Восстать из пепла

Лили отряхивала карманы всех курток, джинсов, сумок и кошельков в поисках всевозможных монет и купюр волшебного и магловского номиналов. За двадцать минут поисков было обнаружено шесть галеонов, четыре сикля и десять кнатов, и всего двадцать английских фунтов. — Да уж, негусто, — буркнула она. Эти деньги были последними, что у неё оставались. А после покупки лечебных зелий для Молли на руках будет, в лучшем случае, три золотых монеты либо тридцать фунтов в размене на магловские деньги. Она отказалась брать деньги Флёр — это было бы свинством, учитывая их непростое финансовое положение после смерти кормильца семьи. Все помогали им, чем могли, снабжая «Нору» запасами продуктов и лекарств, но в очередной день, когда Лили зашла проведать свою бабушку, оказалось, что остатков зелья от бессонницы ей не хватит даже для того, чтобы поспать следующую ночь. Без его помощи миссис Уизли не могла даже вздремнуть. Лили было бы несложно приготовить зелье самостоятельно, но для этого требовалась целая неделя, которой в запасе, конечно, не было… Лили решительно засунула деньги в карман пальто и вскоре переместилась в «Дырявый котёл». Молли сухо поблагодарила её за покупку, выпила зелье и тут же уснула, окунаясь в беззаботное и лёгкое забытьё. Она так и не узнала, что ради неё внучка в одиночку отправилась в опасное путешествие по Косой аллее, прошерстила каждую аптеку и лишь по счастью унесла ноги от парочки чокнутых магов, недвусмысленно зазывавших её «погулять». Лили стало привычно наведываться в «Нору». Она помогала кормить бабушку, читала ей в те редкие моменты, когда она не могла спать, и раз за разом предпринимала попытки развеселить, однако — тщетно. Лили была неизменно далека от Розы, Молли, Роксаны и других любимых внуков, в визиты которых старое лицо всегда светилось от радости. Но вот уж беда — далеко не у всех них было желание или время навещать пожилую волшебницу хотя бы раз в неделю. — Ты же прекрасно знаешь, что она тебе не рада. Зачем приходишь? — спросила Джинни, когда Лили спускалась по скрипучим ступенькам в гостиную. Мать стояла с тонкой сигаретой в руках и бесстрастно выпускала дым в открытое окно. После смерти Билла она носила только чёрное, и сегодняшний день не стал исключением: чёрная шляпка с вуалью, облегающее изящную фигуру пальто. Даже помада, и та была самого тёмного красного — цвета перезревшей вишни. — А кто ещё должен к ней приходить? — Дай-ка подумать… да кто угодно, кроме тебя, — ответила Джинни беспощадно и веско. — Любому другому она была бы рада больше, чем тебе, и всем это известно. Иногда Лили не понимала, что мать пытается сделать: унизить её или просто сказать правду. Правду она знала и без неё. Лили ловила себя на мысли, что видит эту правду , сидя у изножья бабушкиной постели, читает её в глазах Флёр и пренебрежительной улыбке Розы; «тебя здесь просто терпят», — так и говорила она про себя; как говорила много лет, изображая из себя её лучшую подругу, что всегда будет лучше неё. — Тогда где же все эти «любые другие»? — воскликнула Лили. Она знает, знает, зачем же об этом говорить? — Кто к ней приходит, кроме меня и Ала? Может, хотя бы ты — ну, на правах дочери? Что-то я не видела тебя рядом с её постелью. — Разумеется, нет. Что мне там делать, если она всё время спит? — Конечно, а что же ей делать, кроме этого? Она прикована к постели, но всё время ждёт, чтобы хоть кто-то навестил её! И знаешь что? Никого нет! Она почти всё время совершенно одна, словно у неё семьи никогда не было! — О, с тобой-то она явно не пропадёт, правда? Перестань драматизировать на пустом месте. Ей твоя забота ни к чему, можешь не убиваться. Твои попытки добиться её любви выглядят смешно, не более… Лили почувствовала, как прилил к щекам горячий воздух. Снова внутри — глубокая, совсем детская обида. Она ведь никому ничего не сделала — пыталась помочь, поступать по-человечески, она просто не могла иначе! Но любезная мать, как и многие до неё, вновь подложила мину её искренним намерениям. — Любовь? Не нужна мне ваша любовь. Можете ею подавиться, — ответила она, глотая солёную воду. — Меня и без вас есть, кому любить. Тебя сейчас должны заботить другие вещи! Женщина замерла, глядя в пустоту, а затем пустила в воздух кольцо из дыма. — Я уж было подумала о вопросе передачи наследства, а нет же… Так вот оно что? — мягко проговорила она, обернувшись. — Тебе вдруг стало её жалко? Да, ну конечно… все же помнят, кто тебя воспитывал… Чувство долга у Поттеров, как и совесть, наследуется вместе с кровью! — Жаль, что не с замужеством! — С моей совестью всё в порядке, уверяю тебя, — откликнулась Джинни на язвительное замечание. — А с чувством долга — уж тем более. Не думай, что твой отец единственный во всём мире достоин уважения. Лили отворила входную дверь и плотнее запахнулась в пальто. Поток снежного воздуха всколыхнул волосы. — А по мне — только он, — ответила она и затворила за собой дверь. Брести по скрипучему снегу вдоль покосившихся лавочек, омертвевших цветов и усталых кустиков. Миновать стайку садовых гномов, заплутавших в сугробе, проникнуться пением маленьких зимних птиц, что облюбовали заброшенный Артуром сарай. Найти заснеженную тропинку, ведущую прямиком к свежей могиле. Заплакать — снова — прикоснувшись к ледяному надгробию, вздохом… вздохом вспомнить, что он жил когда-то на этой земле, что он не призрак, плутавший в недрах разума, а живой человек. Точнее — когда-то был им. А ей только и оставалось, что разговаривать с безжизненной тенью, могилой, потому что больше никого рядом не было. Лили опустилась, стряхнула снежинки с усталых роз и вдохнула запах ледяных цветов. — Вот я и снова пришла к тебе. Странно, да? Вокруг так много живых людей, а я разговариваю с мертвецом. Как бы это смешно ни звучало, ты единственный, кто меня слушает. Мне хочется верить, что ты слышишь. Я прячусь. Снова. Не хочу никого видеть, слышать, не хочу изображать интерес к жизни, когда мне наоборот на всё наплевать. Точнее… не наплевать, просто… просто мне надоела вся эта дикая жизнь. Всё надоело. Моё наплевать — это, наверное, способ от всего-всего защититься. До смерти надоело. Лестрейндж со своими упырями, от которых не знаешь, чего ждать, все эти преступники и Честейн — у меня от них мороз по коже… Каждую минуту я жду чего-то плохого и, наверное, начинаю превращаться в неврастеника. Никого нет рядом. Не потому, что всем наплевать, как раз наоборот. Я как камень ухожу на дно огромного океана, я не хочу, чтобы меня спасали. Все видят, все понимают, и в первую очередь пытаются выяснить, почему мы с Сириусом расстались. Утешить. Подбодрить. Но мне этого не нужно. Мне вообще ничего не нужно. Ему всё равно, он ведёт себя, словно между нами никогда ничего не было и быть не могло. Он смотрит на меня, будто я никто для него, лишь часть толпы... Так и должно быть, я ведь сама этого хотела… но, чёрт возьми, это так больно — понимать, что я перестала для него что-то значить после каких-то дурацких слов. Я чувствую, что разбила ему сердце, и от этого ещё хуже. Мне кажется, я осталась абсолютно одна… Рука Лили неосознанно легла на могильный камень и коснулась безмолвных слов, ища поддержку. Уильям Уизли. Родился — умер. Простая истина. Им всем придётся познать её рано или поздно. Что-то произошло, всколыхнуло её удобное одиночество и разрушило тишину у могил. Хлопок разразился посреди сугробов завядшего сада, нарушая целостное уединение. Она примерилась к приближающейся фигуре. Рука соскользнула с камня. — Знал, что найду тебя здесь. Из всех моих знакомых ты наиболее сильно цепляешься за прошлое. Тяжёлая чёрная мантия колыхалась в такт ветру. Фигура Лестрейнджа непоколебимо застыла под сенью старой яблони. — Он не прошлое. Он часть меня, а значит, всегда будет со мной. — Лили поднялась и отряхнулась от снега. — Что тебе от меня нужно? Он изогнул губы. — Вариант, что я зашёл выпить чаю в тёплой компании, не рассматривается? — Нет. — Хорошо, ты меня раскусила. Я здесь не за этим. Сегодня у нас с тобой наметилось одно важное дело, не терпящее отлагательств. Раздался скрип — это отворилось кухонное окно. Лили и Лестрейндж обернулись, чтобы увидеть лица Джинни и Розы. Они обе смотрели на гостя, не отрываясь, и Джинни будто была готова взяться за палочку. Магнус, казалось, и не заметил столь вопиющего любопытства и безмятежно спросил: — Это твоя кузина? Как её зовут? — Роза. — О, да. Да, точно. Бывшая жена юного Малфоя. Бедная девочка, застрявшая в паутине собственных интриг. Лили хмыкнула, смерив его бесстрастное лицо взглядом. Да, Лестрейндж был неплохо осведомлён о её семействе, как ни крути. — Что я вижу? Неужели Роза тебе понравилась? — Рыжеволосые не в моём вкусе. Джинни и Роза так и стояли на месте, даже не подумали затаиться в кухне. Лестрейндж прекрасно видел это и взмахнул палочкой, накладывая сильные чары от подслушивания. Он заговорил, склонившись к её уху: — Мы отправимся в Лондон по одному важному делу. Никто не должен знать, зачем я пришёл. Держи язык за зубами, когда мы вернёмся, не выбалтывай своему отцу или кому-то другому. Ясно? Ей не было нужды отвечать что-то. Разве ей оставляли иной выбор? Он протянул руку, она взяла её, и вместе они исчезли в белой вспышке, не бросив на дом даже прощального взгляда. Лондон затянул их водоворотом разноцветных фонарей, гудящих автомобилей и людей, неизменно спешащих куда-то. От взрыва холодного городского воздуха голову закружило. Пошатнувшись, Лили схватилась за Лестрейнджа, чтобы не упасть под приступом тошноты. Мир вокруг казался сплошной неистовой волной, в которой она оказалась всего лишь маленькой рыбкой, бессильной против стихии, и её кружило, кружило, кружило… И внезапно — словно заколдованной чёрной воронкой, выросшей прямиком из асфальта — её потянуло вниз… — Тихо. Тихо, — Лестрейндж обхватил слабое тело, и она уткнулась ему в плечо без малейшей толики осознания. В нос ударил мягкий шипровый запах мужского одеколона — он-то как раз прояснил голову и привёл Лили в чувство. Она вздохнула, отдёрнулась от Лестрейнджа и часто-часто задышала. Тело было охвачено странной судорогой — как при болезни, при высокой температуре, когда кровь в организме бурлит, конечности слабеют и голова закипает. Последствия… очевидно, магическое истощение тоже давало о себе знать. — Пойдём, — почти прошептала она. Лицо Магнуса стало задумчивым, но он просто кивнул и направился сквозь толпу, жестом веля идти следом. Она не успела заметить, как его мантия превратилась в обыкновенное магловское пальто. Центр города был поэтично красив в это время года. Раньше она довольно часто бывала в этих местах в летние каникулы, но поздней осенью оказалась впервые. Аккуратные мощёные улочки утопали в листьях и необыкновенно оживали под лучами уходящего солнца. Гайд-парк стелился зелёно-жёлтым оазисом перед морем серо-песочных зданий и, проникнутый холодным закатом, медленно впадал в зимнюю спячку. Они свернули на Капросс-стрит и оказались перед высоким фешенебельным зданием. Сверкающая неоновая надпись гласила: «Отель Гросвенор». Меж высочайших колонн сновали статные господа, почтенные леди шуршали шубами и сверкали драгоценностями. Молодые парни и девушки, одетые по последней моде магловского мира — золотая молодёжь, очевидно, — прохаживались неподалёку, гоняя юрких портеров с багажом, и весело смеялись. Портье встретил их дежурной улыбкой и на предложение помощи получил вежливый отказ. Они пересекли огромный светлый холл, сверкающий, как бриллианты на груди тех леди, и вошли в прозрачный лифт вместе с двумя молодыми людьми. Когда те вышли, Магнус заметил: — Мне странно твоё умение повсюду привлекать к себе внимание и даже не замечать этого. В каком мире ты находилась, что не увидела откровенного пожирающего взгляда от одного из этих мальчишек? — Видимо, его просто не устроило, как я выгляжу. Растрёпанные волосы, простое чёрное пальто и джинсы явно вызывали недоумение в этом пафосном заведении. Что ж — как будто ей не привычно быть белой вороной. — Да? Я думаю, в точности до наоборот. Она посмотрела на него снизу вверх и закатила глаза. Если он издевался, то вполне мог получить от неё в глаз. — Шутишь? Это отель для богатых папенькиных сыночков, бизнесменов и прочей лондонской «элиты». После тех блестящих цыпочек с напомаженными личиками кого здесь могу заинтересовать я? Он усмехнулся. Его светлые глаза смеялись тоже. — Так ты убеждена, что дело только в этом? В таком случае, поспешу тебя расстроить: ты совершенно не разбираешься в мужчинах. Лили ничего не ответила этим насмешливым и проницательным словам. Они двинулись по длинному просторному коридору, усеянному тропическими цветами, и остановились напротив двери с номером 64. Но она распахнулась перед ними прежде, чем они успели сообщить о своём приходе. Горничная в характерной чёрной робе с накрахмаленным фартуком вылетела вон, схватившись за голову, а следом за ней роились зигзагообразные лучи. — Сколько раз я тебе говорила: не обязательно проклинать всех, кто стучится к нам в дверь! Достаточно повесить на ручку двери карточку «Не беспокоить»! — раздался возмущённый женский голос. — Мне надоело стирать память обслуге, бабушка! Когда ты уже прекратишь?! Копна огненных волос мелькнула в проёме, и на гостей уставились широко распахнутые глаза. Жозефина, изрядно потерявшая в весе и какая-то осунувшаяся, повела острыми плечами под тонким шёлковым халатиком и побледнела так, что стала похожа на привидение. С полным отсутствием косметики выглядела гораздо моложе, чем запомнилась Лили. — Ты? Зачем ты пришёл? — девушка отступила и закрыла рукой заметно округлившийся живот. Лили не была матерью и очень сомневалась, что когда-нибудь ею станет, но ощутила в этом жесте инстинктивный страх, попытку защитить единственное родное существо от угрозы извне. Но зачем? Зачем ей бояться Лестрейнджа и зачем ему причинять вред своему ребёнку, учитывая, что других у него, скорее всего, пока не предвидится? — Кто там? Лестрейндж? — гаркнул сиплый старушечий голос, напоминающий наждачку. — Отойди в сторону, милая, отвешу ему парочку проклятий! — На вашем месте я бы поостерёгся кому-то что-то отвешивать. Рискуете попасть в соперника, чьи способности на много превышают ваши, — непосредственно сообщил Лестрейндж и прошёл мимо рыжеволосой пассии, словно она была лишь частью интерьера. Но та, и боясь до смерти, смотрела ему вслед отвергнуто и влюблённо. — Неужели прошлый урок так ничему вас не научил? Лили последовала в номер навстречу шаркающей старухе в нелепом цветастом платье. Худое морщинистое лицо Амадеи, с невидящими глазами и жирными бородавками, она помнила так же ярко, как всё своё заточение: ведь благодаря ей Лили была отправлена в темницу и приговорена к смерти. Она подозревала, что уродство старухи вызвано не столько возрастом, сколько страстью к тёмной магии, и не ожидала, что за время плена это уродство приобретёт нотки приближающейся гибели. Кричащая дорогая мебель гостиной выглядела так, словно только что сошла с глянцевых обложек. На полу были расстелены блестящие меховые ковры. Лили остановилась посреди пафосного великолепия, а Магнус со светским видом расположился на одном из кресел. — Она! Снова! Зачем ты её притащил? Уберись прочь, девчонка, пока я тебя не заколдовала! — Не заколдуете, — насмешливо проговорил он. — Вы лишились большей части своих сил, когда попытались победить её в бою. Она для вас абсолютно недосягаема. Вполне разумно предположение, что в ответ на следующую атаку её силы сотрут вас с лица земли. Не побоитесь ли попытать счастья? Старая ведьма затрясла телесами и обнажила тёмный рот. — Ах ты прохвост! Приволок её, чтоб меня напугать? Не на ту напал, стервятник! Думаешь, она защитит твою подлую шкуру от сестры? Джезабель будет жить-поживать, пока этой ничего не угрожает! Она как вампир, питается от неё, выпивает соки! — Я не убью её, если вы об этом. Амадея столкнула с дороги торшер и бросилась к ней с клюкой, но на пути у неё встала Жозефина. Она приложила палец к губам и удивлённо уставилась на Лили. — Подожди. Прислушайся. Ты ощущаешь то же, что и я? Взгляд белых глаз пронизывал Лили сквозь молекулы воздуха. Амадея была слепа, как и Дарина, но, в отличие от неё, абсолютно не нуждалась в органах чувств, дарованных природой. Ей было достаточно и одного дара, благодаря нему она видела людей насквозь. — Она прозрачная. — О чём вы? — спросил Лестрейндж. — О её ауре. Она прозрачная, — ответила Жозефина. — Точнее говоря, прозрачная с чёрными вкраплениями. Обычно у всех людей один определённый цвет — от чёрного до светло-золотистого. Такая аура, как у неё — переходная — она говорит о том, что человек потерял гармонию с внешним миром, запутался в себе самом и теряется, не зная, куда податься, куда направить энергию. А ещё — о потерянной любви и душевных стенаниях. Но всё это никак не указывает на… Амадея досадливо стукнула клюкой: — Совсем заболталась, дурочка, а главное-то что? Её аура была совсем тёмной, когда я впервые встретилась с ней. Я знала, почему — я видела чёрную нить, тянущуюся от её души к душе Джезабель. Больше её нет. Магнус резко поднялся. Он склонился над Лили, как коршун, и в его глазах появилось что-то явственно напоминающее вожделение. — Это значит… — Их жизни отныне друг с другом не связаны. Джезабель не может черпать её силы и магию. Можешь убить девочку, но твоя сестра останется жива. А можешь попробовать наоборот, но итог не изменится. — Но как? Это не могло прекратиться по мановению палочки! Признавайся, как тебе удалось сотворить эту магию?! — рявкнул он, скорее изумлённый, чем злой. — Ну, давай, говори! Вытащить Блэка из того света тебе удалось легко, быть может, и с магией связи ты справилась щелчком пальцев? — Нет. Это не она. На такое волшебство ни один человек не способен, — отмахнулась ведьма и засеменила по комнате. — Разве что… Лестрейндж даже приподнялся на каблуках. — Что? Разорвать связь? — Разорвать её нельзя! Глупец! Никто на такое не осмелится! Под её неразборчивое бормотание, из которого чётко улавливалось почему-то лишь одно слово — «смерть», Лили холодно переглянулась с Лестрейнджем. Она знала его достаточно хорошо и всякий раз чётко улавливала опасность, от него исходящую. Этот случай не стал исключением. Она с самого начала не признавала никакой связи между ней и Лестрейндж, и не намерена была воспринимать новый бред старухи всерьёз. Что взять с выжившей из ума женщины, помешанной на магии зла? Амадея преклонялась перед тёмными силами последние сто лет своей жизни, наверняка в её голове теперь всё вверх дном! — Что ты об этом думаешь, дорогая? — мягко спросил Лестрейндж, точно заметивший её скепсис. — Ты не хочешь узнать, кто же так дорожил твоей жизнью, что отгородил тебя от связи с моей сестрой? — Всё это бред, — хладнокровно ответила она. — Никогда в жизни в это не поверю. Никакой связи не было и не будет. Если бы она была, я бы её почувствовала. Как вы сказали — она высасывала из меня силы? Смею заверить, что с моими силами всё было в порядке! — Откуда ты можешь это знать? Ты и слыхом не слыхивала об этой магии. — Я слышала достаточно! Я испытала на себе некоторые превратности тёмной магии, если помнишь, и прекрасно знаю, что это такое — когда из тебя вытягивают соки и медленно сводят с ума! — Правда? Но об этом знают все здесь присутствующие. Магия связи во многом отличается от витиума, если хочешь знать. Моя сестра для тебя словно энергетический вампир. Ты отдаёшь ей понемногу своих сил, сама того не замечая, не обращаешь внимания на малейшие утечки энергии. Они чреваты недомоганиями, болезнями, бессонницами. Хочешь доказательств? Месяц назад у Гринготтса, когда ты чуть не отошла в мир иной, моя дражайшая сестра тоже едва не представилась. Мой агент доложил, что она несколько дней не могла встать с постели и — знаешь что? — выжила лишь чудом. Ей повезло, потому что выжила ты. Она и понятия не имеет об этой связи, иначе не стала бы так глупо убивать тебя. Лили почувствовала себя ребёнком, которого трое взрослых пытаются научить уму-разуму. Если Лестрейндж едва не умерла за ней следом — это и могло значит, что… нет, ну как в это можно поверить?! Их жизни были связаны? Таких глупых совпадений не бывает! Кто мог спасти её от губительной связи ценой своей жизни, если ей самой было о ней неизвестно? — Это всё, для чего ты меня позвал? — спросила она, в упор бесстрашно поглядев на Лестрейнджа. — Тогда мне, пожалуй, пора. Жозефина поймала её в дверях и сказала: — Это не ерунда. Ты можешь ненавидеть мою бабушку, но мне поверь. Мне нет смысла врать. Может, мне было бы даже лучше, будь ты мертва. — Тогда от чего ты меня предостерегаешь? Жозефина закрыла дверь и вышла в коридор, зябко запахиваясь в халат. Её глаза лихорадочно блестели в навязчивом освещении модного отеля. — Гостиница с пятью звёздами за такие огромные деньги похожа на Арктику, — пробормотала она. — От Лестрейндж, от кого ещё? Тебе повезло, что связи между вами больше нет. — Её и не было. — Ты не слышала его слова? — дрожащим голосом отвечала та. — Она пыталась убить тебя, а затем сама чуть не померла! Такого никогда не бывает! Если бы ты умерла, она отправилась бы следом за тобой! Можешь не верить, если тебе наплевать на себя! Но представь, что в любую секунду человек, который перевёл проклятие на себя, может умереть вместе с ней! Лили раздражённо повела плечами. — О чём ты говоришь? Я не верю в это. И не поверю, пока не увижу сама. Извини, мне пора. Рада была увидеться. — Когда ты поймёшь, будет уже поздно! — пронеслось ей вслед. Лили раздражённо, невидимой рукой оттолкнула от себя эти слова. На такой ерунде даже глупо было зацикливаться. * * * На стол с громким стуком опустилась почти опустошённая бутылка виски. Длинные пальцы ломко прошлись по пустому стакану и выплеснули в него остатки дурманящего пойла. Раздался разочарованный вздох. — Вот почему так всегда, Блумс? — Сириус отбросил вновь опустошённый стакан, не отрывая пьяного неосмысленного взгляда от стены. — Что за проклятие на мне? До чего придурошное качество — одним махом рушить всё вокруг себя! Генри в сотый раз оторвался от скучнейшего отчёта за вечерний патруль (который, как и все до него, не принёс пользы). Он смерил Блэка взглядом ханжи-трезвенника, уставшего учить уму-разуму лучшего друга-выпивоху. — Блэк, — сказал он, явно подразумевая красочные ругательства. — Ты меня достал. Что тебе всё неймётся? Ты мазохист? Нравится считать себя во всём виноватым? — Я виноват во многом дерьме, которое произошло и происходит с нами по сей день! А кто ещё? — вспылил тот, в смятении схватившись за бутылку. — Кто виноват в гибели моих лучших друзей, как не я — человек, предложивший вместо себя в помощь подлого кретина Питера Петтигрю? Стань я Хранителем тайны, как и должно было случится, они бы до сих пор были живы! В порыве чувств он решил незамедлительно разбить бутылку о стену, разбить вдребезги, как собственную душу, но Блумс вовремя вырвал её из пьяных рук. Он стукнул кулаками по столу. — Да, а ты был бы мёртв! Конечно, это сильно избавило бы тебя от страданий, но представь, что сейчас на твоём месте сидели бы они и говорили о тебе то же самое! Что ты пожертвовал жизнью ради их благополучия, и они прожили долгую счастливую жизнь лишь ценой твоей! Пора засунуть свою вину куда подальше, вот что! Не думай о том, чего не в силах изменить. Тёмно-синие глаза с тоскливыми лучиками свечек задёрнулись пеленой. Сириус покачал головой. — Я не могу изменить ничего, — отрывисто произнёс он. — В этом моя особенность, а, может, мастерская ирония судьбы. Я умею лишь портить, а исправлять свои же ошибки… нет, такого таланта у меня не имеется. — А ты пробовал? — Утвердительный кивок. — И что тебе ответила твоя судьба? — Она ответила мне «нет». И ушла. Блумс захлопнул объёмную папку и дежурным движением заколдовал маскирующими чарами. А затем призвал себе пустой стакан. На поиски следующей жертвенной бутылки ушла пара минут. — Ты же знаешь женщин, приятель, — деловитый глоток осушил горло и приятно охладил голову. Блумс подумал о Марион, о её изящной походке и неповторимой манере смеяться, и на смену прохладе пришло не менее удовлетворительное тепло. — Их «нет» чаще всего означает «я подумаю». А вот при слове «да» как раз приходится подозревать что-то неладное! — Нет. Лили не такая. Она всегда говорит то, что на душе, а если и не говорит, это легко прочитать в её лице. И в тот раз она действительно меня не простила… я, конечно, пытался тешить себя надеждой, будто она упрямится из принципа — это я бы даже понял… Генри возвёл глаза к потолку. Ещё бы он не понял: двух таких упрямых баранов ещё поискать. — Она же всегда меня прощала, что бы я ни делал; некоторые тут постоянно называют её бессердечной, озлобленной, — презрительная гримаса, — а я тебе скажу, она добрейшей души человек, это лишь близорукие кретины не увидят… салют, Перси! — он отсалютовал стаканом кому-то в воздухе. — В общем, в Лили больше доброты и сострадания, чем во всей семейке Уизли вместе взятой. Не думал я, что ей будет так просто взять и меня… — он не стал заканчивать, и, чтобы подавить внезапную горечь, опустошил очередную порцию. — Сам придурок. Заслужил. Блумс покачал головой над его неутешительными выводами. Чтобы вслушиваться и, тем более, воспринимать слова Сириуса всерьёз, пары стаканов точно бы не хватило. Разумеется, он продолжил поглощать виски — чисто из солидарности другу! Проникнуться его бедой получилось через три с половиной стакана — когда лицо Генри предательски порозовело, и мозг-негодяй начал подкидывать пятнадцатилетние воспоминания о несносной Марион Аллистер — надменной девице-слизеринке с непослушной рыжей гривой и ехидными остротами. Мужчина недовольно вздохнул. Эта женщина. Он столько лет пытался забыть! Почему она до сих пор его мучает? — Справедливости ради, ты первый начал. Скажи мне вот что. По кой чёрт ты вообще её бросил? — спросил Блумс. — Какой гиппогриф тебя в задницу клюнул? Не Поттер ли тебя надоумил, а, признавайся? Я помню, он приходил к тебе в крыло навестить. Сириус сморщился — словно вдруг почувствовал кислинку на языке. Пальцы сильнее сжали стакан. — Да, было дело. — И что он тебе наговорил? — Да много всего. Без конца пенял на нашу разницу в возрасте, которая принесёт нам — ей в особенности — немало проблем, — саркастично отвесил он, — оказалось, в её тридцать я буду чуть ли не стариком, способным разве что играть в шахматы и вязать носки в кресле-качалке. Напомнил, как нелегко Лили придётся идти против всей семьи, люто меня ненавидящей, а потом отказаться от всех ради меня одного. Будто я без него всего этого не знал! И про моё проклятие тоже добавить не забыл — «ей нужна счастливая полноценная семья, а не один больной ты, бла-бла-бла»… Генри с открытым злорадством фыркнул: — И в один прекрасный момент вновь услышал этот свой щелчок в голове? — Точно. Мне надоело быть эгоистом. Я решил освободить её от обязанности быть прикованной ко мне всю жизнь, подумал — Гарри действительно во многом прав. — Вопрос дня: кто из вас двоих больший придурок? — Он любит свою дочь и хочет для неё лучшего. Кто виноват, так это… — Опять! — Блумс схватился за голову. — Кто прав, кто виноват, будешь на трезвую голову решать! Ты слишком рано сдался, разве не ясно? Ты без ума от неё, так чего сидишь и распинаешься?! Проспишься, протрезвеешь и побежишь просить прощения снова и снова, и так до тех пор, пока она не поймёт, что твою дурную голову легче простить, чем лечить! — Но… — Блэк, — вкрадчивым голосом серийного маньяка отвечали ему. — Ты пьяный. Иди домой. Надоел уже! Сириус обернулся, вдруг засомневавшись в точности своего местонахождения. Его глаза мутновато сверкнули в тусклом свете свечей. — Так я уже дома, — сказал он и даже удивился этому. А затем почесал затылок. — С каких пор я стал относиться к этому месту как к дому? Ладно, ладно… Пора моей пьяной тушке отчаливать. Если я переживу похмелье, то у меня будет повод о многом задуматься… — Переживёшь, ещё как. В твои двадцать похмелье это только слово, настоящие страдания оно приносит никак не раньше тридцати пяти. Блэк знатно скривил непривычно молодое лицо, пробубнил что-то нетрезво-страдальческое и почти ровной походкой направился наверх. Портрет Вальбурги неодобрительно, с неявным беспокойством косился ему вслед. На втором этаже неожиданно для себя он застал два страстно прижимающихся друг к другу тела. Несколько секунд ушло на осознание, что перед ним Джеймс и Дарина: он обнимал её, сжимая округлые бёдра, и говорил на ухо едва слышные нежности, а она прятала голову на его груди и улыбалась. — Ясно, — ляпнул Сириус. Отвесив поклон удивлённой парочке, он невозмутимо побрёл дальше. В комнате Лили пахло сборами трав и ноябрьской стужей — видимо, она готовила очередное зелье и совсем недавно закрыла окно. Сквозь ночной мрак пробивался свет уличных фонарей. Сириус опустил взгляд на одинокое тело под совсем тонким покрывалом и через несколько ярдов ощутил его фантомное тепло. Оно было похоже на фантомную боль, возникавшую, когда человек оставался без ног или без рук и всё равно по привычке их ощущал. Вот и он так же — чувствовал тепло, которого лишился, даже когда был далеко. Она улыбалась во сне. Это была очередная её прелестная особенность, и Сириус, бывало, просыпался и до самого её пробуждения не мог на неё наглядеться. Невинный топ оставлял открытой красивую смуглую кожу, идеальный разрез ключиц, но подчёркивал мягкую округлость груди, вызывая волнение и — что странно — какую-то насыщенную сладкую агонию внутри, не удерживаемую совестью и рамками приличий. Рука Сириуса скользнула по мягкой щеке, разгладила растрепавшиеся волосы и — страстным усилием воли — подняла одеяло до самого подбородка. Он поцеловал спутанные волосы, замер на мгновение, утонув в их тёплом запахе, напоминающем почему-то о солнце, которого ему всегда — в каждую секунду каждой минуты — до одури, не хватало. — Хочу, чтобы ты всегда была моей, но, видит Мерлин, я этого точно не заслуживаю. * * * — Лили! Лили, мы собираемся в ресторан! — радостно возвестила Дарина. Вбежав победоносным ураганом в кухню, она нарушила уединение подруги: та изучала инструкции по приготовлению зелий для бабушки. — По какому поводу? — Абсолютно без повода. Джеймсу вдруг в голову ударила идея, что мы давно не выбирались в люди. Я позвала Мэйси, они с Хьюго тоже всеми руками за, а ты как? — Нет, у меня точно не получится, — ответила та с невольным уколом внутри. — Я почти на нуле. Даже на Хогсмид вряд ли останется, не говоря уже о ресторане. Последний визит за зельями оставил в её карманах всего несколько сиклей, а оставшихся футов хватило бы разве что на чашечку кофе. Дарина оторопело приподняла брови — отсутствие денег для неё было сравнимо с бедой мирового масштаба. Но у неё-то не было недостатка в средствах — родители и бабушка всегда её баловали, да и Джеймс от них не отставал. Она присела рядом и спросила возмущённо: — Как это? И что ты теперь будешь делать? — А что с этим сделаешь? Я не первый человек в мире, у которого нет денег на развлечения. Проживу как-нибудь, — флегматично ответила она. — Ты можешь попросить деньги у своего папы. Ну, вроде как на карманные расходы. Это ведь… нормально, — ответила подруга. — Ты ведь его дочь, он обязан тебе помогать! — Ничего он мне не обязан, — мгновенно одёрнула Лили подругу. — У него своих проблем полно. Я понятия не имею, в каком они с мамой положении, а тут ещё я… нет уж, этого не будет. Грустный кивок подруги, пара расстроенных фраз и зов из коридора — и Лили снова осталась одна, как того и хотела. Правда, ненадолго: в течение пяти минут на кухне прогремели голоса Хьюго, Мэйси, Дика и Алекса. — Привет! Ты что, не идёшь с нами? — удивился Дик. С зачёсанными назад волосами выглядел более аккуратным, чем обычно: видимо, Мэйси заставила его расчесать непослушные волосы, обычно походившие на наэлектризованное муравьиное гнездо. — Нет, не иду. Я… занята, — невозмутимо ответила она и тут же хихикнула. — Если бы Бишоп увидела тебя, она бы, пожалуй, тебя съела. — А она как раз попыталась, — Алекс хлопнул его по плечу. — Так наш герой-любовник от страха науськал на неё бешеного страуса! Видела бы ты, как она уносила от него ноги! Видеть, конечно, не видела, но представила эту картину во всех красках и от души рассмеялась. Мэтьюсс самоуверенно уселся на соседний стул, заглядывая в её книгу. — Допустим, сегодня страус его спас, а потом что? Я слышал, самки стервятников не прочь пожрать на завтрак разных грызунов. Например, сусликов, — заявил он. — Это единственный способ для Бишоп заполучить тебя, но не волнуйся, не успеет она тебя сожрать. К тому моменту мы её уже прибьём, — пообещала Дарина. Она была полностью накрашена и одета к выходу. Джеймс, зашедший следом, смешно прищурился при взгляде на Мэтьюсса. Это сулило когтевранцу несомненные неприятности. — Это ещё что такое? — брезгливо спросил он, будто ему под рубашку залезло какое-то насекомое. Лили ответствовала ему непосредственным взглядом отпетого маньяка. В самом деле, зачем заводить ссору на пустом месте? Уж не из солидарности ли к Сириусу? Ох уж эти мужчины! В камине полыхнул зелёный огонь. Предмет её мыслей в буквальном смысле выкатился на пол, сотрясаясь от смеха. Лили достаточно было две секунды не отрываться от прекрасного улыбающегося лица, чтобы почувствовать себя идиоткой, и она незамедлительно вернулась к книге. — Представьте себе… кто-то опрокинул на стражников ведро смолы и сверху обсыпал птичьими перьями… Так что, друзья, новость дня! Теперь вход в гостиную Гриффиндора охраняют две курицы-наседки! Три секунды ушло на осознание услышанного, и ребята рассмеялись. — Дай-ка угадаю: этот кто-то… — Хьюго, не пали контору, будь так любезен, — возмутился Блэк, отряхиваясь от пепла, и добавил надменное: — Тебе всё равно никто не поверит! Я, всё-таки, приличный человек! Эй, а куда это вы собрались? — Мы решили в кои-то веки почтить магловский мир присутствием наших благородных особ, — с умом ответил Джеймс. — Мы идём в ресторан, — пояснила Мэйси. Она слегка толкнула Хьюго в плечо и добавила зачем-то: — Я, Хьюго, Джеймс, Дарина и Дик. — А ты разве не идёшь? — спросила Лили у Алекса. Тот пожал плечами, ответив невозмутимой улыбкой. — Я — нет. По правде, я пришёл к тебе, чтобы одолжить парочку лекций и попрактиковаться. Скоро конец триместра, и мне грозит несколько «Троллей» по предметам, которые я не переношу на дух. Ну, есть тут один такой. Обойдёмся без конкретных имён. Лили приподняла брови, но Мэтьюсс без труда выдержал её тяжёлый взгляд. В последнее время она очень сильно сдала в занятиях магией, особенно это было заметно на защите — полнейшая отличница и главная гордость внезапно забросила всю практику, перестала бросать вызов всем подряд и сидела, уткнувшись в учебник, в самом тёмном углу класса. — Почему ко мне? У меня такие же лекции, как у всех остальных. — Потому что ты лучшая, разве не понятно? — Я больше не практикуюсь. Её голос прозвучал глухо в потрескивающей от недружелюбия тишине. Вокруг Мэтьюсса обвивался целый клубок неприязненный взглядов. — Это как? — возмутился он. — Вот так. — Почему?! — продолжал напирать Мэтьюсс. Лили подскочила, словно током обожжённая, и лишь силой воли не опрокинула на Алекса стул. Её голос был тихим и дрожащим. — Я не хочу этим заниматься. Мне это больше не интересно. Ответив, она ринулась прочь, подобно неудержимому духу. Она схватила пальто и побежала к выходу мимо горящих свеч и бледных портретов. Словно издалека до неё донеслись слова Сириуса, велевшего Мэтьюссу проваливать и никогда не возвращаться. Лёгкие на миг онемели от морозного воздуха — приближалась зима, а предшествовали ей снег с заморозками и постоянные метели. Лили посчастливилось угодить в одну из них. Бешеный пляс снежинок захватил её в беспощадные тиски, снег впивался в глаза, голые пальцы, опустошал сознание, бившее в голове несчастной мыслью, что она, Лили, теперь абсолютно бесполезна. Она чувствовала свою магию, сколько себя помнила. Она была чем-то привычным, неотъемлемым для любого волшебника или волшебницы — как кровь, бегущая по телу, или же сердце, поддерживающее в нём жизнь. Лили не прислушивалась к ощущению своих волшебных сил — этому чувству на грани полёта, возбуждающего шквала энергии внутри — однако, потеряв его, готова была отдать за него всё… Чувство бесполезности и беззащитности не шло в сравнение с болью и завистью к друзьям, когда они безбожно колдовали направо и налево, делали успехи в магии, а потом смотрели на неё с молчаливым вопросом: не сошла ли она с ума? В иной раз она в это даже верила. Рядом с любым волшебником она чувствовала себя инвалидом. Возможно, было бы легче справляться с этим испытанием подальше от друзей, родных и от угроз подвергнуться очередному нападению. Физическую слабость всегда уравновешивала магия, но когда её не стало… Кое-как защитить её от возможного нападения могли лишь зелья различной степени опасности, да парочка острых ножей — и то, и другое Лили исправно таскала с собой почти всюду. Сколько ей придётся так жить? Орион говорил, придётся ждать от пары месяцев до года. Год! Как можно прожить год без рук или ног? Не прошло и пары недель, а она уже почти сломлена. Что говорить, если после обычной трансгрессии она чуть не упала в обморок, словно магла… А вдруг волшебные способности вообще к ней вернутся — что тогда? Она станет обычным сквибом? О, нет… Вместе с невесёлыми мыслями Лили миновала окрестности небольшого парка и озеро, прошла мимо площадки с играющими детьми и местной забегаловки, из которой один за другим вываливались пьяные маглы. Суббота — нечего сказать. — Я не стану такой, — прошептала она, зажмурилась и сказала ещё раз, твёрже: — Не стану. Не стану! Ноги сами повели её обратно. Лили вошла в дом с раскрасневшимися щеками. Она надеялась, никого уже не осталось — не хотелось следующие пару часов бегать от настырных вопросов и, тем более, чувствовать себя перед кем-то виноватой. Но из конца коридора доносились звуки чужого присутствия. — Уже вернулась? Как раз вовремя. Я решил внести в неповторимый стиль нашего склепа небольшие коррективы, — сообщил Сириус самоуверенно, откинув волосы со лба. Лили, потеплев от этого знакомого, максимально родного жеста (но не признавшись в этом), заметила в его руках портрет Ориона Блэка, который спустя секунду оказался на стене — аккурат напротив портрета Вальбурги. Сириус оценивающе скрестил руки на груди и с довольным лицом оглядел своё творение. Вальбурга и Ориона, мрачно воззрившиеся друг на друга, вроде не особо разделяли его восторгов. — Поздравляю вас, родители. — С чем? — недовольно спросили оба. — С тем, что вы вместе, — с максимумом злорадства и коварности ответил старший сын под смех дядюшки Сигнуса. Такой Сириус — шальной, улыбчивый — всё больше и больше походил на мальчишку, который, казалось бы, навечно затерялся где-то промозглых стенах Азкабана. Взбешённая Вальбурга затрясла старческими кулаками. Открывшиеся перспективы её совершенно не вдохновляли. — Убери его отсюда немедленно! Я не желаю провести вечность рядом с этим болваном! Сожги, утопи, разорви в клочья, но не заставляй меня терпеть его снова! Я с ним и так настрадалась за двадцать лет! Я буду кричать до тех пор, пока… — Не будешь, — ответил Сириус, и рот Вальбурги закрылся скотчем. Мистер Блэк глубоко вздохнул, всем своим видом спрашивая кого-то извне, за что жизнь — даже загробная — так с ним несправедлива. При чём, что странно, все несправедливости начались в тот миг, когда его заставили жениться. — Мисс Поттер, — он наконец заметил её за спиной сына. — Как поживаете? Выглядите вы вполне здоровой. Надеюсь, вы справляетесь с вашей проблемой? За секунды остолбенения в коридоре накалился воздух. Младший Блэк замер с вопросительным выражением лица. Лили почувствовала, как к телу прилил горячий воздух, и бешено, умоляюще закачала головой. — С какой такой проблемой? — переспросил Сириус, обернувшись на неё. Она терпеть не могла этот его въедливый взгляд, требующий ответа. Хотя она, вообще-то, и не обязана была отвечать — они не встречались, и жизнь Лили Сириуса никак не касалась, ну как он этого не мог понять? — Нет никакой проблемы, — ответила она, и, послав Ориону предостерегающий взгляд, последовала наверх. Тот холодно приподнял брови, но ответил непроницаемым кивком на её мольбу. Сириус без труда нагнал её на лестничном пролёте. — Есть, но ты её почему-то от меня скрываешь, — сказал он с твёрдым намерением не пропустить её вперёд. — Какое тебе дело до моих проблем? Хотя она совершенно не ожидала, Блэк заметно смутился и засунул руки в карманы брюк. — Вот всегда ты так, Лили, — он растянул тонкие губы в улыбке, из которой хотелось выпить всю горечь. — Ведёшь себя так, словно никому в мире нет до тебя дела. Что за удовольствие вечно держать всё в себе? Ты не одна. У тебя всегда есть с кем поделиться бедой. — В мире много бед и похуже, чем мои. А они уж тем более никого не волнуют. — Ты не права. Она подняла голову и неслышно вздохнула. И она-то тосковала, когда подумала, что Сириус слишком быстро сдался? Он — и сдался? Она бы на его месте… стоп, а ведь она была на его месте! И сдалась мгновенно: ей достаточно было пятиминутного разговора, чтобы поверить — они никогда не будут вместе. Он убедил Лили, что они не пара, а вот она его, кажется, не смогла… Она смотрела в его чистые глаза и впервые испытала желание рассказать всю правду. О шантаже Лестрейнджа, о своём страхе, глупости… Это желание улетучилось вместе с призрачным видением будущего, в котором Сириус оказался мёртвым холодным телом — исключительно по её вине. — Оставь меня в покое, Сириус. Нам больше не о чем разговаривать, — твёрдо сказала она и ринулась прочь. — А я помню, что мы всегда без проблем находили общие темы для разговоров. Хотя и кроме них нам было, чем заняться. Нет, нет, — он удержал её плечи, когда она попыталась пробиться на лестницу. Лили удержала себя в руках, чтобы не влепить ему заслуженную пощёчину. — Никуда ты не пойдёшь, пока не объяснишься. Раз я настолько тебе отвратителен, зачем ты меня спасала, а? Так старалась, перерыла все книги мира, провела темномагический ритуал, который, как выяснилось, имеет некие опасные последствия… Зачем? Дай мне ответ, и если я в него поверю, то навсегда оставлю тебя в покое. Она заставила его убрать руки. Она поднялась на две ступени, чтобы хоть ненадолго быть с ним одного роста и смотреть в его холодные глаза прямо, а не снизу вверх. — Хочешь объяснений? Хорошо. Тогда и ты мне объясни, пожалуйста, что ты знаешь о связи между мной и Лестрейндж? Мне сказали, мы связаны с ней до самой смерти. Более того: если бы случилось, что одна из нас погибла, второй тоже настал бы конец. Ответь мне просто ради интереса: ты точно ничего об этом не знал? Секунды тишины текли вязкой приторной карамелью. Сириус какое-то время просто смотрел на неё и затем непроизвольно отступил. — Понятия не имею, о чём ты. Она пожала плечами. — Мой ответ тот же. На этом разговор можно считать закрытым. — Значит, так? Прекрасно! — выкрикнул Сириус, вскочив на лестницу за ней следом. — Значит, тебе всегда было на меня наплевать! Я так и думал, что ты спасла меня просто из жалости, ясно? Я всегда знал, что для тебя я большего недостоин! Ну, видимо, на моё место с лёгкостью нашёлся кто-то другой! И кто же он, Лили? Кого ты теперь вместо меня целуешь? Неужто Мэтьюсса? Стой, или Малфоя? Что-то я уже запутался в клубе твоих верных поклонников! Лили покачнулась на месте и бешено обернулась на него. Глаза метали молнии. Сириус Блэк чудом восстал из мёртвых, но теперь снова рыл себе новую могилу! — Что?! Да как ты посмел?.. — Да, посмел! — ТЫ… ТЫ ГАД! Убирайся отсюда!!! — Ха! Это почему я должен убираться? Я полноправный хозяин этого дома, если ты не забыла! Когда я передумаю жить здесь, мне не придётся спрашивать твоего разрешения! — фыркнул Блэк. — Ах, вот как?! Хозяин нашёлся, посмотрите! Тогда уйду я! — сообщила Лили. Она не знала, куда сможет уйти, но намерения её были самые твёрдые: куда угодно, лишь бы подальше от этого несносного существа! — И не смей ко мне после этого приближаться! Если увижу рядом — прибью сковородкой, понял? — Ну и пожалуйста! Мне сковородки не страшны! Истеричка! — выпалил он вслед. — Придурок! — Стерва! — Козёл! Сириус, судя по всему, решительно готовился выдать ей очередной комплимент, но на его голову очень вовремя упал один из портретов дражайших родственничков. Лили злобно рассмеялась — казалось, сам дом решил за неё заступиться — затворила за собой дверь и принялась собирать вещи. — Будто я не знаю, куда ты пойдёшь! — Блэк, оправившись от травмы головы (кажется, ничего ценное там не травмировалось), шастал под её дверью, словно сердитый сторожевой пёс. — Может, позвонить Гарри? Предупредить о возвращении блудной дочери, как думаешь? В честь этого знаменательного события он накроет праздничный стол и устроит вечеринку с оркестром! Лили успела побросать в походную сумку самые необходимые вещи на первое время и устремилась из комнаты прочь. Видит Мерлин, она не хочет уходить, но если ради того, чтобы не видеть Сириуса все сутки напролёт, придётся оказаться на другом конце света, она без раздумий согласится! Он почти не появлялся на Гриммо, но ведь наверняка останется специально, чтобы просто злить её! — Не твоё дело! Знай одно: у папы ты меня не найдёшь! И вообще нигде! Поэтому, прости, теперь тебе придётся орать на кого-то другого! Мне твои алкогольные бредни выслушивать надоело! Она вскинула голову с растрепавшимися волосами и демонстративно прошла мимо. Весь этот фарс был большой глупостью, но разве он оставил ей другой выход? У неё не было никаких средств к существованию и никакого желания возвращаться домой либо жить у кого-то из родственников — гордость не позволяла. Возможности в таком случае открывались лишь деньгам, но откуда им у неё взяться? Что ей, банк ограбить? Почку продать? Лили захлопнула за собой дверь и села на ступенях. — Клэр! Встревоженная домовиха кинулась ей на шею. — Хозяйка! Хозяйка, что происходит? Почему вы ушли? Зачем вы забрали с собой половину вещей?! — Клэр, успокойся. Мне нужна твоя помощь. — Всё, что угодно! Только вернитесь домой, пожалуйста! Мастер Сириус не найдёт себе места, если вы… — Никуда я не вернусь. Он сам виноват! Так, вот что. Мне некуда идти и у меня совершенно нет денег на гостиницу или что-то подобное. Может, у вас, эльфов, есть какие-то хитрые ходы на такой случай? Что вы делаете, если вам негде жить? Эльфиха глубоко задумалась, на маленьком лбу залегла морщина — можно подумать, она уже составляла оглавление для книги «Пособие для эльфов-домовиков на все случаи жизни». — Клэр никогда не сбегала из замка лорда Лестрейнджа, мисс Лили… вот ещё, если бы она сбегала, ей бы сразу отсекли голову… Подождите! Подождите, у вас же есть жемчуг! Вы можете продать его и выручить много денег! — Ты о чём? — удивилась Лили. Хотя первый вопрос, пришедший ей в голову, был чуть менее цензурным. — Какой жемчуг? У меня нет драгоценностей, кроме ожерелья Сириуса! И его я уж точно не стану продавать! Она уже начала подумывать о Хогвартсе — в конце концов, кроме него вариантов не было. — Нет, нет, хозяйка, вы меня не поняли! Клэр хотела сказать о совершенно другом! — эльфиха восторженно зашевелила ушами и от радости даже запрыгнула на перилла. — Ваше свадебное платье, мисс! Подарок лорда Лестрейнджа, помните? Вы велели Клэр его сжечь, как только прибыли на площадь Гриммо! Лили вспомнила. О, да, она так сильно ненавидела это платье, что велела бросить его в огонь! На минуточку — оно стоило целых десять тысяч галеонов, если память ей не изменяла! По крайней мере, Лестрейндж об этом говорил. Эльфиха тем временем радостно махала ушами. — В пошиве использовался настоящий средиземноморский жемчуг, уж я-то знаю в этом толк! Можете считать Клэр непослушным эльфом, но Клэр отложила весь жемчуг в стол, прежде чем превратить платье в гору пепла! — В руках Клэр с негромким щелчком оказался увесистый бархатный мешочек. — Денег с их продажи вам хватит, возможно, на всю оставшуюся жизнь! Лили высыпала на ладонь овальные перламутровые камешки. Оставалось только удивиться находчивости эльфа! Никто другой до этого, наверное, и не додумался бы. Если это не природный талант, то, наверное, чудная предусмотрительность, которая передавалась домовикам в крови. — А ты найдёшь, где его продать? — с надеждой спросила Лили. — Ты сможешь? — Клэр сделает ради вас всё! — гордо заявила домовиха.