила себе покоя. Не было его дома под постоянным надзором и упрёками женщины, называющей себя её матерью, и не находилось в школе. Жаль, что она не могла остаться у Джорджа. Заслышав шаги, Лили не стала оборачиваться. — Что за печальные мысли гложут тебя? Там, где, как она думала, стоял обычный прохожий, находился человек из прошлого Агнесс Дэвон. Он иронично ей улыбался. Лили нахмурилась и ответила прежде, чем успела подумать: — Зачем вы притворяетесь, что вам не плевать? Он уселся рядом, насторожив её. Незнакомцев она не любила. Она вообще мало к кому испытывала трепетные чувства, но в незнакомцах всегда таилась новая угроза быть обсмеянной, а она, Лили, уже устала быть готовой ко всему, чтобы в любой момент дать сдачи. Будь её воля, она поселилась бы на отдельном острове, чтобы не видеть и не слышать глупых людишек с их глупыми мыслями и скверными понятиями о жизни. — Из чувства такта, полагаю. Некоторые вещи не побеждаются… возрастом, — скривился он и отправил насмешливый взгляд в её сторону. — Сколько тебе лет? Лили замялась. Почему он ждёт, что она станет с ним разговаривать? Просто потому, что они оба волшебники? — Тринадцать, — неохотно ответила она. Тот втянул носом воздух, и по его лицу снова расползлась улыбка. Мимо проскользнула толпа подростков, и Лили инстинктивно напряглась: они громко хохотали и перебрасывались бутылками с дешёвым пойлом, никого, кроме друг друга, не замечая. — Довольно странно видеть тринадцатилетнюю девицу, рассуждающую, как полагается взрослому человеку. Я по веским причинам считал, что это поколение потеряно навсегда, — он, как и Лили, проводил подростков взглядом. — И, видимо, ты лишь исключение, подтверждающее правило. Твои сверстники не принимают тебя? Она удивлённо вскинула брови. — Меня никто не принимает, — ляпнула Лили зря и почувствовала себя наивной дурёхой, решившей пожаловаться на горькую судьбу первому встречному. Тем не менее, слова рвались из неё, а сегодняшнее мамино поведение лишь подстёгивало к жалобам: — Я никому не нравлюсь! Все только и делают, что мешают мне спокойно жить! В жёстком вытянутом лице не появилось ничего похожего на сочувствие, только чуть дрогнули губы и блеснули глаза. Ну, по крайней мере, он не начал её жалеть. — А ты думала, легко быть не такой, как другие? — по-деловому холодно осведомился он. — Знаешь, кому не мешают жить спокойно? Тем, кто живёт, как приличествует обычному человеку, частице серой толпы, которая ничего не привносит ни в мир, ни в свою скучную жизнь. И те-то живут спокойно лишь потому, что всем на них плевать. — Лучше бы и на меня всем было плевать, — буркнула Лили. — Чем… всё остальное. — О, нет, это так не работает. Белые вороны всегда остаются бельмом на глазу. Лили посмотрела на него. Он сам походил на белую ворону лишь своим странным нарядом. Впрочем, волшебники, не разбирающиеся в магловской моде, порой одевались ещё более странно. Словно прочитав её мысли, мужчина фыркнул. — Почему так? — выдавила она. Ей начало казаться, он может найти ответ на любой её вопрос. — Я не сделала им ничего плохого. Почему они меня ненавидят? Это странно, но она не знала человека, который мог бы ответить на этот вопрос. Она боялась говорить отцу, как сильно её не любят, а ведь он единственный всегда понимал её и не осуждал за злое отношение к окружающим. — Это должно быть очевидно, люди всегда ненавидят тех, кто сильнее их. Такова человеческая суть. Инстинкты, которыми наделила их природа, можешь называть их чутьём, за милю ощущают любую возможную угрозу в лице более развитых особей. — Угрозу? Во мне? Я никогда никого не обзываю первая! Если бы они боялись меня, стали бы приставать? — Неприязнь к более развитым — это лишь внешнее проявление подсознательного страха, который они не способны понять. Ты сильнее и ты представляешь для них угрозу всегда, их инстинкт выживания будет требовать устранить тебя, но их примитивные способности не смогут нанести реального вреда. Оскорбления и моральное давление — единственное оружие слабого человека, но это оружие не поможет ему выжить. Выживают только сильнейшие. Это естественный отбор. Конечно же, того, что он сказал, тринадцатилетняя девочка не ожидала услышать. Что говорить, она половину сказанного «слегка» не поняла, хотя общий смысл и дошёл довольно чётко. Ей казалось странной сама мысль, будто кого-то можно ненавидеть за то, что он сильнее. Зачем? Почему? Что за странное человеческое качество? — Вы так говорите, — сказала она, — будто сами это пережили. Незнакомец вытянул губы в кривой улыбке: — Не одной тебе приходится уметь выживать. — Вы и вправду отец Джорджа? Это вырвалось против воли, она не успела остановить свой маленький глупый язык. К счастью, ещё раньше она смогла проконтролировать себя и не сказала Джорджу об услышанном разговоре. Мужчина почти никак не отреагировал, лишь равнодушно попенял: — Девушкам подслушивать негоже. — Почему вы их оставили? — не прекращала она. — Вы занимались тёмной магией? — Скорее, она мной. — Вы хотите, чтобы Джордж занимался ими тоже? Он никогда не станет. Она ему противна. — Раз так, по какой причине он продолжает дружить с тобой? Вопрос на миг повис в воздухе. Лили замялась. — Ну… он знает, что у меня нет ничего такого. Серьёзного. Я просто читаю то, что интересно. — Интересно, — повторил он. — Да, это просто интересно, пока ты лишь читаешь строки запыленных книг и переворачиваешь страницы. И пока не появляется мысль испытать что-то на себе и угодить в тёмный лабиринт, который никогда тебя не выпустит, — мужчина повёл плечами, хотя лицо осталось невыразимым и надменным. — Впрочем… мы отходим от темы разговора. Я не хочу, чтобы мой сын занимался тёмной магией. Нет, такого я ему не пожелаю… Пусть изучает лишь то, что может потребоваться в нужный момент. — Что вы имеете в виду? — Неважно, — отрезал тот. — Я лишь надеюсь, он сумеет избежать того, что ему предначертано судьбой. А ты, дорогуша, задаёшь слишком много вопросов. — Но вы же… что вы делаете?! Она замерла, когда волшебная палочка уткнулась ей в голову. Руки мгновенно потянулись к сумке, но желание достать палочку было остановлено жутким пленяющим взглядом. Ей начало казаться, что у мужчины немного изменилось лицо и потемнели волосы… — Ты не вспомнишь меня и не вспомнишь, как и зачем я пришёл в их дом, — велел он. — Но запомнишь то, что я сказал о тебе и других, и будешь принимать как данность. Сильнейшие выживают. Обливэйт! В голову проник холодный вибрирующий поток, заставивший задержать дыхание, и все ненужные воспоминания вылетели из головы Лили, будто стая птиц. Когда она пришла в себя, рядом уже никого не было.