Восстать из пепла

— Лили, можно войти? — Нет. — Лили… Молчание, а за ним следом — почти беззвучный вздох, и этого достаточно для того, чтобы пробудить очередную волну бешенства. Лили сломала перо, которым выводила кривые строчки эссе для Слизнорта последние сорок минут, и с ненавистью выбросила в урну. — Лили, никто больше не собирается поднимать тему Бланш. Честное слово. Мы пришли сюда не ради новой ссоры. Хьюго просто ребячится. Ты правильно поступила, не позволив ребятам продолжать измываться над ней — если бы я была с вами, я бы сделала то же самое! Открой, пожалуйста. Лили! Она уставилась в сторону. Последние три дня озлобленный кузен не давал ей покоя, то и дело прохаживаясь на счёт её «мягкотелости» и «жалости», и их неизменная ругань могла бы с лёгкостью стать новым достоянием Хогвартса за нежданным окончанием войны Гриффиндора и Когтеврана. Некоторые студенты шутили, что над гостиными этих факультетов в знак примирения стоило бы повесить белые флаги, но вскоре им, ровно как и прочим обитателям школы, пришлось усиленно гадать, кто и за что оставил синяк под глазом Хьюго Уизли. — Уходи, Мэйси. На несколько секунд коридор затих. Лили прикрыла глаза. Глотнула мерзкий на вкус холодный кофе, подавила приступ тошноты в очередной раз и уткнулась лбом в холодную столешницу. В тысячный раз за эти ужасные три дня ей хотелось пропасть и не вернуться. «Хочу, чтобы всё закончилось. Если я провалюсь в бездну, я перестану чувствовать эту удушающую пустоту». — Лили… — на этот раз голос Кэролл прозвучал очень сдавленно. — Лили, что у вас с Сириусом произошло? Он разозлился, из-за того… что ты тогда ушла без него? И так не простил тебя?.. Прости. Вы ведёте себя как чужие. Ты совсем перестала появляться на защите, а ещё я слышала, как ты плакала вчера в туалете Миртл. А Сириус, он… Чудовище внутри взревело и выскользнуло на волю. Лили подорвалась к двери и дёрнула со всей силы. — Не говори о нём! Никогда! Больше! Даже имени его не произноси! — прокричала она, и с каждым словом чувствовала, будто вновь его проклинала. Лицо Мэйси побледнело, она обернулась на Дарину. — Вы… вы же не расстались? Нет? — выдавила Кэролл так, словно это было за гранью возможного. Лили не была уверена, что слышала звук прорываемой плотины, но точно это почувствовала. Слова, вырывавшиеся из горла, проходились по сердцу плетью. — Нет, не расстались. Он меня бросил! Сказал, что никогда не любил меня, что у него, бедняжечки, от меня всё время одни проблемы и что надо быть полной дурой, чтобы поверить, будто у нас есть будущее! На глаза мгновенно накатили слёзы. Каждый раз, когда думала об этом и говорила, болезненные нарывы в груди кровоточили с новой и новой силой, она сама себя разрывала на куски и не могла с этим ничего поделать. В голове то и дело вспыхивали слова Сириуса и острыми лезвиями били её по телу. Её скручивало, жгло, выворачивало наизнанку. Она чувствовала себя жертвой электрического стула, от которой вот-вот останется лишь одна обугленная оболочка без внутренностей и души. Она обещала все эти дни, что каждая истерика — последняя, но это было таким же враньём, как любовь Блэка. — Ты шутишь. Это не может быть правдой! — воскликнула Мэйси. — Может, Мэйси. Может и есть, — жёстко ответила она. — Видимо, так и должно было произойти. Ничего удивительного в этом нет. Я и правда была дурой, когда позволила себе верить, что меня кто-то может полюбить! Плечи затряслись, и она обессиленно опустилась на разобранную постель. Мэйси подскочила к Лили и обняла. «Он не мог так поступить». «Это невероятно и невозможно». «Я всегда думала, что он любит тебя, это было видно всем». Она произнесла столько слов, которые Лили говорила сама себе во время пребывания в бездне одиночества, что почти не почувствовала боли. Дарина стоявшая на пороге с перекошенным лицом, с самым беспомощным видом на свете открывала рот, но в неожиданном приступе немоты несколько минут не могла сказать ни слова. — Гад. Натуральный гад! — воскликнула маково-красная Томас, переборов оцепенение. — Как он мог? У меня даже в голове не укладывается! Даже слов нет! Как он мог поступить так, да ещё и с тобой, которая столько для него сделала?! После всего, что было?! Негодяй! Ты ради него бросила школу, бросила семью, ты его спасла без оглядки… Блондинка тряхнула головой, не зная, что добавить, и опустилась рядом. Лили, помолчав в объятиях Мэйси, сказала тихое: — А я, знаешь, всегда думала, что это и есть любовь — когда спасаешь без оглядки, когда не думаешь о собственной шкуре… Он так много раз спасал меня, а оказалось, это просто потому, что ему это ничего не стоило. Он герой, он спасает всех, кого ни попадя. Вот тебе и любовь. Высокие чувства, мать их. Не нужны мне такие чувства. Жила без этого вранья всю жизнь — и ещё проживу. Никто мне больше не нужен. Она сказала это жёстко, как только могла, когда слёзы ещё не иссохли на щеках. — Но у тебя вся жизнь впереди, Лили. Ты слишком молода для таких разочарований. — Мэйси погладила её плечо и покачала головой. — Я не знаю, зачем и почему Сириус всё это сказал, я бы никогда не поверила, будто… будто он... извини. Даже если это правда, ты не должна — повторяю, не должна! — ставить на себе крест и всю оставшуюся жизнь об этом думать. Нельзя, чтобы только одна ошибка определяла нашу судьбу. Они все посмотрели в окно. С неба сыпали мелкие белые хлопья. Последние дни были наполнены бессмысленными снегопадами, чередующимися с дождями. Девушки уронили взгляды на замершую на оконном стекле снежинку, которая вмиг растаяла, оставив за собой одну талую капельку. — Моя судьба — это одиночество, — глухо сказала Лили и отвела взгляд. — Теперь я это понимаю. Неспроста я так долго была одна. Наверное, таков мой путь… — Нет, неправда. Для каждого человека в мире уготована любовь — для чего ещё жить, если не для этого? — прошептала Мэйси. — Это не важно. Мне никто не нужен. Никто. А сердце тем временем было готово разорваться от единственной мысли: «Мне не нужен никто, кроме него». Она закрыла глаза и почувствовала, что снова плачет. * * * После разговора с подругами, окончившегося в её постели с початой бутылкой виски и глупыми разговорами о глупых мужчинах, Лили пришла к выводу, что жизнь её не закончилась. Она могла умереть сотни раз, но всегда цеплялась за жизнь, в любой ситуации. Её пока не убили, но в какой-то момент может найтись тот, кто исправит это обстоятельство; а значит, она должна продолжать жить и наслаждаться этим, пока есть время, и успеть сделать всё, что не успела. А Сириус… Пусть не любит её, пусть живёт своей жизнью и, конечно же, пусть видит, как у неё всё замечательно. Шестнадцать лет без него прожила — почему не проживёт ещё год или пятьдесят? Потому что любовь — главное в жизни? Это сказал либо тот, кто познал это чувство во всех проявлениях, либо тот, кто никогда не знал её, но страстно желал. А она жить по чужим меркам не обязана, как не обязана страдать по потерянному и унижаться перед человеком, которому всегда была глубоко безразлична. Почему? — этот вопрос не давал ей покоя. Почему он так поступал? Почему решил поиздеваться над ней? Почему обводил самообманом и себя самого вокруг пальца, заставляя её любить? И почему она была такой дурой, что ему поверила? Она же знала, что от людей, даже от тех, кого считаешь самыми близкими, никогда не стоит ждать чего-то хорошего. Такова человеческая натура. Люди делают друг другу больно постоянно. Все моменты с ним, пробуждавшие в ней чувство абсолютного счастья, почернели и обросли ржавчиной лжи — злая сказка, прикрывавшая его враньё, наконец-то закончилась; Лили выбросило из неё, словно дохлую рыбину из моря во время мощного штиля. И в мире, таком, каким она привыкла его видеть много раньше, наконец всё встало на свои места. Он не любил её. Он в ней нуждался, потому что боялся одиночества. На её месте могла быть какая угодно девушка, и он не заметил бы разницы. С момента, как он бросил её, они видели друг друга лишь в Большом зале и ни разу не встречались лицом к лицу: Блэк не приходил на Гриммо даже ночевать, Лили не посещала его уроки. Но теперь она решила оставить всё прошлом и уже не могла проявить слабости. И она сделала первый шаг, когда вошла в заполненный кабинет и уселась за свою парту, даже не взглянув ни на кого. Её волосы были острижены почти вдвое и теперь спускались до предплечья, губы были окрашены красной помадой, а с шеи доносился лёгкий сладковатый аромат духов. Она знала: Сириус видел её и чувствовал. Но, конечно, не подавал виду. В рядах гриффиндорцев повисло заметное напряжение. Дик махнул ей неуверенно. Хьюго демонстративно уставился на свои ботинки. Лана пронзила её взглядом, но ничего не сказала. — Лили, хочешь, я… — начала Дарина. — Нет, иди к Лане. Всё в порядке. Подруга села на своё законное место рядом с Пьермонт, и Лили осталась одна. Гордо схватив учебник, она принялась листать в поисках нужного параграфа. Прозвенел звонок на урок. Не успев обогнать его, в класс влетел, потеряв на бегу галстук, взъерошенный Алекс Мэтьюсс. — Под тобой полы трясутся. Что, еле унёс ноги от любимой Хидры? — поинтересовался Медвин. — Эй, я здесь! — возмутилась Вейнчер с последней парты. — А, ну извини. — Минус десять очков Когтеврану, — уведомил Сириус, при этом не удостоив Мэтьюсса взглядом. Тот скорчил презрительную гримасу, прошёл мимо преподавателя и с весьма независимым видом устроился на свободном месте рядом с Лили. Она обернулась — у Хидры было свободно, и ещё пара парт оставались незаняты — а Мэтьюсс, как ни в чём ни бывало, принялся обустраивать учебные принадлежности. — Сделала домашнее задание? — прямо под носом у Сириуса поинтересовался он. — А ты что, списать хочешь? — Я был бы не против, конечно, — хмыкнул Мэтьюсс, явно положив взгляд на стопку исписанного ею пергамента. — Если леди настаивает… — Да на здоровье. Мне не жалко. Где-то на задних рядах лицо Хидры Вейнчер стремительно меняло свой цвет на ядовито-зелёный. Не чувствуя подступающей угрозы со стороны избранницы, Мэтьюсс очень внимательно оглядел Лили и заметил: — Ты постриглась? Зачем? Удивлённая, она постаралась ответить как можно непринуждённее: — Не знаю. Захотелось. С длинными волосами слишком много мороки. — Ну да, — говоря отстранённо, он наклонился как-то подозрительно близко. Его рука скользнула по волосам Лили. Такой, казалось бы, небрежный жест, словно наполненный чем-то большим. Она немедля отстранилась. — Что? Они такие классные, особенно кудрявые. На её лице появилась невольная улыбка. — Правда? — Ага. Всегда хотел их потрогать, — признался он. — Ну-ка, что ты там хотел потрогать? — сладким голоском пропел Медвин. Она услышала, как кто-то разломил перо надвое, и непроизвольно сделала вид, будто чрезвычайно заинтересована старыми лекциями. Наглый Мэтьюсс вновь подался вперёд, но тут же чуть не подскочил от внезапного грохота со стороны преподавательского стола. Побелевший Сириус со вполне ясно написанным на лице желанием убить кого-то, совершенно невпопад рявкнул: — Сядь на своё место, Мэтьюсс! — Ну, ведь я и так на нём, профессор, — сообщил тот равнодушно. — Твоё место — там, где я скажу. Это тебе ясно? — стремительный, как молния, Сириус склонился над ним, уперев руки о парту. Мэтьюсс поднялся, но всё равно остался немного ниже и был вынужден смотреть на профессора снизу вверх. — Я тебе не позволю флиртовать направо и налево на моих уроках, и, уж тем более, совать свои веснушки туда, куда не просят! Ученики вытягивали головы от любопытства. Хидра глазами метала молнии. Алекс холодно уведомил: — Мои веснушки всегда находятся на своём законном месте. Что я такого сделал? Мне почему-то всегда казалось, что в нашей школе воспитывают свободных людей, не рабов. — Рабов, может, и нет, но предателей в Хогвартсе — а конкретно, на Когтевране — воспитывают исправно, как я слышал! — с величайшим презрением ответил Блэк. — И не нужно тут изображать святую невинность, вы, небось, всем факультетом были в курсе планов идиотки Бишоп! И как, неплохо помогли подстроить нападение на Томас? Интересно, а чем вас соблазнила Бланш: своей внешностью или деньгами Лестрейнджа? Повисло весьма напряжённое молчание. — Тупыми вопросами, — ответил Артур, и Лили показалось, что в нём презрения не меньше, чем в Сириусе. Весь Когтевран ополчился на него взглядами. Отряд мракоборцев был выслан на обыск когтевранской башни ещё позавчера, но её жители так и не смирились ни с отношением к ним директора, ни с тем, что шестёркой Бланш оказалась их собственная однокурсница. Кэрри Бишоп на этом факультете любили немногие, но даже после отчётливого заявления Бриндена о её непосредственной причастности — доказательства сего не требовались, ведь Бланш дала признание под Сывороткой правды — находились те немногие, кто всячески огораживал «бедную девочку» от «злого поклёпа». А недавно на всеобщее обозрение всплыли ещё не менее мрачные новости — один из мракоборцев, подвыпивший эля в «Трёх метлах», излишне заболтался с шестикурсниками из Хогвартса и сделал шокирующее признание: именно Бишоп наложила проклятие вечной слепоты на Дарину, а после этого — прокляла Сириуса, предварительно отравив его сонным зельем. — А при чём здесь мы? Почему все клеймят наш факультет из-за одной-единственной идиотки, кто-нибудь знает? — воинственно спросил Майкл Бейли. — Никто из нас не был в курсе её дел! Мы не следили за ней каждую секунду и не могли знать, что она задумала! — А если бы знали — сами прибили бы! — поддержал Алекс. — У нас в школе всевидящая только Трелони, так что к ней все вопросы! — Мы должны были схватить её, а не Бланш тогда, — с ненавистью сказала Томас, и её все услышали. Сириус, глядящий в пол, хмыкнул. Лили отогнала от себя острое чувство жалости к нему и вовремя напомнила, что её это теперь никак не касалось. Видимо, привычку жалеть столь же сложно победить, как и привязанность. — Её уж точно никто не стал бы жалеть! А какая польза с этой псевдо-француженки? Не она на меня напала, не она лишила меня зрения на всю жизнь! — Но планы нападения продумывала именно она. Ну, или Лестрейндж, почём мне знать? — ответил Брэд Морган. — Но точно не Бишоп, у неё бы мозгов не хватило. — Да, но наложить на меня проклятие ей мозгов хватило! Ну, ничего, если её прибьют раньше меня, я не расстроюсь! Она такая же прислужница Лестрейнджа, как и Бланш, и попадёт под раздачу вместе с остальными! Орден их всех победит, непременно! «Прислужница Лестрейнджа» — это звучало слишком странно в отношении кретинки-Бишоп. Но Бланш из всех учеников школы выбрала её, а, значит, разглядела в ней потенциал настоящей преступницы, который очень скоро оправдался. Лили прекрасно понимала — в этом случае подобное притягивалось к подобному, озлобленная комплексами Бланш с одного взгляда почуяла в сплетнице Кэрри сестру по разуму. Она знала её желание мести и использовала его с выгодой, возможно, пообещав к тому же нехилое вознаграждение в форме щедрой магической валюты или соблазнив могуществом будущего хозяина. А Бишоп… что стоило ожидать от девицы без принципов и морали, которой ничего не стоило переступить ясную черту и из безмозглой сплетницы стать малолетней преступницей? Гарри с тех пор не успел встретиться с дочерью с глазу на глаз, и она не могла вызнать у него подробности этих злоключений: знала лишь, что Бетти Юстман находится в плену в доме одного из членов Ордена и подвергается неустанным допросам, от которых почти нет толку. Лили подумала о Лестрейндже. Мда, находясь в плену, он, конечно, не мог контролировать исполнение их плана мести. Как человек, мыслящий с трезвым расчётом, он бы не доверил такой трусихе главную роль в этом грандиозном сценарии. Из-за этого Лили поначалу и отказывалась верить в её сговор с дурнушкой Бетти: никто в здравом уме не отнёсся бы к кандидатуре психически нестабильной Бишоп всерьёз. Однако, что бы она ни думала, на протяжении нескольких месяцев Кэрри успешно работала под крылышком своей наставницы и из подполья превращала Хогвартс в ад. И всё это — её сговоры, встречи с Бланш, интрижки, вся шпионская деятельность — каким-то волшебным образом прошли мимо Лили, и единственное, на что ей приходилось рассчитывать: что она доберётся до когтевранки раньше всех остальных и поквитается с ней прежде кого-то другого. — Кэрри сейчас у него, да? У Магнуса Лестрейнджа? — благоговейно спросила Кэндис Корнер. Сириус задумался лишь на миг, а затем выдал все подробности разом: — Конечно, она же не дура, ну, по крайней мере, не настолько, — он покрутил пальцем у виска и усмехнулся. — В доме родителей и других родственников её нет, мы всё проверили подчистую. Лишь он может обеспечить ей надёжное укрытие, хотя я не вижу в этом его интереса. Выгоды от неё теперь никакой. Лестрейндж мог равно и упрятать её от мракоборцев, и прикончить на месте. Говоря начистоту, я бы скорее сделал второе. — Почему? — Предавший одних предаст и других, мисс Корнер. Тем более, если речь идёт о выгоде… Такие люди предают, потому что им это выгодно, убивают, когда выгодно, и когда выгодно меняют сторону, которой служат. Бишоп верна не Лестрейнджу, а своей расчётливости, и, поверьте мне, такие сторонники — самые худшие. — А это правда, что ваша сестра была верна Волдеморту? Беллатриса Лестрейндж, то есть? — тихо спросила Кларен Клипсон. Седьмой курс затаил дыхание — многие в волшебном мире, в том числе и семья Лили, до сих пор трепетали при упоминании этого имени. Лили ожидала совершенно другой реакции, но Блэк отвёл со лба небрежные пряди и горько хмыкнул: — Двоюродная сестра. И да, она была верна Волдеморту… явно больше, чем собственному мужу. Она была чокнутой, сколько я её помню, но лишь ближе к окончанию школы её маразм перерос в фанатизм и беззаветную любовь к безносому придурку и превратил Беллу в одержимую. — Но вы же сами сказали — без веры хорошего сторонника не получится. Может, она была сумасшедшей, но без преданности ей подобных Волдеморт не добился бы так много, — рассудительно ответила Макс. — Лучше вообще ни во что и ни в кого не верить, чем быть отпетым фанатиком. У каждого в войне есть своё место, и если человек не хочет воевать под стягом одной из команд, хорошей или плохой, он имеет право выбрать другую сторону — свою. — То есть, как это? Я не понимаю. Это же война! Выбор всегда один — добро или зло. Человек, у которого есть принципы, всегда знает, какую сторону выберет! Все, кому не наплевать на будущее Великобритании, станут сражаться в рядах Ордена Феникса! Мы все хотим сражаться! — Правда? Но кто сказал, что ради борьбы за свою мораль и принципы обязательно бороться в рядах Ордена? — А как же иначе? Бороться в одиночку? — недоумённо спросил Бейли. — Одному человеку сражаться нет смысла! Он всё равно не сможет победить! — А ты за всех не говори. Не все люди рождены, чтобы стать частью армии, некоторые приспособлены биться в одиночку, и биться умело, не на жизнь, а на смерть. Вы удивитесь, когда узнаете, на что может быть способен человек. Даже если он останется совсем один. Над классом повисла какая-то чрезвычайно задумчивая тишина. Сириус, исподволь взглянув в сторону первой парты, застыл, а затем сказал быстро: — Выполните всё к следующему уроку и можете быть свободны, — мел в нетерпеливом темпе прочертил домашнее задание. — Да, и не забывайте тренировать ваших младших. Вы же не мазохисты и не хотите выслушивать очередную моральную проповедь от профессора Бриндена? Под громогласно протянутое «Не-е-е-ет» Сириус собрал журналы в кипу и с излишней стремительностью скрылся в своих покоях. Ученики весело галдели, обрадованные внезапным проявлением доброты и возможностью ничего не делать целых полтора часа. Лили, нервно сглатывая, собирала учебные принадлежности и невпопад бросала в сумку. — Ты чего? — спросил Алекс, терпеливо ждущий её в дверях. — У тебя такой вид, словно ты ядовитых ягод объелась. — Нет, всё нормально. Просто не выспалась, — ответила она. Раздался звук, напоминающий сигнал атаки — и Артур Медвин, гримасничая, указал на подступающую сзади Хидру Вейнчер. Алекс слегка сконфузился. Пуффендуйка бросилась ему на шею и принялась обнимать, хотя со стороны небеспричинно могло показаться, что она его любовно душит. Лили меланхолично пожала плечами и пошла своей дорогой. В проёме гриффиндорской башни, откуда она намеревалась переместиться на Гриммо, в неё влетела растрёпанная девочка в сбитом галстуке. — Ой! — она пискнула, уставилась на Лили серыми глазами и покраснела. — Извини. Извините. Лили нахмурилась, в голове шевельнулось напоминание. Кажется, где-то они уже встречались. Да, конечно. Как же она могла забыть? О чём только что говорил Сириус? — Ты — Эшли Миллс? Это за тобой мне нужно следить? Заботу о маленькой недотёпе им с Алексом поручили как раз перед тем, как Бишоп совершила нападение на Сириуса. Лили была столь безответственна и погружена в себя, что ни разу не подошла к первокурснице за три дня. Общался ли с ней — хоть мельком — Мэтьюсс? Хьюго, Лана и когтевранцы уже вовсю возились со своими подопечными и таскали их за собой, словно собачек, ведомые какими-то родительскими инстинктами, судя по всему. Ей же было вовсе не до этого. — Наверное, — та покраснела, и её маленькое сердцевидное личико стало похоже на клубничку. Она явно чувствовала себя неуютно в её компании. Лили оглядела её даже с излишней внимательностью, чем требовалось. Она не была похожа на обычную младшекурсницу, что-то весьма заметное придирчивому глазу отличало её от большинства маленьких одиннадцатилеток. Серый застиранный воротник рубашки, манжеты в нитках, выцветший галстук, явно великоватая тщедушной фигурке мантия, в которую влезли бы полторы таких девочки, и потрёпанные башмачки — всё это весьма и весьма выделялось на фоне чистеньких и даже раздражающе опрятных ровесников Эшли. — Что у тебя с одеждой? — без обиняков спросила она. — Не могло же за два месяца всё так износиться! Эшли опустила голову: — Всё уже было изношенное, когда мне это купили… Я ничего не портила, честно-честно! Я всегда ношу одежду аккуратно, другой же у меня не будет! — протараторила она. — Я должна носить это до конца первого курса. А в следующем году, если повезёт, мне достанутся вещи получше, и я не буду выглядеть такой ужасной неряхой. Так мне сказали. Лили ощутила стыд за свой вопрос. Изношенное? Да, конечно! Другая девчонка, когтевранка, упоминала ядовитое, что Эшли — из детского приюта. Никто в магловском приюте не станет обеспечивать детей, которых им «по счастью» удалось сбагрить в школу, приличными деньгами на хорошую форму и учебные принадлежности. Таких ребят обеспечивает фонд школы, денежные средства для которого поступают от членов Попечительского совета в качестве ежегодного подношения. Видимо, в этом году так называемых попечителей разом задушила жаба жлобства. Приличные вещи, даже поддержанные, стоили не так уж дорого, но маленькой первокурснице не хватило денег и на них. — Кто сказал тебе это? Ну, про неряху? — Мадемуазель Люмьер. Ну, она велела называть её мадемуазель… Она пришла за мной в приют, рассказала, что я настоящая волшебница и проводила на эту… ну, как же её… туда, где продаётся всё волшебное! — Косая аллея. Мадемуазель, тоже мне! Да ей на пенсию скоро, — буркнула Лили. Эшли, осмелев, тихонько прыснула. — Вот бы и купила хорошую мантию, раз такая умная! Знаешь, что, я сама тебе всё куплю, — заявила она. — В субботу все отправляются в Хогсмид. Я выпрошу у Бриндена разрешение для тебя, и мы пройдёмся по всем лавочкам в Хогсмиде и купим что нужно. Раз уж ты теперь на моём попечении. — Директор Бринден? — с искренним ужасом спросила она, будто речь шла о Волдеморте. Никто в школе директора не боялся, лишь маленьким детям удивительно легко внушить уважение и страх, Бринден этим явно пользовался. — Но он же строгий. Он не отпустит. — Отпустит, отпустит, никуда не денется! Коль уж он не может обеспечить учеников качественными вещами, пусть будет так добр и позволит это сделать другим! — заявила Лили и пробурчала: — Хотела бы я знать, чьи карманы отправляются деньги из школьного бюджета… Девочка в течение нескольких минут пыталась отказаться, явно смущённая столь неожиданной щедростью, но, поскольку для себя Лили уже всё решила, переубедить её не смог бы уже никто. Она не могла бросить ребёнка, который остался на её попечении, обделённым в чём-то. Да и финансы вполне позволяли определённую щедрость: кошелёк до сих пор был туго набит деньгами Сириуса, которые она теперь ни за что не стала бы тратить на себя, да ещё и Гарри при последнем визите выдал ей неожиданно щедрые карманные галеоны, которых она не просила. Они устроились, болтая, на креслах в стороне от других гриффиндорцев. Однокурсники Эшли косились на них всё время их разговора, а та, словно их не замечая, тараторила Лили о своей учёбе, о том, как нравятся ей предметы в новой школе, с каким восторгом она в первый раз облетела стадион на стареньком «Чистомёте» (она едва не упала, но это не умалило впечатления) и сколько раз она сбегала ночью из башни, чтобы прогуляться по Хогвартсу. В течение этих минут никто из малышни не подошёл к ней, никто не попросил списать домашнее задание, одолжить перо или выпросить ингредиенты для зелий. Все делали вид, словно Эшли Миллс была чьей-то другой однокурсницей или вообще забрела в башню Гриффиндора случайно. Лили, терпеливо слушая и кивая, оценила эту ситуацию, и, наконец преодолев болтовню девочки, явно соскучившейся по общению, осторожно спросила: — Ты дружишь с кем-нибудь из Гриффиндора? — Нет, — Эшли затеребила рыжие волосы и внезапно очень угрюмо уставилась в сторону. — А с кем-нибудь из других факультетов? — У меня нет друзей. Здесь нет. Никто не хочет со мной общаться. — Почему? — Они все говорят, я странная. Её упрямый взгляд, скрывающий горькую печаль, показался чрезвычайно знакомым. Лили обернулась на детей и скривилась от того, с какими лицами они глазели. На несколько секунд она представила на месте Эшли Миллс другую девочку, тоже рыжую, непосредственную и живую, но робкую, как мышонок, и столь же далёкую от всех остальных детей. Ужасная детская трагедия — быть другим и из-за этого считать себя хуже всех прочих. — Ты не странная, — она улыбнулась сама себе, — ты — другая. — Другая? А что это значит? — Это значит — необычная. Особенная. Не такая как все. Эшли свела брови и принялась дёргать ниточки потрёпанных манжетов. — Тогда я не хочу быть другой. Я хочу быть такой же, как все. Быть странной — хуже всего на свете! — выпалила она. — Из-за этого никто не хочет со мной дружить! Мне надоело быть одной. Иногда я… мне хочется уйти отсюда и никогда не возвращаться. Я бы обо всём этом забыла и вернулась в приют, там у меня хотя бы друзья есть! Там все одинаковые, хорошие и плохие, но никто уж точно не станет ненавидеть тебя за то, что ты носишь некрасивую одежду! Лили и не поверила бы, что можно ненавидеть человека за бедность, если бы не знала, что ненавидеть могли и за меньшее. Поэтому заявила убеждённое: — Только дураки могут ненавидеть из-за такой ерунды! Скажи мне, ты разве хочешь дружить с дураками? Вот и нет! Ты и без них обойдёшься, понятно? Ты найдёшь себе нормальных друзей, которые не страдают тупыми заскоками по поводу внешности, и эта школа станет для тебя вторым домом. Ещё увидишь, на новогодние каникулы ты не захочешь отсюда уезжать! Детское личико просветлело. Девочке просто был необходим человек, который дал ей надежду на будущее, она его заслуживала. В чём она, собственно, была виновата? В том, что у неё не было родителей? Или в том, что имела наглость отличаться от всех остальных? На робкую девчачью улыбку Лили ответила твёрдое: — Никогда не стремись быть похожей на всех остальных. Когда вырастешь, ты поймёшь: в мире нет ничего хуже, чем быть таким же, как все. * * * — Бенсона видели ночью рядом с магазином «Твиллфит и Таттинг». Попытались задержать, но он отбился от наших двоих мальчишек и быстренько сделал ноги. Гарри мрачно закатил глаза. Ни для кого не было секретом, что желторотым мальчишкам-мракоборцам стоило большого труда вести себя соответственно избранной профессии. Для них, вчерашних выпускников, эта война была чем-то вроде игрушки, одной из тех, что Дадли, его кузен, подростком любил почти так же сильно, как поглощать еду. Им бы только палочкой махать да заклинания зубрить — и, пусть они научатся этому до уровня тончайшего мастерства, без должного ума и сообразительности это ничего не стоило. — Такое ощущение, что скоро мне самому придётся нести дежурство в Косом, — сказал он, скрывая раздражение. — Будто я этого добра тридцать лет назад не навидался, когда поступил на службу. Сколько это будет продолжаться, Рон? Они что, не знают, в какое время живут? — Да брось, Гарри, — махнул рукой тот, откладывая чашку крепкого кофе на стопку документов, — подумаешь — растерялись. С нами тоже всякое бывало, если вспомнить. Будь снисходительнее. Они ещё дети. Всё же не удержавшись, Гарри швырнул россыпь записей на пол и гневно отшвырнул от себя стул. Рон поджал губы. — Раз они дети, пусть берут игрушечные машинки и бегут в песочницу! Может, хоть там от них будет толк. У нас здесь война! Бенсон должен ответить за свои поступки. Представь, как он посмеивается в сторонке над тем, что его уже трижды упустили! — Что-то случилось, мистер Поттер? Доброе утро. В кухню вошла, стягивая кремовый шарф, Тереза. В её платиновых волосах терялись хрупкие снежинки, а на лице, покрасневшем от налетевшего посреди ноября мороза, сияла тёплая летняя улыбка. На душе у Гарри потеплело, словно от солнца — как всегда, когда он видел эту молодую женщину, но он заставил себя отвести взгляд; ему даже удалось стоически проигнорировать понимающий взгляд Рона, поднявшего бровь. Но когда Тереза отвернулась, и Гарри посмотрел на друга испепеляющими глазами. Рон еле сдержал смех: весь его вид говорил, что лучший друг со стороны похож на идиота. — Доброе утро, Тереза. Нет, ничего нового. И я тысячу раз просил называть меня по имени. Я же не Министр магии, в конце концов. Он нагнулся за бумагами, рассыпанными белыми лужами. Она присела рядом, и Гарри, потянувшись за дальним листком, невзначай коснулся её тонких пальцев. Он поймал взгляд Терезы — полный смущения и очарования, и ощутил горечь во рту, поняв, что не поймает следом за этим её улыбку. Тереза будто боялась его. А он — стыдился себя и своих желаний, так не к месту лезших в голову. — Красивое кольцо, — выговорил он и зачем-то взлохматил волосы. В последнее время он никак не мог побороть эту дурную привычку. Тонкий ободок серебра с серым камнем блеснул под светом ламп. — Спасибо. Это одна из вещей, оставшихся после смерти моей мамы. Говоря по правде, это всё, что мне от неё осталось, — ресницы Терезы опустились, но секунду спустя она вновь улыбнулась, как ни в чём ни бывало, и подала Гарри документы. — Мистер Поттер, я хотела узнать… — Гарри. Просто Гарри. — Извините, мистер… Гарри. Я хотела узнать насчёт… — Насчёт любовницы Лестрейнджа, да, — отозвался он, усмехнувшись, — я это понял по твоему взгляду. Ты снова начнёшь настаивать, что мы должны отпустить её? Мы не можем, я уже говорил много раз. Я бы рад найти подходящие под её… положение условия, но у нас нет ни лишних помещений, чтобы держать её, ни лишних людей, чтобы охранять. — Нет, я хотела рассказать не об этом. Я говорила с ней несколько часов назад. Она считает, что Магнус Лестрейндж выйдет из тени и нападёт на нас совсем скоро. Мне показалось, вы должны это знать. — Правда? С чего она это взяла? — Никак, провидица? — хмыкнул Рон. Тереза обеспокоенно оглянулась, будто только что вспомнила о присутствии третьего в комнате, и замешкалась. — Вообще-то, да, — ответила она. Лицо старшего Уизли перекосилось, как будто он отведал кислого винограда. — У неё талант от пробабушки, той самой, которая… ну, вы понимаете. Они прекрасно понимали. Некоторым членам Ордена пришлось проходить длительную реабилитацию после магического воздействия старухи Амадеи в битве у замка Лестрейнджа. Его побег был величайшим фиаско за последнее время, хотя и уступал по уровню бредовости и безответственности побегу его сестры: дежурные, охранявшие ведьму вот уже полгода без всяких эксцессов, внезапно заснули крепким сном и очнулись, когда её и след простыл. — Что именно она сказала? — спросил Гарри. Он знал в лицо единственного предсказателя — Севиллу Трелони — но её провидческие таланты были столь же спорными, как шансы команды «Пушки Педдл» на победу в чемпионате мира. — Жозефина сказала, что… что он придёт за ними. За всеми, кого мы пленили, он хочет вернуть всех своих сторонников любой ценой. Они важны ему. — Он не знает, где они. Это знаем только мы, — возразил Рон, потерев лысину. — Он никогда не доберётся до них, если только… — Если только ему не хватит ума поймать в западню одного из нас и залезть в голову, чтобы выявить их местоположение, — мрачно довершил Гарри. — А ты знаешь, что ему хватит. Необходимо немедленно принять новые меры предосторожности. Теперь никто не должен перемещаться в одиночку. Пусть все проверят исправность зеркал, на случай, если понадобится подмога, и… — И? — Уизли, конечно, выразил своё недоумение приподнятыми бровями, но возражать лучшему другу не стал. — И поселить поближе всех тех, кто живёт в одиночку. Тереза, ты могла бы переехать… — он чуть было не сказал «сюда», но вовремя осознал, что выглядеть это будет — как минимум — очень странно, — …переехать в мотель по соседству с Томасами или, например, на площадь Гриммо. — Но… Гарри, это не очень удобно. — Точнее, совсем неудобно, — донеслось с порога. Джинни Поттер, испепеляя Терезу взглядом, взяла из миниатюрной сумочки тонкую сигарету и закурила. Дым ударил девушке в лицо, и она закашлялась. — Не лезь к моей дочери, слышишь меня? Держись от неё подальше. Я тебе не позволю лезть в жизнь нашей семьи! — Я не намерена выслушивать очередные мерзости, которые вы обо мне скажете, — ответила Тереза с приподнятым подбородком. Тон стал холодным, и от неё, как и от Джинни, повеяло холодом и зимним ветром. — Отложим этот разговор на потом, Гарри. Мне необходимо ненадолго отлучиться в Министерство. Ни на кого не взглянув, она исчезла в пламени камина. — Не смотри на меня так. — Джинни выпустила изо рта струйку дыма и свободно уселась рядом с братом. — Я терпеть не могу эту мерзкую девчонку, ты прекрасно знаешь, почему. Я не желаю, чтобы она жила рядом с моими детьми. И не позволю ей поселиться на Гриммо, хоть ты убей! Гарри дёрнул плечом и протянул саркастичное: — Отлично. Можешь высказать Лили своё мнение. После этого она не только даст Терезе позволение жить на Гриммо, но ещё и самолично соберёт ей чемоданы. Джиневра прищурилась. Конечно, так и будет — она знала свою дочь слишком хорошо. Лили привыкла действовать ей наперекор. — Ты прекрасно знал, кто она такая, однако не счёл нужным сообщить всем остальным о её преступной родословной! А теперь ты додумался до абсурдного — селить рядом с детьми преступницу! Я скажу Лили, кто эта девка на самом деле! Я скажу, кто её отец, и тогда она даже за порог дома её не пустит! Я видела, как эта крыса лезла к нашей дочери, она может причинить ей… — Тереза не преступница, — холодно ответил тот, изо всех сил сдерживая гнев. — Я не вижу даже предлога, чтобы ты о ней так думала! Если ты действительно думаешь, что Лили станет хуже относиться к ней только из-за её отца, могу тебе сказать, нашу дочь ты недооцениваешь. — Ох, правда? — Да. Она, может, и нетерпелива к людям, но уж точно не станет судить человека за грехи его родителей. Этим вы с ней отличаетесь. Она никогда… — Гарри! ГАРРИ! На нас напали! Лестрейндж снова собрал своих сообщников! Джинни выронила сигарету. — Гермиона? — Гарри выудил зеркало из кармана брюк и уставился на испуганное лицо подруги. Рон подскочил к нему. — Не может быть! Как они могли найти вас? — Они напали на Чарли, я не знаю, где он сейчас! Они проникают внутрь, Гарри, их слишком много! Мы не продержимся и пятнадцати минут! — Продержитесь, сколько сможете! Мы прибудем сию секунду! Связь резко оборвалась. — Зови подкрепление! — рявкнул Рон Джинни. — Быстрее, нам нужно много людей!.. * * * Уговорить Бриндена оказалось не так просто, как Лили представлялось. Поначалу он возмутился такой наглости с её стороны — «вход первогодкам в Хогсмид строго запрещён», «вы не являетесь опекуном и не можете отвечать за материальные вопросы», «дела Попечительского совета моей школы вас не касаются, мисс Поттер»!. Формальности и приличия были превыше всего. Он сам одевался с иголочки — в новое, чистое и несомненно недешёвое — и, видимо, считал, что его собственные ученики недостойны такой роскоши; а ученики-сироты должны быть довольны просто тем, что имеют крышу над головой, вкусную еду и все шансы на успешное будущее после выпуска. Лили завуалированно высказала свою точку зрения касательно его подхода: заметив, к тому же (уже не очень завуалированно), что каким-то удивительным образом он безучастен к ученикам, зато находит весьма много времени на бдение за их романами. Их разгорячённый разговор, полный взаимных обвинений и претензий (она не удивилась, услышав слова «глупая», «хамоватая» и «конфликтная» касательно своей особы, зато Бринден просто вскипел, узнав, какого мнения о нём Лили), прервало вторжение удивлённого Сириуса. На непринуждённый вопрос, в чём проблемы, Лили даже не посмотрела на него, только прожгла взглядом дыру в стене и сжала руки. Многозначительно пригрозив директору авторитетом своего отца — иного выхода уже просто не было — она с видом непоколебимого достоинства удалилась. Находиться в непосредственной близости с Блэком было больно. Было бы не так худо, придись ей таскать в сумке собственную руку или ногу, оторванную от тела: постоянно думать, что часть её самовольно ушла, послав Лили к чертям, и натыкаться взглядом на зверское лишение, ища в глазах их воспоминания. Счастливые. Наполненные вечерними закатами и ночными звёздами, утренними пробуждениями и дневными минутными встречами… Лучше бы их не было. Лучше совсем было не узнать любви, чем узнать и её лишиться. По виду, он не изменился ничуть. Те же выражения лица, когда он смеялся или злился, те же жесты и постоянные бесплотные попытки согнать чёлку со лба… улыбки и шутки, предназначенные кому угодно, кроме Лили, как будто её никогда и не было на свете. Он всем своим видом давал понять, что она ему не интересна, и даже слишком старался убедить её в этом. По крайней мере, так считала наблюдательная Мэйси. Но Лили не особенно верила. Хуже всего было держаться за глупые надежды. За два дня до похода в Хогсмид Лили получила сухую заметку: его высочество директор скрепя сердце дал добро на закупку вещей для Эшли. Поэтому в субботу утром Лили с осознанием победы увела её под завистливые взгляды младших ребят. Лили и Эшли протаптывали дорожку по заснеженным улицам Хогсмида, нагруженные покупками. Они купили всё необходимое и даже больше: помимо школьной формы первоклассного качества, сносных приспособлений для работы с зельями и телескопа, Лили настояла на нескольких свитерах, блузках и целой армии женских принадлежностей, вроде ободков и заколок для волос, цветастых браслетов и блестящих серёжек. Эшли никогда не видела такого богатства и поначалу не верила, что всё это — ей одной. У них в приюте, если у одной девочки появлялась красивая цацка, она была обязана делиться ею со всеми, и, поскольку бережливостью там особо не отличались, до девочки очередь почти не доходила. Лили с улыбкой слушала восторженный щебет и не успевала отмахиваться от слов благодарности. На самом деле, она, наверное, получила от девочки даже больше, чем дала сама. Рядом с девочкой, на деле оказавшейся такой говорливой и неугомонной, она забывала о Блэке, забывала о злопамятном Хьюго, об Алексе, не дававшем ей прохода, и всём остальном. Ей не приходилось натыкаться на сочувствующие взгляды подруг, выдавливать ответы на их вопросы, давиться их жалостью и подавлять постоянные приступы раздражения. Задавать вопросы начали все. От Джеймса, который пришёл в ступор после недельного отсутствия Сириуса и настроения сестры, до профессора Сивиллы Трелони, высказавшей Лили, поймав её в коридоре, что «аура любви над ней рассеялась дымом и уступила мраку и одиночеству». Она едва сдержалась, чтобы не посоветовать профессорше пить поменьше хереса и перестать читать любовные романы. — Когда твои однокурсники увидят эти сладости, они будут готовы на всё, чтобы с тобой подружиться, — сообщила Лили. Эшли пускала волшебные пузыри, которые превращались в монпасье и залетали ей в рот. Она любовно сжимала пакет из «Сладкого королевства», наполненный всевозможными сластями. — Я не хочу с ними делиться. Они плохие. — Ты не обязана делиться с теми, кто тебе не нравится. А остальных можешь угостить — возможно, это будет первым шагом на пути к дружбе. Ты же хочешь завести друзей, правильно? Они решили погреться в «Трёх мётлах». Когда до заведения оставалось буквально несколько шагов, они услышали женский голос, вскричавший: — Смотрите, смотрите в небо! Что это там такое? Лили подняла взгляд. Сначала ей померещилась парящая чёрная птица, затем — небольшой дракон, а после она и вовсе решила, что ей привиделось, пока не оглянулась на округлённые глаза Эшли. Размытый силуэт безмятежным странником бороздил просторы под самыми облаками, и, похожий на тень сказочного привидения, внезапно понёсся вниз — к ним. Лили почувствовала неладное в ту самую секунду, когда подле этой тени материализовались ещё несколько штук. Десяток. Три десятка. Пять. Их было не сосчитать, не стоило даже стараться, они разрезали воздух чёрными крыльями плащей и пикировали вниз, опасные, безжалостные и стремительные. Она никогда не видела подобного, не знала о существовании сил, способных превратить людей в летучие тени, но во вмешательстве тёмной магии даже не стала сомневаться. Лили хотелось зажать уши, чтобы не слышать криков вокруг, но вместо этого она схватила Эшли за плечо и потащила к «Трём метлам». В дверях её едва не сшибли мракоборцы во главе с Блумсом. — Что это? — закричала она. Но её крик утонул в общем гомоне — люди бежали, как оглашенные, хватая за шкирки детей и выкрикивая имена друзей и родных. Блумс отмахнулся и рванул в самый центр площади. — Эвакуация! Срочная эвакуация! Уводите детей! Все, кому нет семнадцати, должны спрятаться! Закрывайте дома на замки, укрепляйте защиту! Студенты до седьмого курса должны отсиживаться в пабе — Розмерта всех спрячет! Потоки волшебников и волшебниц низвергались из магазинов, аптек и забегаловок — казалось даже смешным, как это столько людей могли поместиться в таких маленьких зданиях. Лили поймала за руку Мэйси — та от испуга наступила кому-то на ногу — и снова закричала: — Что произошло?! — Ты тут! Мы за тебя жуть как испугались! — Она вытянула из толпы белого, как мел, Хьюго, за ними едва поспевал Дик, а Мэтьюсс, заметив Лили, вырвался из толпы когтевранцев и бросился к ним. — Где ты была? — Дик с круглыми глазами растрепал волосы. — Ты не слышала? Ты не знаешь?.. — Лестрейндж обнаружил убежище, где мы держали пленников. Его люди напали на наших, а затем… Минуту назад с Блумсом связался твой отец и… Лестрейндж ушёл, но оставил послание — он сообщал, что придёт в Хогсмид и за свой плен отомстит множеством жизней мужчин, женщин, даже маленьких детей — если попадутся. Для него это как развлечение, да? — на глазах Мэйси блестели слёзы, она с ужасом крутила головой: — А если случится так, что под заклятие попадётся ребёнок? А вдруг? — Да, развлечение. Большего развлечения для него не существует — разве что меня мучить, — ответила Лили. Обернулась на Эшли, которую от страха трясло, и поволокла её к двери паба. — Спрячься здесь у Розмерты и не высовывайся, понятно? — Нет, Лили, — детская, совсем маленькая ручка цеплялась за её ладонь и не желала отпускать, — ты что, хочешь уйти к этим плохим людям? Не надо! Ты не должна уходить! А вдруг они с тобой что-то сделают? Она почувствовала острое желание обнять девочку так, словно сама была её матерью, но, услышав за спиной крик боли, быстро и больно схватила её за ладонь и сказала беспрекословно: — Иди в паб. Живо! И не смей высовываться, пока всё не закончится! Из паба выскочила Розмерта, чтобы загнать оставшихся детей, и Эшли, всхлипывая, исчезла, держа её за ладонь. Дверь захлопнулась, послышались звуки запирающего заклинания. Волшебники уже оборонялись. Заклятия метались изо всех сторон, стараясь поразить противников — тени издевательски носились над землей, скользили в воздухе хищными ястребами, выискивающими жертв. Одна из теней кинулась на Мирту Грейс, и та, схватившись за голову с криком, опрокинулась в ноябрьскую грязь. Никто из преданных подруг не бросился к ней на помощь — визжа, девушки бросились укрываться в самой гуще толпы — но Алекс, Хьюго, Дик и Мэйси не стали стоять на месте, и Лили, пережив оторопелость, побежала следом. Она не успела понять, как внезапная чёрная тень загородила путь. Такой же чёрный страх остановил Лили, потянувшуюся к палочке. — Соскучилась по мне, сладкая? Лили мгновенно отступила. Вместо силуэта будто бы неосязаемого дыма возник человек — и он представлял для неё большую опасность, чем кто-либо другой из шайки Лестрейнджа. Она могла лишь догадываться, как поступят с ней другие, однако в том, на что способен Марк Честейн, могла не сомневаться. — Что, не рада? А я скучал по тебе, Мерлином клянусь, скучал. Не проходило и дня, чтобы я о тебе не вспомнил. В грязной камере, наполненной соломой и постоянными воплями истерички Фиби, особо заняться и нечем, кроме как раздумьями и постоянным переосмыслением собственной жизни. Теперь мне кажется, я буду помнить твоё лицо всю жизнь, даже дольше, чем лицо собственного сына. — Улыбку Честейна было видно даже через густую пепельную бороду — он улыбался, словно готовился раскусить Лили шею. Но это было меньшим, что он хотел сделать. — Помнишь, в прошлый раз нам с тобой так и не удалось повеселиться? Сегодня мы такого не допустим, ведь правда? Это ты тоже запомнишь на всю жизнь! Далеко собралась, мелкая дрянь? Я тебя никуда не отпускал! — О, Мерлин! Они оба обернулись на крик и тут же рванули в разные стороны. Люди с криками разбегались кто куда, толком не смысля в происходящем, Лили врезалась в целую толпу мракоборцев и шлёпнулась в грязь. Кто-то наступил на неё — грубая подошва, как копыто, прошлась по солнечному сплетению и выбила разом весь воздух из её тела; обезумевшая женщина с ребёнком, убегая от преследования убийц, с душой прошлась каблуками по её пальцам и даже не заметила этого, и Лили в порыве ярости едва не послала в неё проклятие. Жители Хогсмида бежали без оглядки от лестрейнджовых слуг и гигантских шаров огня, валивших с небес карательным градом. На их лицах не было места ничему, кроме животного страха. — Лили! Лили! — закричал Хьюго. — Помоги нам! Тени слуг Лестрейнджа заполняли площадь, словно расплодившиеся крысы. Один за другим они принимали своё истинное обличие. Мракоборцы не успевали быть везде и всюду, их было слишком мало, а студенты, наверное, только мешались у них под ногами. Блумс только и успевал отпихивать Мэйси, застывшую в испуге над телом рыдающей Мирты, Хьюго и Дик метались вокруг полыхающих огней, пытаясь укротить, как буйствующее животное. Алексу приходилось тяжелее всех — он оказался зажат между стеной из пламени и двумя людьми, и Лили, долго не думая, побежала ему на выручку. Взметнулось сияние, от которого она не успела укрыться, и её поразило парализующее заклятие. — Никуда ты не пойдёшь, — Честейн сжал её горло, почти не оставив возможности дышать. Лили почувствовала его жёсткую бороду плечом, по телу прокатилась волна отвращения — будто она уже стояла голая перед ним и не могла укрыться от его скользкой кожи. — Я тебя заберу, тварь, я с тобой за всё поквитаюсь… Никто тебя не спасёт, никто тебе не поможет, так и знай! А хозяин ни о чём не узнает… Его пальцы хватанули её за волосы и потащили прочь — ей оставалось лишь смотреть вслед друзьям, которые не заметили её исчезновения. Она хотела впиться в него ногтями, зубами, она бы искусала его до крови, расцарапала волосатое лицо и самую кожу до кости, добралась бы даже до внутренностей и сожгла их на костре. А тело выбросила в море рыбам на корм. Лили мечтала только об этом, пока Честейн не швырнул её за порог Визжащей хижины. Солнце косыми жёлтыми линиями проникало сквозь забитые досками окна. Комната была забита рухлядью и старыми вещами. На грязном пыльном полу мелькали следы нескольких человек, ведущие к соседней двери. — Сюда иди, — он подцепил её за куртку и скинул в угол, будто ненужный хлам. Она поняла, что упала в самую гущу гнездующих пауков, и закричала, отмахиваясь от множества пар блестящих глаз и ног, но они сбежали сами, укрываясь от незваной гостьи в удобных щелях пола. Раздался хохот — Лили казалось, сама Визжащая хижина смеётся над ней, довольная унижением, но, обернувшись, увидела лишь Честейна. Надрывный смех гиены вырывался из запрокинутой головы с нечёсаными сальными волосами тёмно-пепельного цвета. Мысли, которые пронеслись в голове, были одна другой хуже. Отсутствие Лестрейнджа пугало её, почему-то, даже больше, чем сам факт, что она осталась с Марком Честейном наедине. — Удобно устроилась, сладкая? — Удобно, — огрызнулась она. Лили заскребла по карманам в поисках палочки. — Не это ищешь? — промурлыкал Честейн. Он держал палочку Лили между пальцев и бросил её в другой конец комнаты. Покосившаяся дверь в соседнюю комнату распахнулась — на короткий миг Лили увидела тонкую бледную руку, безжизненно лежащую на полу — и вбежала полноватая леди в чёрном платье и шляпе с роскошным страусиным пером. Столь аристократическое изящество выглядело нелепо в интерьере из пыли и хлама, но Фиби Мартинс это нисколько не смущало. Её глаза казались лихорадочными и большими на прохудившемся лице с рытвинами морщин и запавшими широкими скулами. — А, ты уже привёл её. Молодец, Марк, я знала, что ты справишься. Хозяин не скоро заметит её отсутствие, а если и заметит, быстро успокоит себя мыслью, будто мелкая гадина уже смылась. — Она смывается каждый раз, но сегодня судьба повернётся к ней задним местом. Хозяин запретил нам к тебе прикасаться, — Марк опустился перед ней, положил мозолистую руку на её колено и схватил за волосы, стоило ей дёрнуться. — Но, уверен, он простит небольшие грехи верным соратникам, отсидевшим столько месяцев в плену за свою преданность. А ты как думаешь? — Я думаю, а не пойти бы тебе?.. Удар пришёлся по скуле, голова Лили резко дёрнулась в сторону. Она с ненавистью бросилась на него, но он резко ретировался и столкнул её в пыль, нависнув сверху и прижав к полу её руки. Его дикое лицо приобретало ещё больше животных черт в полумраке хижины. Внешность наконец-то отражала его истинную сущность — грязный, скользкий, напоминающий одичавшего дикаря, он приобрёл тот вид, который полностью заслуживал и оправдывал своими деяниями. — Мерзавка невоспитанная, — заметила Фиби, скривив губы от мерзости. К стае пауков она отнеслась бы лучше. — Ничего, я таких на своём веку достаточно повидала, научилась их воспитывать! Подожди ещё, Марк сделает своё дело, наступит и мой черед! — И что вы сделаете — сожрёте меня? Вы похудели, как я посмотрю. Даже в дверь наконец-то протиснулись, — фыркнула она. Честейн пнул её в живот. Лили, падая, согнулась пополам от боли и удушья лёгких. — Думаешь, раз ты особенная, тебя никто и пальцем не посмеет тронуть, — её куртка обратилась в клочья по мановению палочки, он отбросил её в сторону и принялся стаскивать с неё кардиган. На тщетные попытки отпихнуть его ногами он, казалось, и вовсе не обращал внимания. — Глупая никчёмная дура. Весь ваш проклятый женский род таков, вы слабы, а слабые должны подчиняться… Я мужчина, и я беру, что хочу, даже если кому-то, — Марк усмехнулся, — кому-то из вас это не особо нравится! После этих слов он принялся рвать её блузку, как бумагу, и на крик ударил снова. Кровь проскочила по губам, а он слизал тёплую жидкость с подбородка влажным языком, схватил голову так крепко, будто хотел оторвать её от шеи, и попытался поцеловать. Она схватила большого паука, притаившегося в тени сломанной этажерки, и бросила прямо в лицо насильника. Раздалось шипение. Худший из её кошмаров стремительно обращался в реальность. Лили отползла под крик его ярости, пытаясь найти палочку, но сильный толчок сзади заставил её врезаться лбом прямо в угол этажерки. — Никуда ты не уйдёшь, стерва! — взвизгнула Фиби Мартинс. Честейн воспользовался её положением, схватил за талию и заскользил ладонью по животу. Отвратительный жар его тела, как у больного гриппом, заражал её ужасом перед безысходной неизбежностью, лицо изрывало горячими слезами, и беззвучный вой, застывший в горле, леденил душу не меньше, чем его мерзкие пальцы на коже. — Уйди от меня! Убирайся! Не трогай меня! Уйди! Не трогай! — Можешь не стараться. Моя жена всё время говорила так же, однако я был бы не я, если бы хоть раз обратил внимание. Глупая шлюха, она ушла от меня к вшивому мракоборцу, забрала сына… однажды я и с ней расквитаюсь, как с тобой, она меня ещё вспомнит… Это не будет последним днём твоей жизни, но ты запомнишь его надолго, можешь мне верит! — Нет! Уйди от меня! Уйди! Лили была в клетке, она не могла вырваться, и ей оставалось лишь кричать и сжиматься от ужаса, когда он заломил слабые руки и принялся расправляться с остатками одежды. Надежда на спасение просто испарялась без следа, оставляя за собой стойкий запах мужского пота и горьких девичьих рыданий. Дверь Визжащей хижины грохнула о стену и сорвалась с петель — Фиби Мартинс едва успела отскочить. Сириус влетел стремительным смерчем, сгрёб Честейна обеими руками, увлекая от Лили, и мазанул ему кулаком в челюсть. Раздался хруст ломающихся костей, а затем — визгливый вой Честейна, схватившегося за лицо. Сириус треснул его голову о стену и бросил трепещущее тело в угол, как кучу старого тряпья. Честейн сполз по стенке. Помутившийся взгляд Лили перебегал с одного на другого. — Он… он… — она подняла дрожащую руку в ссадинах. — Он хотел… хотел… — Уже перехотел. — Блэк быстро натянул поверх клочьев блузки собственную куртку. Руки, секунды назад сломавшие челюсть, принялись стирать слёзы с её опухшего лица. — Я здесь, всё закончилось, всё будет хорошо, слышишь меня? Чтобы тронуть тебя, ему придётся меня убить. Когда его пальцы коснулись кровоточащих ссадин на щеке, Лили зарыдала ещё пуще и бешено оттолкнула его. Отшатнувшись, она приникла лбом к холодной закопчённой стене, залившись воем. Даже смотреть на Сириуса ей было больно. Он пришёл вовремя, чтобы спасти её от реальности, но защищать её от собственных страхов было уже поздно. — Лили… Несмелый шаг. — Не подходи ко мне. Не подходи. Не подходи, — прошептала она, закрывая ладонями глаза. — Я не хочу… не надо… Он замер, содрогнувшись. Лили не могла увидеть, с какой болью Сириус на неё посмотрел. — Всё в порядке? — всклокоченная Тереза вбежала в комнату. Палочка, которую она держала перед собой, качнулась в сторону. Девушка застыла. Застыла и Фиби Мартинс. Они смотрели друг на друга с полминуты, прежде чем их лица потемнели, и Тереза подняла палочку. — Ты, — просипела Мартинс и отступила на два шага, пожирая её глазами. — Ты! Ты-ы-ы-ы-ы! Несносная девчонка! Беглянка! Позор своего отца! Заклятие Терезы угодило ей в грудь и парализовало тело до самой сердцевины. Лили сглотнула и уставилась на неё во все глаза. — Ты… значит, это правда? Ты и есть дочь Альберта Мартинса? Та посмотрела на неё с лёгким холодом. И сделала кивок. — Вы видели, сколько их было? Они заполонили улицы, словно крысы! Сириус, мы должны отправиться обратно! Сириус, нисколько не удивлённый, кивнул. — Идём, только переправим Лили в Хогвартс. — Не переправите. Я иду с вами. — Они там! В хижине! — раздался голос за пошатывающейся дверью из дубового дерева. — Я видел, как они бежали туда сломя голову! Слышал, там живут призраки! Это правда? — Иди молча и не вякай! — рявкнули ему. — Эй, вы, выходите! Иначе хуже будет! Битва окончена, вы все проиграли! «Этого не может быть». Проиграть? Они никогда не проигрывали. Они всегда боролись до победного конца. У них ведь не было выбора — это был единственный способ остаться в живых. Если это правда — все они, можно сказать, уже мертвы. — Да ну? — отозвался Сириус. — Чем докажешь? — Выходи, и посмотришь, как я снесу голову твоим друзьям. Ну же, Блэк. Не заставляй меня идти на крайние меры. Нам не было велено убивать, но вряд ли одна жалкая головёнка так навредит удовольствию нашего хозяина над вашей жалкой стаей глупцов. Выходи. Блэк поднял Честейна за шкирку, начисто проигнорировав болезненный стон, и потащил его перед собой так, чтобы все видели искрящую палочку у его горла. Лили и Тереза, переглянувшись, направились следом. Высокий мужчина с проседью в желтовато-белых волосах держал плачущую Дарину на поруках и не сводил с них холодного ястребиного взгляда. Позади него мужчины в таких же первозданных серых мантиях не отпускали от себя Джеймса, Хьюго, Алекса и Мэйси. Из всех пятерых лишь Дарина выглядела нетронутой, остальные были окровавлены в разных местах и измазаны грязью с головы до пят. Дика и вовсе нигде не было видно. — Пусти её! — Джеймс скалил зубы, усиленно не обращая внимания на глубокие порезы на голом предплечье. — Ты, мерзкий ублюдок, убери от неё свои руки, иначе… — Молчи, мальчик, не то хуже будет. Опустите палочки, вы все, — велел мужчина, его тонкая палочка впилась в горло белой как мел Дарины, словно пиявка, — и милорд смилуется над вами. Всех, кто окажет сопротивление, ждёт смерть. Все ваши люди повержены, ваш жалкий отряд потерпел позорное поражение и был схвачен в плен лордом Лестрейнджем. Сдавайтесь. — Зачем? Думаешь, мы так сильно хотим с ними увидеться, что преклоним колени перед жалкими трусами? — презрительно ответил Сириус. Честейн закашлялся, приходя в себя. — Только если вам дорога жизнь. В противном случае, можете напасть прямо сию секунду — только учтите, что этот бой будет последним в вашей жизни. — Где мой отец? — Лили сжимала палочку, не направляя открыто на врага, но чувствовала, что в ближайшее время это пригодится. — Что вы с ним сделали?! — Если не поступишь глупо, подняв против нас палочку, скоро ты с ним увидишься, — хмыкнули ей в ответ. Ему удалось предугадать её намерения. — Ну так что? Ты будешь умной девушкой? — Если тронешь меня, Лестрейндж сам тебя убьёт! — яростно воскликнула она. В данной ситуации для её жизни это было единственным и весьма весомым преимуществом, так что она могла не бояться хотя бы попробовать сразиться с ними всеми. — Конечно, ты можешь предпринять попытку сразить нас всех наповал, но она будет глупой, ты так не считаешь? Одна против пятерых, — покачал мужчина головой, выражая сочувствие, — тебе не кажется, что математика сегодня не на твоей стороне? Но, возможно, ты решишь поступить так же, как обычно поступаешь с врагами? Я слышал, сжигать людей для тебя не составляет труда. — Вы правильно слышали, — сказала она. «Они знают. Знают. Откуда они знают?». Никого из людей Лестрейнджа не было в ночь нападения на Косую аллею. В тот день Магнус совершил побег, и спустя несколько часов после кто-то неизвестный спас Лили дважды, заколдовав Менгельского и уничтожив всех инферналов до единого. Он видел, что она сделала, и всё равно спас, хотя и не был ей другом. Неужели… — Смотрите! Хогсмид! — закричала Мэйси, забившись в руках своего захватчика. — Он горит! Горит! Хогсмид кровоточил густым дымом. Он поднимался неровной стеной за неминуемым столкновением с небом и растворялся бесследно в голубизне его пушистых облаков, но не останавливался, валил беспрерывно, беспощадно, пока в конце концов не скрыл из глаз ряды маленьких домов и заснеженные улочки. Деревня источала запах горящего дерева и снега, из-за этого щипало в носу, а глаза слезились. На несколько секунд Хогсмид превратился в мираж и городок-призрак, один из тех, про которые никто не уверен, что они вообще когда-либо существовали. Лили услышала ругань рядом и положила руку на горло, будто она могла сдержать подступающий крик. Ей послышался звук собственного имени из марева криков, которые никто не мог различить. — Папа, — сказала она и побежала. — Папа! Она не могла объяснить, как опознала его голос и зачем ему её звать, но была уверена, что не ослышалась. Всё нутро гнало её обратно в деревню, к отцу. Вдруг он умирает от огня или его убивают? — Стой! — приспешник Лестрейнджа кинулся за ней, но, ей показалось, что кто-то стеганул его проклятием. Ко всему прочему, этот кто-то попытался ещё и схватить её за руку, но она издала дикий вопль и сбила его с ног. Окружающий мир трясся перед глазами и редел, разноцветные лучи били ей в ноги, но не могли попасть и сшибали камни и снег. Лили без конца запиналась и падала, но всё равно неслась вперёд, чувствуя погоню. Она ворвалась на самую оживлённую прежде улицу Хогсмида, пестревшую магазинами и яркими вывесками, а ныне превращённую в зверское пепелище с разбегающимися в стороны людьми. Им негде больше было скрыться и негде спрятать детей: столпы огня заглотили их жилища целиком и не оставили ни единого целого бревна. Как и в тот раз на Косой аллее, никто из жителей и не подумал взяться за палочку и дать отпор преступникам — зато бежать без оглядки у них получалось славно: они кричали, размахивали руками, звали кого-то и отталкивали в грязь тех, кто мешал пройти. Глупое стадо овец, трепещущее перед волчьей стаей. За своим неистовым страхом Лили, ищущая глазами отца, не ощутила к толпе напуганных волшебников ничего, кроме истинного презрения. — Стойте на месте! Все! Это приказ! Грозная сухощавая фигура в окружении дюжины прислужников Лестрейнджа взмахнула рукой, и все зажали уши, спасаясь от звука сирены. Женщины закричали, заплакали дети. Лили сцепила зубы, осознавая, что испытывает отвращение не к своим врагам, а именно к ним — тем, кто не стыдится выказывать слабость перед врагом и тем самым обеспечивает своей стороне позорное поражение. И это их должен был защищать Орден? Да с какой стати? Ради этих людей её семья и друзья могли погибнуть сотни раз! Защищать слабых — благородно, но рисковать своей жизнью ради жалкой кучи трусов и неумех?! — Так-то лучше. Предупреждаю заранее: всякий, кто переступит через ворота Хогсмида, окажется под прицелом убивающего заклинания. Всё это время вы думали, словно находитесь под защитой Ордена Феникса, но ваши защитники пали и с сегодняшнего дня некому будет поймать за вас проклятие ценой жизни. Вам придётся привыкнуть к тому, что за каждый необдуманный шаг вы теперь отвечаете собственной шкурой, а не чьей-то ещё. Ведите их. Их всех! Все последующие за этими словами события превратились для Лили в кошмар из кошмаров, который страшно было даже вообразить. Такого ужаса ей и не снилось — а плохого ей снилось много. Её отца обернули в цепи с головы до ног, так что он еле передвигался во главе колонны — колонны людей, которых вели, как преступников на заклание, но которые не являлись таковыми никогда в жизни. Лили увидела мать, также закованную в цепи, Альбуса, который плёлся за ней, хромая, и всё время оглядывался на белую и тихую Мэделайн. Орден Феникса в полном составе был схвачен, обезврежен и пленён, ей не соврали. Как так вышло? У Лестрейнджа не было никаких преимуществ, кроме количества! — Отныне и навсегда ваш Орден — лишь жалкое напоминание о бунте глупых людей, неспособных оценить достоинства противника и собственные силы. Всё это время вы наивно полагали, будто нам сможет противостоять кучка отребья… — Если хочешь увидеть кучку отребья, посмотри на своих дружков. Поначалу Лили не поняла, кто произнёс эти слова, а затем наткнулась на испуганное лицо своей тёти Флёр и только тогда нашла взглядом её мужа. Билл Уизли презрительно бряцнул цепями, его лицо было наполнено холодной бледной яростью; палочка, выглядывавшая из его кармана, была надвое разломана и из кончика её в знак издевательства было вдет ворох петушиных перьев. — Помолчи, если хочешь жить. Не сомневайся, я говорил правду, обещая покончить со всеми бунтовщиками. Хочешь, — захватчик медленно пересёк дорогу, — чтобы тебя первого стёрли с лица земли? Ты обязан принести извинения лорду Лестрейнджу. — Чёрта-с-два я ему чем-то обязан. — Преклонись перед нами, глупец. Если не преклонишься… — Преклониться? Все тираны такие самодовольные индюки! Все-то им должны кланяться в ноги и восхвалять их высочество очередную высокомерную задницу, решившую захватить мир. Мужчина вздёрнул бровь и сделал качок головой. К Биллу подскочили двое и силком потащили в центр сожжённой площади. — Папа, не надо! — закричала Доминик. — Папа! Не трогайте его! Папа! Помогите ему, кто-нибудь! — В того, кто попробует спасти его, бьём Авадой на поражение, — велел он. Крики Флёр и Джинни слились в один. Лили кричала бы с ними, если бы могла, но у неё не хватало сил даже губами шевельнуть. Ей показалось, она превратилась в снежную фигуру посреди этой толпы трусов и никчемцев. Никто из них даже не пошевелился. Никто из них не был достаточно смелым, чтобы просто оторвать взгляд от человека, ведомого на заклание, не то, что вступиться! Слабые, невинные жертвы, которых сильные должны оберегать, защищать и жалеть. А сами они никому ни при каких обстоятельствах должны не были: ни другим людям, ни чести, ни моральному кодексу. — Отойдите. Пропустите меня. Пропустите! Отойдите вон! Уберитесь! Дайте пройти! Убирайтесь все прочь! Вон, я сказала! Дайте мне пройти, идиоты! Какая-то девушка зашипела на неё и замахала руками, и Лили без всякой жалости оглушила её. Считанные футы оставались, чтобы прорваться сквозь стену людей, но преодолеть их без последующих жертв казалось невозможным. Вспышка внутри имела ярко-красный кровавый цвет, и ей казалось, осталось совсем немного времени до того, как реальность приобретёт те же оттенки. Она бы убила всю толпу, обагрив руки до локтей, лишь бы остановить всё происходящее. Рука с палочкой сама поднялась. Лили не замешкалась, услышав крики, и без всякой жалости и какого-либо страха выскочила вперёд. — Ступефай! — рявкнула она, и один из дюжины повалился. Из одиннадцати палочек, направленных в её голову, остались семь, когда она метнула заклятие огня в ближайших противников. — Лили, нет! — закричали Гарри и Флёр. — Хватайте её! Она нужна хозяину! — Пошёл к чёрту, говнюк! Инкарцеро! Остолбеней! — Попалась! — двое настигли её сзади. Ей заломили руки за спину и, выхватив палочку, швырнули на землю. Когда Лили подскочила, кто-то ударил её жёстким сапогом в живот, и, схватив за волосы, опрокинул лицом прямо в грязь. — Проклятые подонки! Втроём на одну девочку, да ещё со спины! Что, много вам для этого пригодилось смелости? — сплюнул Билл. — Вся ваша свора её одной не стоит! Сотне трусов никогда не сделать того, что под силу одному смельчаку! — Благородство и храбрость — это прекрасный предлог для высоких речей, но, знаешь что, смельчаки умирают гораздо чаще, чем трусы. — Нет… — просипела Лили, поднимаясь. Очередной толчок — и она вновь растянулась в болоте песка вперемешку со снегом. — Лили, не надо, — прошептал Билл, так что казалось, что никто больше его не слышал. Жижа стекала с волос на лицо, тело горело от боли, которую она даже не чувствовала. Она вообще не чувствовала ничего, кроме удушающего страха, она не слышала острой боли в спине и криков родных, забыла о толпе, наблюдающей за происходящим с безмолвностью равнодушных обывателей, которых не интересуют ничьи жизни, кроме своих собственных. Отдавали неровным и нервным дыханием потуги лёгких, но сама она давно забыла, как дышать. — Лили. Не надо ничего делать. — Голос его смягчился, хотя при взгляде на племянницу глаза не потеряли решительности и не подобрели. — Позаботься не о моей жизни, а своей. Пообещай, что ты выживешь в этой войне. Пообещай мне. Почему он просил её об этом именно сейчас, будто… будто у него уже всё кончено? И почему она должна была обещать? — Лили. Пообещай мне. — Зачем? Зачем мне жить?! Чтобы видеть, как все вы один за другим умираете?! — закричала она и закрыла ладонями глаза, чтобы не видеть его. Слёзы катились с подбородка на грудь. — Затем, что должна. Затем, что так правильно. Думаешь, всё это время мы сражались за всех людей в этом мире? За всех трусов, слабаков и мерзавцев, что даже не узнали о нашей и жертве и о том, сколько людей погибло ради того, чтобы они дышали? Мы сражались за вас, за наших детей. И за ваше счастье, за вашу жизнь в мире без страхов и страданий. Если ты думаешь, что жизнь плоха — значит, ты видела только худшую её часть, а у тебя будут ещё годы и годы… Лили, ты должна прожить долгую и счастливую жизнь. Обещай мне. Обещай. Все вокруг только и делали, что давали пустые обещания, и она, получается, тоже? Ну с какой стати её жизнь будет счастливой? Она подняла раненый взгляд, но даже слова вымолвить не сумела. — Ну, хватит болтать, — оборвал их неназванный прислужник Лестрейнджа. По щелчку пальцев двое волшебников схватили его за плечи и подняли с колен. Билл держал голову высоко поднятой и без страха смотрел в лицо нависшей над ним чёрной тени. Волшебник приставил палочку к виску осуждаемого и обратился к толпе: — Этот человек отказался нам подчиниться и тем самым обрёк себя на смерть. Теперь вы увидите, что случится со всеми следующими, кто откажется признать новую власть в лице лорда Лестрейнджа. Что скажешь напоследок, глупый бунтовщик? — Будьте вы прокляты. Вам ни за что не победить в этой войне! Волшебник поднял палочку под крики, стоны и рыдания. Билл на несколько секунд оставил глаза полуоткрытыми. Он не сгорбился даже пред ликом смерти, не дал врагам возможности насладиться своим страхом и слегка качнул головой, слыша крики своей жены и дочери. — Я обещаю, — прошептала Лили. И, совершенно точно не слыша её голоса, Билл приподнял уголки губ. Вспыхнул зелёный свет, похожий на мощный заряд электрического тока, и лишь через одно короткое мгновенье он погас вместе с яростным и безрассудным блеском в глазах Билла Уизли. Тело упало с глухим безжизненным стуком. Холодок, словно пальцы мертвеца, коснулся каждого на этой площади, наполненной страхом и призрачным молчанием, а затем общий страх разрезался диким тонким криком. И лишь в этот момент, не раньше и не позже, когда заветные секунды, безвозвратно ушедшие в никуда, осуждающе с ней простились, Лили заметила древко волшебной палочки, торчащей из грязи. Человек, убивший её дядю, навис над стихшим телом и победно вскинул руки в ответ на бодрый победный клич и яростные аплодисменты. Сторона Лестрейнджа одержала верх и плевала своим торжеством в проигравших. Они поразили противников, они победили. Но торжество момента оборвалось так же скоро, как и началось: под натиском зелёного луча палач неожиданно рухнул рядом с собственной жертвой. А Лили, не дрогнув, презрительно бросила палочку к ногам мертвеца.