Восстать из пепла

Утро ноябрьского денька оживало под щедрым сиянием солнца. Студенческая сонливость вмиг исчезала в паре чашек тыквенного сока и мармеладных тостах, застольных разговорах и свежайших школьных сплетнях. — Вечеринка? Какая ещё вечеринка? — Лили не успела поднести ложку ко рту, как друзья огорошили её новостью. — И с чего вдруг? Решили повеселиться? — И опять этот твой скептический тон! — чрезвычайно весело ответила Лана и потрясла вялую подругу за плечи: — Не всем же быть такими буками, как ты! Все остальные в восторге от этой новости! Наша школа за месяц превратилась в сущий склеп, многим нужна хотя бы капелька веселья! Лили приподняла брови. По её мнению, в эти дикие времена даже животрепещущие будни флоббер-червей интересовали студентов больше тусовок. — Объясните это преподам, когда они решат прикрыть ваш праздник. Как обычно, помнишь? — она окунулась в старые воспоминания и эмоционально замахала руками. — Большинство ваших вечеринок заканчивались взбешёнными мантрами деканов, чудовищным похмельем и пустыми бутылками, которые неделями никто не убирал… — Мы учли наши предыдущие ошибки, в этот раз всё будет по-другому. Вечеринка тайная, лишь для избранного хогварского круга, — дипломатично поведал Хьюго, — проведём мы её в Выручай-комнате. Ни преподаватели, ни тем более Лестрейндж о ней не узнают. Лили скептически закатила глаза и обернулась на стол когтевранцев. Одиночка-Кэрри жевала бутерброд недалеко от Артура Медвина, с художественной точностью украшенного двумя «фонарями» под глазами (об их происхождении никто точно не знал, но версий было более чем достаточно). После происшествия в «Трёх мётлах» за ним прочно закрепилось прозвище «навозное чучело», и даже на собственном факультете над ним до сих пор посмеивались. Лили считала это достаточной платой за его подлость и моральную нечистоплотность. — Неужели? А вы не помните, что среди нас шпион? Кэрри отреагировала на внимание гриффиндорцев злобным взглядом. — Бишоп? Да какой она шпион? Из всех ребята помрачнела только Дарина, остальные от души засмеялись. — Ничего смешного, не забывайте, кто она есть и в какой компании крутится, — холодно прищурилась Лили. — Мы все её недооценивали какое-то время, однако она сумела сделать то, что никому из нас не пришло бы в голову. Её неразборчивость в связях сочетается с полным отсутствием совести… И не нужно так смотреть. Неужели вы не понимаете? Если Алекс, или Кэндис, или этот придурок Медвин проговорятся о вечеринке при ней… — Да никто о ней не проговорится! Никто! — запальчиво ответил Хьюго. — Чего ты трусишь? — Дело не в этом! Ты сам-то веришь, что все ребята тщательно хранят твои секреты про Армию и всё остальное? На раздумья не ушло ни секунды. — Да, верю! Никто не предаст нас! — Но если никто из когтевранцев никогда ни о чём не проговаривался при Бишоп, как, по-твоему, Бланш пришла идея сделать карту Хогвартса точь-в-точь как у нас? Ты об этом не думал, да? Улыбки стёрлись с лиц ребят. На лице Хьюго читался незамутнённый гнев: все прекрасно знали, в вопросах его тайного клуба спорить было чревато, он не терпел ни малейшей неправильной мысли в сторону товарищей. Даже если товарищи эти были весьма сомнительными, а мысли — вполне логичными. — Нет, не думал. Я создал Армию Хогвартса и я доверяю всем, кто в ней состоит! Пора бы и тебе научиться доверять людям! — ответил он и почти отшвырнул от себя поднос с булочками. — Я не хочу есть. Увидимся на заклинаниях. Лана проводила его глазами и мрачно отпила соку. — Зря ты об этом сказала. Наш великий лидер ничего слушать не станет. Мы ему уже давно говорили, что Медвин слишком много треплется. Я как-то слышала, он выделывался перед шестикурсницей, дескать, изобрёл какой-то уникальный артефакт, с помощью которого узнаёт местонахождение каждого человека в школе… Дураку понятно, что он нашу Карту имел в виду! Бишоп вполне могла узнать о ней от этого болвана! Дик встал на защиту лучшего друга: — А что, если он прав? Ну, подумаешь, проговорились пару раз о чём-то. Тем более, это же Медвин! Хьюго и так знает, что он того, — Соммерсби красноречиво покрутил пальцем у виска. — В семье ни без урода, как говорится, но это же не значит, что все остальные тоже виноваты! — Ещё один доверчивый нашёлся, — пробормотала Пьермонт. — Есть у русских пословица: будешь всем доверять — останешься с голым задом. Предать может даже самый близкий человек, и предать тогда, когда от него не ждёшь! Ровно через секунду она оживилась. — Ой, посмотрите, чья она? Я её раньше не видела! Мягкий шелест крыльев раздался у самых ушей Лили, и от неожиданности она едва не опрокинула тарелку с овсянкой на новенькую книгу. Лили уставилась на пушистую сову, грациозно спланировавшую рядом с остатками завтрака. Птица была белая, как снег, лишь мастистые крылья усеяны несколькими чёрными пятнышками. Уставившись на Лили яркими глазами, похожими на два отполированных янтаря, она точно так же изучала её, смешно вертя головой. Видимо, на этом ознакомительная часть и закончилась, потому что сова, сделав для себя некие выводы, вдруг пробралась ближе, клюнула её в палец и отобрала последний тост. — Ничего себе, новости! — Лили оторопела, а потом рассмеялась. Сова с таким упоением поглощала хлеб, будто не ела несколько дней. — Ты в курсе, что тебе это нельзя? Ну, и чья же ты, такая красивая? Лана потянулась погладить её, но сова капризно замахала крыльями, безапелляционно уселась на плечо Лили, и, словно спасаясь от предполагаемой атаки, зачем-то спрятала голову в её волосах. Дик восторженно захлопал в ладоши. — Ого! Эй, ребята, тут никто сову не терял? Нет? Откуда она взялась? — Посмотри, что тут, — Дик осторожно приблизился к своенравной птице и отцепил от когтистой лапки записку. — Ой! Кажется, она ничья. Точнее, раньше была ничья, а теперь, Лили, твоя. Здесь так и написано: «Она твоя». Лили выхватила пергамент из рук любопытной Ланы. Мгновенно — буквально за одну сотую часть секунды — она распознала знакомый почерк, который надеялась никогда больше не увидеть, и вечную манеру писать кратко и по делу. Обернулась на преподавательский стол, чтобы встретиться глазами с Сириусом, который более чем внимательно наблюдал за ней, и в тот же миг от него отвернуться. Он что, серьёзно?! Возмущению Лили не было предела. Жаль, нельзя прямо здесь отвесить этому нахалу подзатыльник, а лучше что покрепче! Друзья не понимали этих чувств. Слушая её эмоциональные разглагольствования о глупости, беспечности и эгоизме дарителя, ребята красноречиво переглядывались, а когда монолог завершился, Лана спросила вкрадчиво: — Я правильно понимаю, эта сова тебе не нужна? Тогда можно я её себе заберу? Но Лили воинственно подобралась и почему-то возмутилась ещё больше: — Конечно, нет! Это же подарок! Она теперь моя! — отвечала она с упрямством маленькой девочки, защищающей любимую игрушку от чужих рук. — Ты же моя, правда? Пойдём-ка к Хагриду, одолжу у него совиной еды, ты же совсем голодная… Осторожно, словно охраняя от поломки монументального значения артефакт, она выбралась из-за стола под дружное хихиканье подруг, в последний раз сверкнула глазами в противоположную сторону зала и побрела к двери, ласково поглаживая новую любимицу за ухом. Сириус, безмятежно попивающий чай, прятал ясную, слегка лукавую улыбку. В день появления нового друга Лили прошерстила весь Косой переулок в поисках единственного работающего магазина с товарами для питомцев. Запас совиных вафель и деликатесов на несколько месяцев вперёд, пара игрушечных мышек, мягкая щётка для перьев и просторная клетка — без помощи Ала она вряд ли добралась бы со всем этим багажом до Гросвенора, не подхватив радикулит. Совунья оказалась страстной любительницей ночных полётов по комнате, отличалась чрезвычайно темпераментным и шаловливым нравом и отменным аппетитом. Улетать на ночь, вопреки зову природы, сова отказывалась. Лили, никогда не имевшая питомцев, провела первую бессонную ночь, привыкая к её повадкам и заодно пытаясь снять с люстры. Закрывать сову в клетке она считала оскорблением и ущемлением. — И как же мне тебя назвать, а? Как думаешь? — Желание спать пришло лишь с нежно-красным рассветом. Лили оглаживала чистые пёрышки, подперев рукой подбородок, и задумчиво улыбалась собственной ласке — уж слишком она соскучилась по теплу живого существа рядом. — Как обычно называют сов? Вот Альбус, например, свою назвал Мерлином, представляешь? Может, ты будешь Морганой? Нет, это как-то слишком. Она перечисляла все имена, приходившие на ум, начиная с Гвиниверы и заканчивая Снежком (хм, а какие же ассоциации могли возникнуть при взгляде на белую сову?), но все казались либо слишком вычурными, либо — напротив — слишком банальными и простыми. Птице, впрочем, было откровенно всё равно: она ластилась к рукам, выпрашивая ещё корма, и с любопытством клевала её вязаный свитер. — Смотри-ка, уже половина девятого — скоро начнётся защита, — Лили печально опустила взгляд в пустоту, а затем заявила решительно, глядя прямо в золотистые глаза: — Ни за что на неё не пойду! Блэк думает, что так просто искупит свою вину, представляешь? Делов-то: преподнести подарок, даже не извинившись, он что, и правда ждёт, будто я прощу его и прибегу обратно? Он думает, я его прощу, и всё снова наладится? Я ни за что… и дело ведь не в прощении вовсе! Да даже если бы хотела, я не могу! Понимаешь? Было бы лучше, если бы он просто забыл обо мне! Сова некоторое время внимательно смотрела на лицо, скорчившееся от боли. Затем слетела со стола и вернулась, неся в зубах свою игрушечную мышку. Неожиданный презент отправился Лили прямиком в руки — видимо, на совином языке это означало что-то вроде утешения, дескать, нечего голову глупостями забивать, поешь и всё пройдёт. Что говорить, совы относились к превратностям жизни гораздо проще. — Вот уж спасибо… Надеюсь, настоящих мышей с улицы ты сюда приносить не будешь? Сова ответила неопределённым морганием, как бы говоря, что не может ничего обещать. — Ясно, чудо. Солнце поднялось, тебе пора спать. И я подремлю, а через два часа начну собираться на зельеварение. За двадцать минут до урока Слизнорта Лили была полностью собрана и тщательно накормлена стандартным английским завтраком. Официант Бен, всегда приносивший ей еду, долго дивился на мирно спящую на жёрдочке сову и на шутливый вопрос, не носит ли она почту, как голуби, получил загадочную улыбку. Лили с особой тщательностью привела в порядок лицо, выпрямила волосы и надушилась новеньким парфюмом. Она постаралась укрыть внутренний разлад фасадом благополучия, и даже некоего самодовольства — но это, пожалуй, было гораздо лучше, измученные глаза и посеревшая кожа, давно не видевшая солнца. Клэр осторожно переправила её в Хогвартс, в ту часть подземелий, которая не охранялась ни стражей, ни Орденом. Лили узнала фигуру Макс Мейбл, бредущую впереди, задумалась внезапно о чём-то неприятном и как по заказу столкнулась с Сириусом в дверях кабинета зельеварения. Блэк на ходу поймал её учебник, ненароком вылетевший из рук. Они уставились друг на друга. Лили вырвала учебник, эмоции захлестнули волной, и её качнуло в сторону. — Тебе нехорошо? Отвести тебя в крыло? — мгновенно ожил Сириус. Его рука аккуратно обхватила талию, и на какой-то миг Лили ощутила твёрдую землю под ногами. И падать уже было не так страшно. Почему же, почему ей нельзя даже думать об этих сильных руках, в объятиях которых не раз растворялись все злобные ненастья, и о глазах, глядящих так беспокойно и, в то же время, так насмешливо и стыдяще… Она решительно вырвалась, не оставляя себе ни малейшего шанса передумать. — У меня всё прекрасно. — Точно? Так ты от хорошей жизни то и дело падаешь в обмороки? К лицу прилила кровь. До обмороков, вообще-то, дело не доходило, но порой случалось, что Лили внезапно падала без сил или теряла координацию из-за головокружения. Таким образом на ней сказывалась временная потеря магии, и справиться с этим побочным эффектом без зелий было нереально. — А тебе больше нечем заняться, кроме как следить за моей жизнью? Сделай милость: оставь меня в покое, — припечатала она. — Я что, о многом прошу? Разум и совесть порыкивали от удовольствия, но в груди становилось холодно, чуждо и грустно. Блэк, однако, оставался совершенно невозмутим и на нападок не отреагировал. — Как тебе мой подарок? — самоуверенно ухмыльнулся он, абсолютно убеждённый, судя по всему, что попал в точку. Вот оболтус! — Мне дали адрес большой совятни на окраине Лондона. Огромный выбор, птицы на любой вкус: чёрные, белые, синие, красные, рыжие — эти были под стать семейству Уизли, и даже парочка семицветных, похожих на летающую радугу… — И что же ты не взял семицветную? Экстравагантно, как раз по тебе. — Ну, я же не себе выбирал, — усмехнулся он, привычным жестом смахнув волосы со лба и нагнулся к ней. — Вообще-то, она там была самая красивая. А ещё мне понравился её пронзительный взгляд — думал, и ты оценишь… Кстати, по поводу цвета ты зря: не знала, что на латинском имя Лили означает «белая», и цветки лилии названы так как раз из-за первозданного цвета лепестков? Лили подобралась — её удивил сам факт того, что он об этом узнал (специально?) и преподнёс столь изящно. Сириус довольно прищурился, будто разгадал на её лице что-то такое, о чём она сама не догадывалась. Он не заметил пронзительного взгляда, брошенного Макс Мейбл через весь класс. — О, привет! — словно из ниоткуда выскочили Лана и Дарина. — Опять ссоритесь? Сириус, твой подарок это нечто! Как вы её назовёте? Они переглянулись и спросили хором: — Кого? — Дочь вашу, — хмыкнула Лана. Сириус часто-часто заморгал, а Лили отвела взгляд. Пьермонт закатила глаза: — Сову, кого же ещё! Вот я бы на вашем месте выдумала что-нибудь оригинальное! Ну, там, Анжелина, Николь или Джозетт — так зовут мою французскую бабушку, она та ещё старая сова… Блэк ухмыльнулся. — Это слишком серьёзный вопрос, требующий долгих споров и препирательств. Мы ещё не решили, правда, Лили? — Я уже всё решила. Это моя сова, — ревностно и безапелляционно напомнила та. — И как же её теперь зовут? — Я назвала её Белла. Прозвенел звонок, поздние ученики проскальзывали на свои места. Из каморки Слизнорта доносились гулкие шаги. — Как ты её назвала?! — переспросил он, так что на него обернулся весь класс. Он выглядел так, словно Лили только что его подстрелила. — Белла. — Она нагло улыбнулась и с вызовом скрестила руки на груди. — Что, тебе не нравится? А почему? Прекрасное имя. В нём есть даже что-то королевское, не находишь? Сириус совершенно не разделял её мнения, судя по сконфуженному лицу. Приподняв брови, он возмущённо сверкнул на неё глазами, фыркнул и с невероятным для одного человека спектром эмоций покинул класс. Лили, посмеиваясь про себя, уселась на своё место. Что ж, в этот раз она его уделала. * * * Начало декабря прошло в каком-то абсолютном сумасшествии. В этот раз, на удивление, ни Магнус Лестрейндж, ни даже его свихнувшаяся сестра не были к этому причастны. В борьбе за хоть какие-то крохи внимания Лили Сириус не собирался сдаваться без боя. Не прошло ни дня, чтобы он не проделал очередную глупость в своём излюбленном стиле — вклинился в её разговор с подругами или отвесил громкий комплимент в Большом зале под вой когтевранцев, прислал цветы во время завтрака или передал через первокурсника какой-нибудь изысканный подарок; Лили прятала от завистливых глаз изящные украшения, открытки, сладости в красивых упаковках. Однажды она, к своему удивлению, получила томик любовной поэзии, а ещё как-то он прислал сувенир, проецирующий на потолок настоящее ночное небо с его яркими светилами (Лили смотрела всю ночь напролёт). Чего бы Блэк ни хотел добиться этими жестами, взамен получал лишь холодный взгляд, и то в лучшем случае; после, оскорблённый полным и незаслуженным пренебрежением к своей персоне, Сириус ходил угрюмый и на всех раздражался… до тех пор, пока ему в голову не приходила очередная оригинальная идея покорения, опять-таки заканчивавшаяся абсолютным провалом. Лана и Дарина смеялись от души, а Лили… Лили за неудовольствием и сварливым ворчанием тщательно прятала любой намёк на улыбку. Но времени и желания веселиться у неё, к сожалению, не было. Угроза Лестрейнджа витала над ней всюду, где бы она ни была. Лили не могла забыть о ней даже на минуту. И в школе, наводнённой врагами и постоянными наблюдателями, она старалась держаться от всех, в первую очередь, от Сириуса, подальше. Увы, это не мешало ему упорно искать с ней встреч, а наоборот лишь больше заводило. По дороге в избушку Хагрида Лили услышала знакомый грозный рёв откуда-то сверху и, удивлённо вскинув брови, осознала, что в своём безумии Сириус зашёл слишком далеко. Его мотоцикл, быстрый, как ветер, уследить за которым казалось невозможным, рассекал круги прямо над её головой. Ни её изумлённый взгляд, ни бьющие в лицо волосы не смущали сириусовой широкой улыбки. Лили возвела глаза к небу. Часть её молилась всем возможным богам, прося отвадить от неё этого сумасшедшего… а чего хотела другая, противная часть, лелеющая каждый его подарок и ловящая любое слово, она старалась даже не знать. — Лили, стой! — услышала она весёлый вопль, и мотоцикл, загудев, рванул в смертельное пике буквально в шаге от неё. — ЭЙ! Если ты уйдёшь, я буду гнаться за тобой на мотоцикле всю оставшуюся жизнь! Слышишь? От стремительного приземления вокруг разлетелась грязь. Сириус соскочил с сиденья и имел удовольствие лицезреть убийственный взгляд, предвещающий все муки ада. Ухмыльнувшись, он засунул руки в карманы. — Это не потребуется, если я прямо здесь убью тебя! — Лили гневно отряхнулась, пересилила себя и пошла своей дорогой. Она заранее знала, что Блэк за ней увяжется, и оказалась совершенно права — не отстал ни на шаг. На самом деле, она и вполовину так не злилась, как показывала, но от бессилия перед его выходками не находила себе места. — Оставь меня в покое, я же просила! Что тебе от меня нужно? Что мне сделать, чтобы ты в конце концов от меня отвязался?! Какими бы ни были её планы, отвадить Сириуса Блэка было совсем не просто. Ни секунды не думая, он выставил главное условие: — Поцелуй. Всего один. Только после него уже ты от меня не отвяжешься, я же тебя знаю. Одного тебе всегда мало… — заявил он с небрежным превосходством. Если он думал её этим рассмешить, ничего не вышло. Теперь в её лице желание сбежать от него подальше смешалось с желанием членовредительства. — Поцелуй? А фингал не подойдёт? — вкрадчиво спросила она. — Учти, одним ты тоже не обойдёшься! — А что, ты хочешь меня отлупить? — Сириус явно очень обрадовался. — Извини, но это явный признак того, что ты по мне очень соскучилась! Так и быть, после поцелуя разрешу себя слегка избить, — Блэк чрезвычайно легко пошёл на компромисс ради неё. — Слушай, Лили, ну… ай! Он шагнул за ней и тут же живописно шлепнулся вглубь необъятного сугроба. Лили, злостно рассмеявшись над своеобразной платой за такую самоуверенность, направилась было подальше, но раздался стон боли. Она поняла: Блэк допрыгался и, надоев наконец-то обычно благоволившей ему Фортуне, всё-таки сломал себе одну из конечностей. Она рванула и склонилась над ним. И Сириус тут же этим воспользовался и дёрнул её в сугроб за собой следом. Лили беспомощно растянулась прямо на нём, а, приподнявшись на локтях, едва не взвыла: бездонные глаза словно и так ждали её взгляда, лицо замерло с лёгкой выжидающей улыбкой — что же, интересно, она ему скажет, куда велит пойти в этот раз? Но Лили ничего не говорила. Она только изучала жадно каждую чёрточку порозовевшего лица, оказавшегося так близко. Они так часто целовались, обнимались, даже вместе засыпали. Но момент столь сильной близости, когда отметались всевозможные рамки ограничений далеко и надолго, был у них всего раз. Волосы Сириуса почти полностью омывало снегом. Он приподнял голову. — Сейчас ты уйдёшь, как в тот раз? — Уйду, — ответила Лили. — Оставь меня в покое, Сириус. Но прежде, чем она успела встать, он поднялся и притянул её к себе снова. Ушёл миг на то, чтобы он решился, миг, чтобы посмотрел в её глаза в поисках разгадки, и тогда уже Лили не успела ничего сделать. Он объял её тёплым пленом своих рук, коснулся её губ своими, не переставая искать в её глазах ответ. А затем — затем он поцеловал её. В эти мучительные секунды она желала одного: пусть бы это никогда не заканчивалось. Она обмерла в мягких губах, истязающих её, терялась во вкрадчивой попытке Сириуса вновь ощутить тепло её тела и жар оробевшего сердца. Кожа плавилась от прикосновений нежных пальцев. И там уже Лили было наплевать, куда они провалились: в сугроб, в пропасть, или хоть в сам ад. Сириус вздохнул в её губы. Затем он отдалился, отвёл чёлку с застывших глаз и сказал, небрежно засунув руки в карманы: — Можешь не волноваться. Больше я не буду надоедать тебе. Я отстану от тебя и, клянусь, в жизни к тебе не подойду до тех пор, пока ты сама не захочешь поцеловать меня. Он помог Лили подняться и просто ушёл. Его фигура скрылась, унося с собой это обещание. С тех пор он и правда перестал ей докучать. Трансгрессия с каждым разом давалась Лили всё хуже и хуже. Любое перемещение через пространство изматывало её и вызывало дурноту; хватало нескольких секунд чувства, что её проматывает через мясорубку физического пространства, чтобы следующие часы болела голова и адски тошнило. К счастью, пришёлся как нельзя кстати Восстанавливающий бальзам, хотя Альбус и заявил, что через две недели использования организм приспособится к такому стабилизатору и перестанет на него реагировать. В первый зимний понедельник, после занятий, Лили решила посетить площадь Гриммо и заодно забрать часть необходимых вещей. Сириус как раз вёл дополнительные задания у первокурсников — ей доложила об этом Эшли — так что встретиться дома у них не было никакой возможности. По крайней мере, она на это надеялась. Лили рухнула посреди кухни, подобно тряпичной кукле, и зажмурилась от тупого удара в затылок. Клэр взвизгнула. Блумс, до того жадно объедавший остальных жильцов дома, быстро помог полусознательной девушке подняться и потряс рукой перед её лицом. — Вот ведь чертовщина! Аккуратнее надо! Домовиха, тоже мне! Она же и окочуриться могла! — Клэр не специально! Клэр больше не будет! — эльфиха с осознанием ужаса прижала уши к голове. — Клэр дурное, дурное существо, совершенно никчемное! Клэр чуть не убила хозяйку! Лили простонала что-то протестующее и сквозь кружащееся чёртовым колесом сознание ощутила, как её усадили на стул. — Ничего смешного в этом нет, — отрезал Генри, поняв по-своему её нечленораздельное мычание. — Ты чего расклеилась, а? Руки-ноги целы, голова на месте? Никогда не видел, чтобы так реагировали на трансгрессию. Что-то с тобой неладное творится последние дни. Лили пробубнила что-то про плохое самочувствие, Блумс сделал вид, что поверил, а Клэр получила заслуженный нагоняй, когда пошла на поводу у комплекса вины и попыталась стукнуть себя черпаком для профилактики. — Добрый день, мисс Поттер, — больше драматичным, чем официальным тоном поприветствовал её Орион Блэк. Лили поздоровалась. Вальбурга забормотала во сне, Сигнус забавно похрапывал в пышные усы. — Как ваше самочувствие? — спросил он, сразу дав понять, что конкретно имеет в виду. — Не беспокойтесь, нас никто не услышит. И в этом аду случаются моменты полного затишья и спокойствия. Она ответила честно: — Нормально. Если сравнивать с мертвецом. Орион сдержанно кивнул. — Понимаю вас. Это бич любого колдуна или колдуньи. Родившись с волшебным даром и свыкнувшись с чувством обладания столь редким уникальным талантом нелегко с ним расставаться. Это самое дорогое, что у нас есть, впрочем… впрочем, вы, конечно же, так не считаете. Конечно, если бы она так считала, то никакой сделки никогда бы не было. Иногда Лили было интересно: многие из тех, кого она знала, пошли на такое ради близких? И впервые задумалась о том, что некоторые даже из самого близкого круга вызывают у неё явственные сомнения. А, может, всё это глупости, и никому из них никогда не придётся выбирать между волшебным даром и своей любовью. Или между любовью и смертью. Но если придётся — что они выберут? — Не прошло ни дня, чтобы я не почувствовала себя сквибом, но сквибы, по крайней мере, привыкли к отсутствию сил с самого рождения. — Вы пожалели о своём выборе? — проницательно поинтересовался он. — Нет. Никогда. Если бы можно было повернуть время вспять, я снова поступила бы так, как поступила. Орион невозмутимо встретил её грубоватую честность, снова кивнул. Кроме внешности, честное слово, в нём было ни единого сходства с Сириусом. Сириус был — огонь, обжигающий, взрывной, или тёплый и согревающий, а его отец больше походил на статую изо льда и снега. Огонь, жизнь теплились лишь в самой его сердцевине и заявляли о себе так редко, что обладатель сам о них, возможно, забыл. — Как говорил мне один вопиюще популярный волшебник: выбор определяет человека больше, чем всё остальное. Мы есть совокупность сделанных нами выборов. Вы — чрезвычайно смелая девушка с несомненно прекрасными душевными качествами, и… пожалуй, я не мог бы желать своему сыну лучшего, чем девушку, которая спасла ему жизнь. — Лили непонимающе нахмурилась — ей приходилось лишь угадывать, что именно он пытался ей сказать. — Мне было бы жаль, если бы с вами что-то случилось. — Ну… спасибо, — неловко буркнула она. — Никто не может знать, что ждёт завтра. — Разумеется. Жизнь — это риск. Любой взгляд в будущее — это риск. Тем более, в военное время. Я слышал, о чём говорили на собрании Ордена Феникса люди вашего отца. И слышал достаточно, чтобы прийти к выводу, что наша внучатая племянница является примером ужасного фанатизма и фантастической жестокости. В связи с этим вам необходимо как можно быстрее вернуть волшебные силы. — Но как? Что я могу с этим сделать? Это же от меня не зависит. — Зависит. Вы вернули Сириуса своей любовью и жертвой. Любовь вернула его с того света, а значит, сможет вернуть то, что вы потеряли. Раздался жалобный звон — видимо, разбилось что-то на кухне — но Лили так и осталась на месте, застывшая статуя, сосредоточенная на тревоге и непонимании. Что он пытался ей сказать? И почему — почему смотрел так, словно был убеждён, что она и без его помощи всё прекрасно понимала? — Тереза, дорогая, ты выглядишь болезненно, — звон радушного голоса прервал череду мыслей и тайный разговор. Мэри Макдональд прошествовала по второму этажу, похожая на призрака в своём развевающемся белом халате. Ни дать ни взять — Каспер-переросток. — Не хочешь выпить чаю? Вчера я приобрела прекрасный набор чистого цейлонского… — Да, конечно, с удовольствием, миссис Монтгомери, — отозвался вежливо голос, и навстречу Лили показалась сама Тереза Мартинс. За те дни, что женщина провела на площади Гриммо, они общались постольку-поскольку: Лили не нуждалась в собеседниках, закапывая в себе любые страдания, а Тереза, кажется, не решалась подойти ни к единому человеку в этом доме. Дочери Альберта Мартинса, одного из главных сподвижников Магнуса Лестрейнджа, не приходилось ждать особого к себе отношения, хотя многие относились к ней без всякого предубеждения. Она поздоровалась с обеими гостьями, мастерски проигнорировала ехидно-любопытные колкости Мэри Монтгомери о её внезапном уходе и — не очень тонко — напомнила последней о необходимости соблюдать приличия в доме и тяжёлой артиллерии в лице миссис Блэк против всех несогласных. Когда Мэри хмыкнула, на неё обрушился канделябр и едва не подпалил все волосы. С чувством успокоения на душе Лили бродила по пустым коридорам и обжитым комнатам. Она совсем отвыкла от чувства уединения и защищённости и с улыбкой проходила сквозь распахнутые двери, касалась стен, теплеющих под её пальцами. Казалось бы, сам воздух пропитан ощущением домашнего уюта, несмотря на внешнюю холодность. Если бы она вернулась… Дверь в комнату Сириуса распахнулась сама собой, словно приглашая. Она зашла осторожно, будто боясь потревожить чужие владения, огляделась привычно в поисках беспорядков… Ах, точно, она слишком привыкла к неряшливым Джеймсу и Хьюго, свято верующих в то, что любая поверхность комнаты, в особенности, пол, годится для хранения одежды, книг и мелкой учебной утвари, а чипсы и попкорн являются чуть ли не элементом декора! Сириус таким не был. Сириус всегда вешал одежду на спинку стула, иногда оставлял бутылки от сливочного пива на подоконнике, порой не заправлял постель и практически никогда не закрывал окна. В его комнате всегда пахло свежестью, холодом, он жаловался, что ему не хватает воздуха. Холод всегда был рядом с ним, в нём, он не оставил его после Азкабана и заставлял мёрзнуть горячую пылкую кровь. Поэтому он почти всегда спал в одежде. А про Лили говорил, что она его согревает. Она коснулась кожаной куртки, преданно дожидающейся хозяина на спинке стула, пробежалась взглядом по заправленной кровати. Её внимание привлёк одинокий лист пергамента на тумбочке. Письмо. Идеальный и чересчур редкий почерк в стиле классической каллиграфии казался смутно знакомым, но Блэку не принадлежал. Со смутным ощущением стыда и чётким ощущением беспокойства Лили схватила листок и пробежалась по строчкам глазами.

Возможно, вы не испытываете желания продолжать наш неоконченный разговор, но я вынуждена ответить на последние слова, которые услышала от вас. Вынуждена вас уверить, что моё признание отнюдь не было поспешным. Не думайте, что сказанное мной вырвалось под влиянием момента, это не жалость, не сострадание и совершенно точно не импульс взволнованной и влюбчивой семнадцатилетней девушки. Я полюбила вас задолго до того, как осмелилась в этом признаться. Я не чувствую стыда и мук совести, признавая вас единственным мужчиной, к которому испытываю столь нежные чувства. Вы вправе не верить моим словам, но от этого они не перестанут быть истинной правдой. С любовью, М. Мейбл.

У неё не было волшебной палочки, более того, не было и волшебных сил, чтобы поджечь этот листок и с медленным, смакованным удовлетворением наблюдать, как слова несчастной влюблённой девушки тонут в жерле огня. И хорошо, что не было: иначе ей не удалось бы так просто взять себя в руки и вернуть пергамент на место. Ей давно пришлось смириться, что большинству девушек слишком сложно устоять перед харизмой Сириуса, его привлекательностью и темпераментным очарованием. Лили не была дурой и всегда прекрасно понимала, что Макс тоже к нему неравнодушна. Но чтобы влюблена… всё это время?.. Стоило признать, Мейбл вела себя достойнейшим образом и не пыталась вешаться ему на шею или втайне от Лили соблазнить. Она, возможно, и не призналась бы никогда в своих чувствах, но теперь, убедившись в их расставании, поняла: дорога открыта. Сириус свободен. Вопрос: позволит ли он… Позволит ли? Этот вопрос отдавал горечью и противным страхом. — Ну конечно, — пробормотала она, обращаясь к фотографии смеющегося Сириуса-школьника (он выглядел, пожалуй, всего на пару лет младше нынешнего). — С точки зрения логики, она подходит тебе гораздо больше. Такие, как она, всегда становятся идеальными жёнами и матерями. Она умная, воспитанная, красивая, донельзя ухоженная и аккуратная, как аристократка, терпеливая и сдержанная. И, думаю, твои родители были бы от неё в восторге, если вспомнить, что она, к тому же, ещё и чистокровная слизеринка… Зачем она прочитала это письмо? Лучше бы она ничего не знала! Лучше бы не боялась, что отныне между её любовью и настойчивыми попытками Сириуса помириться с ней встанет ещё очередное препятствие — девушка, которая объективно во многом её превосходит! А вдруг он полюбит её больше — ну конечно, как же такую не полюбить? А Лили просто выкинет, как ненужную прочитанную книжку? Лили пересекла порог кухни, решительно отворила дверь в погреб и нашла запылившуюся бутылочку старого рома. Под внимательным взглядом Терезы она весьма значительно заполнила кружку ромом и разбавила чаем больше для виду. Выпила залпом. Дикий напиток прожёг горло насквозь, и осколки стекла, ударившие в голову, пробили ненужные мысли, словно пули. — Лили, что-то случилось? Извини, я просто не замечала, что в этом доме принято пить посреди дня, — оправдала она своё любопытство. — Тебе плохо? Я могу принести аптечку. — Всё пройдёт… всё пройдёт, — она качнула потяжелевшей головой и опустилась на стул, прижимая пальцы к вискам. Она и сама не знала, отчего ей так плохо. От одиночества, полной магической никчёмности или от позднего осознания, что рано или поздно она добьётся своего, и Сириусу и правда станет на неё наплевать. Тереза тихо отошла — послышался шорох бумажной упаковки, шелест чайных листьев, плеск воды. На стол опустилась, издыхая горячий пар и аромат бергамота, полная до краёв кружка. На удивлённое лицо и растерянную улыбку женщина тоже улыбнулась, подсыпала в вазочку маковое печенье и присела рядом. — Спасибо, — тихо сказала Лили. — Любое горе можно залить хорошим чаем — так говорила моя мама, когда я была девочкой. Пожалуй, этот урок я запомнила на всю жизнь, и он ни разу меня не подводил. Она откинула голову назад. От её волос, казалось, расплёскивался мягкий солнечный свет. Зачарованная им, Лили наконец-то осмелилась задать давно назревавший вопрос. — Скажи, а у тебя в семье не было вейл? — Была, — улыбнулась та, — моя бабушка. Как ты догадалась? — От тебя исходит свет, — призналась Лили. — Он ощущается… не знаю, даже больше не физически, а духовно, это всегда привлекает внимание. Я чувствовала такое лишь от тёти Флёр и её детей, а у них, знаешь, тоже есть родственники вейлы… — Свет? Исходит свет? — переспросила Тереза и запунцовела, словно первокурсница. Не всякой молодой леди шла детская непосредственность, но, кажется, эта непосредственность была её частью. — Что-то я такого раньше не слышала… То есть, если быть точной, во мне и сходства с вейлой никогда не находили! — рассмеялась она. — Твоя бабушка была француженкой? — полюбопытствовала Лили. — Кажется, все вейлы имеют французское происхождение. — По большей части. Да, она была француженкой, блистательной артисткой и покорительницей европейской сцены, — ответила она. — К тридцати годам объездила весь континент с гастролями, но в Бельгии неожиданно встретила свою единственную любовь и навсегда там осела. К сожалению, когда я родилась, она уже умерла… Мама обожала про неё рассказывать вечерами, когда заплетала мне волосы или укладывала спать, и превращала все истории о ней в сказки. Жаль, я была слишком маленькой, чтобы их запомнить. Одно слово «мама» пробудило в жемчужно-серых глазах всполохи грусти. Светлой грусти дочери о давно потерянной матери. Лили смотрела на неё и думала, что никогда не сможет испытать такого чувства, и, пожалуй, этому было единственное объяснение: ни единого светлого воспоминания о матери у неё не было. Только заиндевевшая горечь. Только печаль. Только боль. — Ты помнишь её? — спросила Лили. — Помнишь, какой она была? Её голос? — Я помню всё. Её лицо до малейшей чёрточки, тёплые руки, всё… Даже запах орхидей, исходивший от её волос, когда она меня обнимала. Её лицо наполнилось чудным одухотворением и просветлело, будто облитое невидимым солнечным светом. Но тут же — потяжелели глаза, побледнели руки, сжавшись в кулаки. — Я любила её больше, чем кого-либо в своей жизни. А потом она умерла. Лили почувствовала самое знакомое, самое ненавистное — безысходность и ярость, и ощутила запах слёз прежде, чем она заплакала. Сама не зная, зачем, она схватила трясущиеся плечи. За время своего знакомства они друг с другом общались раз или два, они не были подругами, но Лили всё равно обняла её. — Почему? Что произошло? — Это случилось внезапно. Никто не понял, как совершенно здоровая молодая женщина за несколько часов оказалась прикована к постели и столь слаба, что не могла разговаривать. Её не стало… просто не стало, — проговорила она и низким голосом добавила: — А мой отец спустя месяц привёл в наш дом старую ведьму, которую я презирала так сильно, как только мог быть на это способен ребёнок. Она ненавидела меня с той самой секунды, как только пересекла порог нашего дома — бескультурная, донельзя глупая деревенщина, устраивающая истерики из-за неправильной расцветки сервиза или недостаточно мягкой обивки дивана… Образ Фиби Мартинс застыл перед глазами. Кровожадная, пустоголовая, алчная курица. В голову Лили сразу закрались подозрения, которые она ни за что бы не стала озвучивать. Интересно, а приходило ли Терезе в голову, что трагическая смерть её матери совершенно не случайна? — И как ты сумела её вытерпеть? Сколько тебе пришлось прожить вместе с ней? — Семь лет. За эти семь лет она прекрасно освоилась в роли жены Первого советника Министра Магии — а я испытала на себе все тяготы жизни нелюбимой падчерицы… — горько ответила она, зажмурилась и яро покачала головой. — Нет, никто не успел заметить, как она захватила всю власть в доме, власть над моим отцом и, соответственно, надо мной. Она была истязательницей, садисткой, наслаждалась чужой болью: начав с телесных наказаний прислуги и домовых эльфов, под предлогом воспитания и острастки добралась и до меня. Ей доставляло удовольствие унижать меня на светских приёмах, издеваться и избивать меня до потери сознания, часто после таких её развлечений мне было сложно понять, жива я или уже умерла. Мой отец молчал, и эта змея всё сильнее и сильнее обвивала его и дурила голову. От него не приходилось ждать никакой помощи, а я больше не могла терпеть, я решила, что выход у меня только один — сбежать и как можно дальше. Воображение неустанно рисовало картины, которых Лили в жизни не видела: несчастная маленькая девочка, пытающаяся сбежать от страшной женщины с занесённой волшебной палочкой. Она избивала её, наверняка не гнушалась и пытками с помощью Круциатуса — такое испытание оставляет глубочайший след, серьезнее телесных шрамов. Перед глазами Лили был всю жизнь пример ужасной матери, но Джинни, по крайней мере, её не била. Был один-единственный раз много лет назад, Лили не слушалась, получила за это оплеуху и целый вечер боялась выходить из своей спальни: Гарри, увидев на лице дочери синяк, устроил такой грандиозный вой супруге, что та несколько дней не возвращалась домой. А перед сном зашёл к дочери и пообещал, что никто и никогда не посмеет её бить. А она верила, потому что, даже будучи несмышлёной малышкой, прекрасно знала: отец всегда будет на её стороне и от всего защитит. Но Альберт Мартинс с ним даже рядом не стоял и молча наблюдал, как его родную дочь уничтожают. — Я всегда знала, что эта Фиби та ещё дрянь! — гневно высказалась Лили. — У неё на лице написано: конченная садистка. Все ей подобные загрязняют нашу планету и превращают её в ад! Как тебе удалось сбежать? Куда ты ушла? Та пожала плечами: — Я просто дождалась, когда все уснут, и вскрыла защитные заклинания. При себе была лишь палочка и мешочек денег, которых мне хватило ровно на две недели жизни в Бате. Да, я же сказала, чем дальше — тем лучше, — слегка проказливо улыбнулась она, — Англия показалась мне лучшим вариантом. Я знала ваш язык, больше того, всегда мечтала побывать в Лондоне. — Но как ты справилась? Как ты жила одна? Девушка из обеспеченной семьи, совершенно одна в чужом месте! — Ну, тебя это точно не должно удивлять… Ты же тоже в своё время ушла от родителей. Лили мгновенно понял намёк и покачала головой: — Но я-то не была одна. Точнее, я хотела жить одна и стремилась к одиночеству, и посмотри, чем всё это закончилось?! Куда бы я ни пошла, рядом всё время трётся половина всей семьи! — пожаловалась она. Тереза растерянно заморгала, а затем они дружно рассмеялись. Мрачность беседы немного рассеялась. — Тебе пришлось устроиться на работу, да? — Да, и взяли меня только официанткой. Совсем скоро так называемая девушка из обеспеченной семьи узнала цену деньгам и начала жить на порядок скромнее. Мне повезло, в Шармбатоне я была знакома с маглорождёнными и примерно представляла, как себя вести в их мире, чтобы не поселить подозрений. Прошло несколько лет, прежде чем я решилась вернуться в волшебный мир — конечно, я завела среди маглов немало друзей, но, наверное, мне надоело чувствовать себя белой вороной. Я решила хотя бы попытаться устроиться в Министерство, хотя прекрасно понимала, что без школьного диплома мои шансы крайне малы. Так и вышло, во всех Отделах мне ответили отказом, а последней моей надеждой стал Мракоборческий центр. — Её щёки снова порозовели, она смущённо рассмеялась и добавила весело: — Разумеется, первым же делом помощник твоего отца потребовал у меня свидетельство об образовании, я смутилась, начала лепетать что-то в своё оправдание, в кабинет вошёл твой отец, и… Каково же было моё удивление, когда он заставил помощника помолчать и попросил меня сотворить Патронуса. — И ты сотворила? Ты смогла? — Ну, да, понимаешь, я изучала эти чары ещё в школе, — скромно ответила Мартинс. — Я сотворила лань… — Лань?! — Да, лань… стало так тихо, что я испугалась, но после Гарри сказал, что главную роль играют не дипломы, а умения, и любому человеку с такой магией всегда найдётся место в Мракоборческом центре. Меня приняли, и за два года работы я пришла к выводу, что наконец-то нашла своё место в мире. «И заодно влюбилась в моего отца», — подумала Лили не без внутренней ухмылки. Лань, надо же, как интересно. Лань и олень… Не зря же она прочла так много книг о всевозможных магических манипуляциях! Очевидно, с содроганием решила она, их привязанность друг к другу гораздо глубже и имеет некий магический подтекст. Такие люди предначертаны друг другу судьбой, и даже их встреча, сам факт их встречи, которая при другом раскладе и не состоялась бы — это не случайность! Забавно, если вспомнить, что патронусом Сириуса является пёс, а её собственным — волк, ведь эти животные сами по себе приходились друг другу близкими родственниками. Видимо, это тоже имело некое таинственное значение. Лили раздумывала, не будет ли наглостью зайти в их разговоре поближе к отцу, но но совершенно не вовремя Альбус выскочил из камина, оставляя за собой столб дыма, и швырнул на стол потрёпанный номер «Ежедневного пророка». — Лестрейндж, — прошептал он, пытаясь отдышаться. — Она снова объявилась, и в этот раз всё гораздо хуже! Номер только что из печати, мама специально захватила из редакции… Лили и Тереза разом склонились над газетой. С первой полосы на них таращилось лицо о свисающих пергаментных щеках с толстыми прожилками вен под пигментированной кожей. Тонкий рот раскрывался в безумном смехе. За её спиной стояла стая Орков и развевалось чёрное знамя из черепа.

ДЖЕЗАБЕЛЬ ЛЕСТРЕЙНДЖ ОБЪЯВЛЯЕТ ОХОТУ НА МАГЛОВ

«Утром первого декабря редакция «Ежедневного пророка» обнаружила угрожающее послание от Джезабель Лестрейндж. В нём она сообщила, что в ближайшее время жители магловской части Лондона будут подвержены множественным нападениям Орков…» Лили стукнула кулаком по столу. — Этого не может быть! Они же всех переубивают! Тереза ускоренно скользила по строчкам взглядом. С каждой секундой на её лице проступал новый и новый ужас. Лили подскочила — она не могла сидеть, просто не могла — и гневно ринулась к окну, пальцы припали к замёрзшему стеклу. На площади собиралась мгла, солнце уже опустилось, и редкие прохожие сновали мимо, спеша в тёплые дома. Что-то ждало их там — накрытый стол или тёплая постель, орава детей или гордое одиночество… а, может, их ждали тёплые объятия и поцелуи любимого человека. Но неважно. Их ждала — жизнь. Надежда. Любовь. Куча возможностей. И никто — никто во всём мире не имел право это отбирать! — Скоро здесь соберётся Орден, — очевидно, в попытке успокоить сказал Альбус. — Это серьёзная угроза для всего магловского мира. Лестрейндж может взбрести в голову что угодно… Она покачала головой, как если бы это могло отогнать от неё чувство бессилия. — Человек, который с такой любовью убивает магов, будет только рад прикончить тех, кто слабее. Маглы не смогут от них спастись, у них нет никакой защиты… Представь, а если она решит сжечь весь Лондон к чертям собачьим?! Её извращённый мозг давно должен был дойти до этой идеи! А что, каково веселье — подпалить тысячелетний город с помощью адского огня, который ни один магл никогда не остановит! Тишина, накрывшая их с головой, Лили совершенно не понравилась. Альбус смотрел на неё слегка исподлобья, явно мялся, судя по неопределённо проступающим чувствам и, наверное, с удовольствием молчал бы ещё несколько лет при взгляде. — Знаешь… я толком не поблагодарил тебя за то, что ты меня тогда вытащила. В тот раз тебе повезло, но меня приводит в дрожь мысль о том, если бы тебя саму не успели спасти. — Альбус… Он коснулся рукой её плеча. — Нет. Подожди. На самом деле, ты больше чем спасла мне жизнь. Ведь ради меня ты была готова пожертвовать своей собственной, не задумываясь. Это больше, чем пресловутый героизм, присущий людям рыцарского склада характера, это — огромная жертва — ставить жизнь близкого человека на порядок выше своей… И, знаешь что? Я бы не хотел, чтобы тебе и в следующий раз пришлось собой жертвовать — ради меня или ради Сириуса, или ещё кого-то… — Что ты хочешь сказать? — перебила Лили. Брат отвёл взгляд и упрямо вздёрнул подбородок, решительный и в то же время неуверенный. — Отец планирует собрать караул в город. Все последующие дни наши люди будут дежурить в различных районах Лондона и, в случае обнаружения Орков, в борьбу вступит весь Орден целиком. Возможно, из-за нехватки людей Хьюго и остальных тоже возьмут в это дело. Ты не должна идти с ними. — Что значит — я не должна? Это шутка? — Нет, не шутка. Ты лишилась магии, а вместе с ней возможности участвовать в битве. Ты просто не можешь там быть. Он повернулся к ней спиной. Лицо Лили казалось непроницаемым под жёлтым светом фонарей, но и угрожающим тоже. Она ощутила, как ускорилось её дыхание, опустила веки, пытаясь успокоиться. Ледяная злость в крови медленно утихала — до поры до времени. Если она решит пойти, он будет готов рассказать отцу о том, что она магически неполноценна. Что она — сквиб, почти магла, одна из тех, кого как раз и вынуждены защищать в виду их абсолютной беспомощности. А Гарри, узнав, придёт в ярость и обвинит во всём Сириуса… и это всё, абсолютно всё разрушит. Хотя, наверное, принесёт ей огромное облегчение, стоит скинуть эту чешую лжи. Она не могла больше врать. Враньё, недоговорки, интриги — это было совершенно противно её природе. В последнее время она всё чаше ловила себя на мысли, что лучшим выходом не только для неё, но и для всех будет рассказать правду. Для всех, кроме Сириуса. Уколы гордости так и подбивали высказать Алу все нелестные слова, о которых она думала, торжественно заявить, что шантаж ей не страшен, ведь она в любом случае найдёт способ вклиниться в компанию Ордена и помочь в защите маглов… но, честное слово, этим она только себе сделает хуже! — Да я, знаешь ли, не планировала идти, — сказала она бесстрастно и опустила глаза, изображая совершеннейшую подавленность. — Я бы хотела, но я же не дура, я прекрасно понимаю, что не смогу вам ничем помочь, и, скорее всего, только помешаю. Мне не хочется вас отпускать, но, наверное, придётся. — Придётся, Лили. Мы все о тебе беспокоимся. Если бы отец знал, он ни за что бы не допустил тебя к этому заданию. Альбус не углядел в её словах никакой фальши и был определённо рад, что к шантажу всё-таки не пришлось прибегать. Её актёрские способности росли с каждым днём — если вспомнить, скольких людей за последнее время ей пришлось обмануть. Тяжелее всего обманывать близких, но, видит Мерлин, часто они сами на это напрашиваются. * * * Вечерний Лондон сиял огнями и вывесками, Лили обгоняла прохожих навстречу разыгравшейся вьюге. Снег похрустывал под толстой подошвой тёплых ботинок. Её путь лежал мимо маленьких пабов, пустующих в это время ночных клубов, круглосуточных магазинов и модных бутиков. На другой стороне улицы она заметила неброскую вывеску с названием «Уилкис и сыновья» и немедля направилась вперёд. Магазин встретил странным запахом — кажется, это был порох вперемешку с металлом и чистящим порошком. Небольшое, даже тесноватое помещение, в котором не хватало воздуха, со всех сторон увешивали ружья, пистолеты, винтовки, ножи и прочие средства самообороны. Продавец за прилавком, немолодой мужчина, при виде неё тут же подбоченился. — Детям оружие не продаём, — отрезал он. — Мне продадите. Клэр! С эльфихи спали чары невидимости, и мужчина выкатил глаза из орбит. Маленькое существо с огромными ушами, глазами-мячиками вызвало у него чрезвычайные подозрения. — Это шутка, да? Какой-то розыгрыш? Шутить вздумали, мисс?! — возмутился он. Клэр щёлкнула пальцами, и паническое лицо накрыло серой пеленой. Он перестал размахивать руками, замер, уставился на Лили пустыми глазами и достал из-под прилавка ящик, до отвала заполненный пистолетами самых разных мастей. Она никогда не видела их так близко — гладкие, отполированные, практичные орудия смерти. — Какое оружие вам нужно? Травматическое, обычное, с разрывающими пулями? — бесстрастно спросил продавец. На её замешательство он с неменьшим равнодушием поинтересовался: — Вы вообще умеете стрелять? — Нет. Но вы меня научите.