Восстать из пепла

«Эту связь разорвёт только смерть». Голос умирающей Жозефины потревожил её недолгий сон. Лили вскинула голову, вырванная из очаровывающего мира Морфея — голос раздался так живо, словно обладательница его стояла рядом, за спиной, в ожидании, когда же на неё обратят внимание. Но Лили была в библиотеке абсолютно одна. Уснула за столом, уткнувшись в старинную книгу под названием «Последствия древних проклятий» Аврора Магертона. Последние дни прошли для неё тяжко, и то немногое, что она могла себе позволить — это немного вздремнуть после суеты навалившихся дел. На сколько же её утянул сон? Скоро должен проснуться ребёнок. Она прислушалась и не услышала ничего, кроме короткого дверного скрипа и бубнежа портретов на первом этаже. Лили закрыла глаза и приложила пальцы к вискам. Голос Жозефины так и звенел в ушах. Смерть… смерть… смерть… Я вижу её за твоим плечом… — Тебя не может здесь быть. Мы тебя похоронили. Ты умерла. Целитель, принимавший роды, отправил за подмогой в больницу Святого Мунго. На следующий день состоялась церемония погребения на одном из волшебных кладбищ на окраине Лондона. Жозефина нашла упокоение под пышной раскидистой ивой. Там было тихо, пели птицы, цвели дикие розы и чёрная бузина. Лили вспомнила печальные зелёные ветви, с лаской склонившиеся к надгробному камню, и собственное обещание, данной ей в последние секунды перед неизбежной смертью. С этим обещанием она засыпала ночами и просыпалась по утрам. Стоило ей выйти на лестничную площадку, раздался тоненький вскрик, а за ним — протяжный безутешный плач. Всякий раз при этом звуке её пронизывало до самой сердцевины, словно должно было случиться что-то ужасное, так и сейчас Лили, испугавшись, рванула в спальню. Белла, спавшая на жёрдочке, обвиняюще высунула голову из-под крыла: её жёлтые глаза, не мигая, смотрели на хозяйку с укором. Понять её возмущение было несложно: крики пробуждали весь дом по несколько раз на дню. Детская кроватка в углу слегка пошатывалась. Малыш, крохотный даже для новорождённого, испуганно сучил ручками и ножками. Его плач, должно быть, разносился по всей площади — но маглы, к их счастью, благодаря отменным чарам не могли его слышать. — Тише, тише, — кинулась она к кровати. Взяла его на руки с величайшей осторожностью — придерживая головку, как учила миссис Аллистер — и прижала к себе, укачивая. Плач утихомирился: мальчик коротко хныкнул, словно укоряя её за то, что оставила одного, и принялся причмокивать губами — явный признак подступающего голода. — Пойдём на кухню, я тебя покормлю. В холодильнике как раз осталась бутылочка… Нелегко заменять ребёнку мать, когда сама не планировала ею становиться. Лили никогда не видела себя в этой роли, но успела пропитаться определёнными представлениями о тяготах материнства. Порой эта ноша становилась поистине кошмарной. К счастью для неё, мальчик оказался спокойным, и требовалось ему не так уж много: регулярное кормление, смена подгузников, ежедневное купание, уход и тепло человеческих рук. Он любил поспать и не любил, когда его оставляли одного. Миссис Аллистер, усердно учившая её постижению искусства материнства, твердила, что детям принято выделять отдельную комнату, но никак не спать вместе с ними; а Лили, даже просыпаясь по ночам с его криками и плачем, понимала, что бросать его в другой спальне одного выше её сил. Она усердно кормила мальчика детским питанием, меняла подгузники, мыла в детской ванночке — пусть и до сих пор со страхом — и сама не замечала, как крепла их привязанность и взаимная нужда друг в друге. Кухня встретила её запахом горелых яиц и внимательным выжидающим взглядом. Лили прошла к холодильнику, чтобы достать заранее заготовленную смесь, положила бутылочку под тёплую воду. Сириус мгновенно отложил тарелку с унылой подгоревшей яичницей собственного приготовления. — Ты устала? Чем тебе помочь? — спросил он, словно давно уже ждал её. — Нет. Всё в порядке, — ответив это, Лили едва на него посмотрела. Сириус довольно продолжительное время наблюдал за тем, как она кормила ребёнка, а тот, усиленно причмокивая губками, цеплялся крохотной ладонью за её палец. Глаза были непонятного цвета, мутные, и пока что видели мир вокруг очень размытым и странным, и тем не менее не отрывались от лица кормилицы. Они сидели в молчании, пока Блэк не сказал негромко: — Он похож на него. — Нет, не похож. — Они как две капли воды. — Нет! Лили с самого начала убеждала, что в чертах отца и сына не было ничего общего. Всякий раз думая о Лестрейндже, она вспоминала его белый труп с клинком в сердце, и его последний взгляд, обращённый к ней и полный ненависти. Он был красив, умён, он был отменным магом и однажды спас её, Лили, от смерти — но не дай Мерлин этому ребёнку унаследовать от него хоть что-то. Раздалось горькое хмыканье. — Твоего возмущённого взгляда мне как раз и не хватало. Извини, я уже успел забыть о твоём мастерском умении избегать моего присутствия, — заметил Сириус и, помолчав, добавил: — Я начинаю чувствовать себя лишним в этом доме. — Я не избегаю тебя. — Избегаешь. — Нет. Блэк уселся на стол и взял её за руку, призывая к взаимопониманию. — Можешь не говорить, я и сам всё прекрасно вижу. Лестрейндж мёртв. Весь Орден ликует. Но тебе совсем не до торжества. За что ты себя винишь, Лили? За то, что избавила волшебный мир от худшей его части? Он отправился туда, где ему место, и это не стоит ни минуты твоих переживаний. — Может, и не стоит. Но я смотрю в лицо этого ребёнка и вижу его. Лили отдёрнула руку и устремилась к выходу. Нигде, кроме собственной комнаты, она не могла побыть наедине со своими чувствами. А Сириус и вовсе был последним в этом доме, с кем она хотела вести разговор. Говоря конкретно, он делил эту участь с Джинни, но та, по крайней мере, не пыталась увлечь её в разговор и просто наблюдала за дочерью исподлобья. В зоне наблюдения матери Лили чувствовала себя не в своей тарелке и старалась всячески избегать даже самых случайных встреч. Она помнила разговор с отцом, оставивший так много вопросов, и почему-то начала подозревать, что миссис Поттер прекрасно его слышала. В последнее время ей слишком многое приходилось вспоминать. Слова, оброненные нечаянно или намеренно, то и дело всплывали в её голове — словно части головоломки, забавной игры, в которой она, не зная, так долго участвовала. А ведь Жозефина предупреждала её много месяцев назад — подумай, сделай что-нибудь, иначе окажется слишком поздно. Лили не верила её словам, и словам Амадеи, и Лестрейнджа тоже… С тех пор, как ей удалось одержать победу над Витиумом, Лестрейндж была привязана к ней вечной незримой нитью, словно цепями. Она питалась её энергией, подпитывалась чувствами, отнимала по крупицам магию и сжирала, как вампир сжирает человеческую кровь. Все боялись, что Джезабель бессмертна. Но оказалось, что она лишь паразит, существующий за чужой счёт, и если бы судьба не щедрилась Лили на удачу, Джезабель была бы давно мертва. Они обе. И, на самом деле, это проливало свет на всё, что раньше не имело должного объяснения. Кровавые кошмары, преследовавшие Лили в этом самом доме: она нередко просыпалась с криком на устах, а ощущение чужого присутствия — словно незримого духа, полтергейста — ходило за ней по пятам. Это была тень, её тень, незаметно вцепившаяся когтистыми лапами в самое сердце. А сама Лестрейндж, интересно, успела прослышать о том, что они связаны? Вряд ли. Иначе не пыталась бы столько раз её убить. Напротив, оставив Лили одной ногой в могиле, она и сама чуть в неё не рухнула: по крайней мере, так Лестрейнджа информировали его шпионы. Старуха сказала, эту связь не разорвать. Жозефина сказала иначе — связь может разорвать только смерть. И, по сути, это означает одно. Пока жива одна, жива и другая, но если первая умрёт, то второй придётся уйти за ней следом. А дальше — ничего. Тёмный туннель, пропитанный безысходностью и болью несбывшихся надежд, свет в конце, ждущий путника за занавесью чужого мира. Смерть… как много власти в её руках, и как мало в руках человека! Как Сириус мог с ней встретиться? Как ему пришло в голову отыскать её? И как он посмел променять смерть Лили на свою, даже ей ничего не сказав? И, что не менее интересно и интригующе: зачем же сама Смерть явилась по его зову? Люди для неё ничто. Она наблюдала за их жизнями из тени, подобно богу, взирающему из закулисья на своих кукол, но какое Ей могло быть дело до человеческих жизней и страстей? До их чувств, потерь, страданий? Почему она так легко вняла мольбе простого смертного, который ничего не мог предложить взамен, кроме своей жизни? Ох, Сириус… его имя отзывалось только горечью, она не могла даже находиться рядом с ним. Хотелось кричать, раздирая горло возмущением, гневом, и всеми нелестными словами, которые только лезли на ум, но разве она не поступила бы так же? Разве она не поступала так, когда перед ней стоял выбор --своя жизнь или жизнь человека, который дорог? Он знал про эту связь с самого начала. Когда Лестрейндж попала в плен к Ордену, кто помог ей сбежать? Конечно, Сириус: теперь-то Лили точно была в этом уверена. Он действовал у товарищей за спиной, не решаясь сказать об этой злосчастной связи даже Гарри, чтобы по возможности оттянуть уготованный Лили срок. И наверняка он подал идею шпионить за Лестрейндж: по крайней мере, Блумс отправился в стан врага под предлогом шпионажа, но, возможно, на деле лишь следил, чтобы старуха не пала от шальной Авады. Сириус сжёг отрывок из книги, присланный Фредом по наущению Лестрейнджа, чтобы поведать кузине страшную правду; Блэк не оставил ей даже этой возможности. Он спас Лестрейндж из-под колёс мотоцикла, он был в ужасе — тогда, в Гриннготтсе — услышав от Лили, что она хочет покончить с ней… А затем подошёл долгожданный конец долгим поискам, углублённому изучению сомнительных тёмных книг. Ответ на все поиски и стенания ждал на острове Роанок, где, по преданиям, Смерть нашла убежище на долгие века, и Блэк не придумал ничего лучше, чем отправиться к ней за своей погибелью. Лили не находила места после смерти Лестрейнджа, но повод радоваться у неё всё же был. Она пронзила бессмертное сердце артефактом Смерти, Смерть разгневалась за это и вернула всё на круги свая. Лили Поттер даже Смерть заставила себя ненавидеть. Разве нет лучшей шутки, чем эта? Углублённая в свои бесконечные мысли, она не заметила, как уснул малыш. Тонкие тёмные брови хмуро сошлись на переносице, губы даже во сне не переставали забавно чмокать. Лили уложила его в постель, укрыла тонким покрывалом — в доме было довольно тепло — и снова уткнулась в свою книгу, тихонько присев рядом. Никто не в силах победить Смерть, но это не значит, что нужно перестать пытаться. — Ты можешь не бояться разбудить его. Он слишком мал, чтобы слышать. В таком возрасте они не реагируют на шум. Бледное лицо без тени улыбки, с усталыми, и от того кажущимися чересчур большими, глазами в тёмных тенях. Волосы ниже лопаток собраны в высокий хвост — они по-прежнему ярко-рыжие и по-сочному юные, лишь область у висков запылилась сединой. Джинни Поттер нарушила одиночество так бесшумно, что Лили вздрогнула. По воздуху безмолвно прокатилась усмешка. Это умение незаметно подкрадываться не раз сыграло злую шутку с той маленькой девочкой, что пряталась по углам, ища защиты от материного гнева. Но почему же ей, взрослой, приходилось прятаться сейчас — сила привычки, или, быть может, в душе до сих пор жила маленькая девочка, которой с годами не удалось победить свой страх? Мать смотрела выжидающе — будто ждала какой-то приветственной реплики. Лили даже показалось, будто она сама пригласила её для разговора и позабыла об этом, но — нет. Скорее бы небеса обрушились на земли Туманного Альбиона, чем ей пришла бы в голову такая глупость. Джинни остановилась посреди комнаты. — Он очень красив. Лили подавила желание закрыть его от чужих глаз. Ей не нравилось видеть рядом с ним других женщин: даже рядом с миссис Аллистер в сердце взыгрывала необъяснимая неприязнь. — Только не говори, что он похож на своего отца. — Скорее, на брата. — Ты его никогда не видела. — Лично мы не встречались, это правда. Но ничто не мешало мне следить за фотографиями в твоём альбоме. Всего лишь было интересно, чей дом так гостеприимно открывает для тебя двери, когда мегера-мать делает твоё существование невыносимым. Её голос был спокойнее и мягче обычного и пропитан горечью правдивых воспоминаний. Лили решила ненароком, будто ей показалось. В голосе матери не бывает ни печали, ни сожаления, ни, тем более, вины — о последнем и подумать сложно. Она язвительна, саркастична и не щадит ничьих чувств, и её слова, как нож, до сей поры не пожалели ни одного сердца. Джинни так и осталась посреди комнаты, не сделав ни шагу ближе. Так мать с дочерью разделяли незримые границы, которые никто не хотел пересекать. Барьеры отчуждённости и недоверия, как вино — с каждым годом только крепли, а их барьер стоял слишком давно, чтобы так просто рухнуть. Лили казалось, ей просто нечего ожидать, кроме очередной тщательно подготовленной ехидной гадости. Но лицо матери было так напряжено, так сосредоточенно, что в этот раз она затруднялась понять ход её мыслей. Что так тяготило её неживой взгляд? Мысли о Гарри? О Джеймсе? Обо всех, кто пока был жив, или о тех, кто уже отправился в могилу? — Я знаю, о чём ты говорила с Гарри. — Знаешь?.. — Он мне рассказал, прежде чем уехать. Посчитал, что об этом не стоит говорить без моего ведома, и, кажется, оказался прав, — сказала Джинни, намеренно глядя куда-то мимо неё. — Иначе я не нашла бы в себе сил его простить. Чем дольше хранишь рядом с сердцем самое сокровенное, тем тяжелее с ним расставаться, но, как показывает практика, рано или поздно это просто необходимо сделать. Ты действительно хочешь всё знать? Лили ответила не меньшей недоверчивостью на её взгляд. — А ты действительно хочешь мне рассказать? — Ни одна тайна не должна жить вечно. Я достаточно натерпелась, неся эту ношу в своей душе в одиночку. Возможно… — она запнулась, и, словно ей стало холодно, обхватила руками свой живот. — Возможно, от этого нам обеим станет легче. С каждой следующей секундой вопросов в голове Лили всё больше и больше, и она решила довериться своей интуиции. Она чувствовала, будто перед ней приоткрывается дверь в мрачный туннель, полный ответов на все её загадки, ответов, которые, возможно, она бы и не хотела слышать. Девушка последовала за матерью вниз. — Куда мы отправляемся? — спросила она, когда мать взяла своё пальто. — Туда, где всё началось. Сириус мрачно выслушивал новости на радио, когда Лили заглянула к нему и попросила проследить за ребёнком. Она выдала ему короткие инструкции по кормлению и уходу (он слегка застопорился, но стоически кивнул при упоминании подгузников) и скрылась следом за матерью. Вместе они трансгрессировали с площади Гриммо и оказались на безлюдной аллее рядом с улицей Грингарден. Лили не была готова вернуться домой, но и дом, как оказалось, тоже не ждал её прихода. Он стоял, ограждённый забором, взирая на весь мир слепыми глазами давно закрытых окон. Внутри разгорелось противоречие: хотелось, с одной стороны, побыстрее распахнуть двери и оказаться в безлюдных комнатах, а с другой — обойти стороной, чтобы не чувствовать холода на спине и немого укора. Подъездная дорожка начала зарастать травой, а хозяйские цветы, отбившись от рук, рассеялись по саду неукротимым ковром. Без Джинни Поттер этот сад оказался заброшен и никому не нужен. — Прошло много лет с тех пор, как мы переехали в этот дом. До нас здесь никто не жил. Ключ издал непривычное лязганье: так бывает, когда замок долгое время остаётся нетронутым. Из дома потянуло душным, спёртым воздухом. Джинни взмахнула палочкой, и все окна в гостиной открылись настежь. Она оглядела обстановку привычным взглядом, зажмурилась на секунду и, недоверчиво похолодев, сжалась: — Мне никогда здесь не нравилось. Всё здесь слишком… по-магловски для девочки, которая за одиннадцать лет своей жизни и носу не сунула за порог дома, кишащего волшебством. Всё здесь было чуждо мне двадцать лет назад и чуждо по сей день. — Почему? — спросила Лили. — Почему тогда ты переехала сюда, если не хотела жить среди маглов? — Потому что твой отец хотел держаться от волшебников подальше, а женщины по природе своей привычны идти на поводу у тех, кого любят. Ты и сама должна это знать. Интересно, почему он? — задала она вопрос, словно бы ни к кому не обращаясь. — Почему Сириус? — спросила Джинни снова и хмыкнула себе под нос. — Хотя, о чём я, судьба любит столь ироничные повороты судьбы, и, честно говоря, мне особо жаловаться не на что. Он — лучший из всех вариантов и подходит тебе как никто другой, уж мне-то это прекрасно видно. — В этом и заключается ирония судьбы — полюбить крёстного своего отца? Джинни вздёрнула бровь: — Мы не в силах выбирать, кого любить. Кому какое дело, если он сможет сделать тебя счастливой? В конце концов, все мы хотим от жизни одного и живём даже ради самых кратчайших радостных промельков. В твоём возрасте я тоже была преисполнена наивными мечтаниями о безграничном счастье и любви, которая будет жить вечно. Но жизнь… жизнь любит переворачивать всё вверх дном. Нередко мы в мгновенье секунды теряем всё, что нам дорого, так случилось и со мной. — Случилось… благодаря Боулзу? — Что именно ты прочла в «Пророке»? — приподняла брови Джинни. — Не помню, чтобы в газете наши имена хоть раз упоминались вместе: мои друзья из газеты сделали всё для этого. Он сам тебе это сказал? Уверена, он был рад похвалиться этим достижением и перед Лестрейнджем заодно. Последний с вероятностью в девяносто девять процентов разделил бы с ним тюремную камеру, но в те времена о нём совсем не было слышно. Боулз задолго до знакомства с ним промышлял всякими зверствами над маглорождёнными с шайкой своих земляков — эмигрантов из Италии. Слухи о них будоражили Лондон в течение года. Они были не единственными маглоненавистниками, после жестокой войны нашлось достаточно протестантов и смехотворных революционеров: они изображали из себя важность и делали вид, словно свергают новую власть, но по истине не были способны ни на что большее, чем убийства и прочие бесчинства. Лили недоверчиво скрестила руки на животе. — Папа никогда не позволил бы этого. С ним такого ужаса в Англии не было — по крайней мере, до Лестрейнджей точно! — Ты права, но Гарри тогда ещё не стоял на вершине аврората. Он был обычным мракоборцем, выезжал на рейды и не мог контролировать все процессы поимки и задержания преступников. За поимку каждой шайки назначается ответственная группа, которая работает под предводительством более опытного мракоборца. — И за шайку Боулза пришлось отвечать папе? Джинни долго молчала. — Я проклинаю тот день, когда твоему отцу поручили это дело. Всё могло сложиться по-другому, — прошептала она. Лили увидела, как по бледной щеке скатилась скупая капля, но раньше, намного раньше, чем она поверила бы, что её мать плачет, та яростно стёрла с лица любые намёки на слёзы. Она продолжила рассказ дрожащим голосом. — Гарри уже тогда показал себя отличным борцом и стратегом, но его первый план по поимке Боулза окончился почти провалом. Итальянцев оказалось больше, и единственное, что Гарри удалось — зацепить одного из них и привести его под белы рученьки прямиком в следственный изолятор аврората. Это уже было немалым достижением, но… человек, тот, которого впоследствии отправили в Азкабан за соучастие в убийствах, оказался одним из ближайших друзей Боулза и его главным сподвижником. Боулз не смог оставить это без ответа и нашёл меня. Око за око, — ответила она в глаза дочери, словно объясняя то, что казалось ей совершенно элементарным. — О том, что было позже, в «Пророке» этично умолчали. Как я уже говорила, у меня там было достаточно друзей, и многие из известных всем фактов не оказались опубликованы. На тот момент я пару лет как состояла в штате, работала на полставки, и, по правде, проводила больше времени дома, чем в редакции газеты, но спортивные обзоры выпускала исправно. — Джеймс был ребёнком. Ты не могла его оставить и работать день и ночь, — сказала Лили с чувством справедливости. — Да, но это ещё не всё. Я мало выходила из дома, но всё же сидеть с ребёнком круглосуточно в четырёх стенах не могла. Когда мне необходимо было отлучиться, с Джеймсом оставалась мама — я никому, кроме неё, его не доверяла. Тот дождливый день до сих пор стоит у меня перед глазами. Я отлучилась ненадолго, чтобы пополнить запасы зелий в Косом переулке, где Боулз, по несчастной иронии судьбы, и ждал меня. Он притаился в подворотне у аптеки, а я была слишком рассеяна, чтобы его заметить. Поняла, что к чему, когда было уже слишком поздно... — её глаза затуманились облаком мрачной горечи. — В мирное время никто не ожидает удара со спины. После мучительной войны редко кто не убирал волшебные палочки подальше, так и я свою достать не успела. Он сбил меня с ног и отправил проклятие. — Какое? Джинни повела плечами. — Я не знаю этого до сих пор, никогда не хотела знать. Помню только, как чёрная пелена застила мне глаза, и ужасную боль, которая прошибла всё тело от макушки до пят. Мне казалось, меня разрывает на части. Мне пришлось испытать на себе пытки Круциатусом однажды, но эта боль была намного, намного сильнее. Лили вспомнила, с каким удовольствием этот бывший арестант рассказывал о том, что совершил — так радуются звери, разодрав в клочья новую добычу. Радость такого зверства не может быть человеческой, просто не может, но как же много чудищ и по сей день ходит по миру в человеческом обличье. — Отплатив мне долг, Боулз сразу же скрылся. Кто-то увидел меня, лежащую в луже собственной крови, вызвал целителей. Больница Святого Мунго сразу же оповестила мракоборцев о нападении — видимо, кто-то узнал меня, и Гарри прибыл на место самым первым. Помню, он боялся от меня отойти. Он был со мной все те часы, что целители пытались помочь мне. Но было уже поздно, и они не могли ничего исправить. Сердце пропустило несколько ударов. От выражения лица матери Лили ощутила какой-то скользкий ужас, и что-то отозвалось дрожью в сердцевине солнечного сплетения. — Исправить что? — спросила она. — Что они должны были исправить? Ведь ты осталась жива… — Осталась. Но на тот момент мне это было совершенно не важно. Джинни отряхнулась, бросила зазывный взгляд и вскочила вверх по ступеням. Лили почувствовала себя подопытной мышкой, брошенной в лабиринт головоломки, но поднялась на второй этаж без промедления и последовала за матерью по коридору в родительскую спальню. Здесь было затхло, пыльно, за завешанные шторы не проникал ни единый лучик света, пока Джинни не распахнула окно. Первое, что бросалось в глаза в этой комнате — живая чёрно-белая фотография с улыбающимися молодожёнами. Жених — взъерошенный молодой человек в очках, сквозь которые виден счастливый блеск глаз, и широко улыбающаяся невеста с буйной копной кудрявых волос, сложенных в небрежную причёску под белой фатой. Почему же, будучи влюблёнными друг в друга, они не смогли удержать своё семейное счастье? Джинни вытащила из прикроватной тумбочки старый фотоальбом, завёрнутый в невесомую серебряную ткань. Лили не составило труда его вспомнить: старая потрепанная кожа с жёсткой поверхностью, обрамление из стёршегося золота, и запах многих прожитых лет. Этот альбом, кажется, принадлежал ещё старшим Поттерам — родителям Гарри, и был старше кого-либо в этом доме. — С раннего детства ты часто лазала за ним без спросу. До сих пор помню, с каким любопытством ты рассматривала старые фотокарточки. Лили ничего не сказала. Она не менее хорошо помнила, как мать, всякий раз настигавшая, ругала её, хотя та не совершала ничего скверного. Как застывала над ней, уперев руки в бока, словно она совершала преступление. Удивительно, как жизнь целой семьи может уложиться на страницах одного фотоальбома. Мать пролистывала одну страницу за другой, пока наконец не остановилась посередине. Улыбнулась крошечному Джеймсу, завернутому в одеяло. — Мне казалось, я никого не смогу полюбить так же сильно, как его. Ради него я буквально дышала. А потом… — Что? — спросила дочь негромко. Вместо ответа Джинни взмахнула палочкой, и из обложки фотоальбома выпала старая помятая фотография. Лили подняла её. Молодая мать с длинными развевающимися волосами махала ей рукой, в её глазах не было места ни злу, ни печали. Другая рука её лежала на животе, чью заметную округлость не скрывало даже свободное платье. В нижнем углу нашлась подпись: «Лондон, лето 2004 года». Пальцы, сжимавшие фото, замерли. Ей даже не пришлось ничего обдумывать, ничего считать. Джеймсу едва исполнился год, когда было сделано это фото, а Альбус родился ровно через год после него. — Ты была беременна, — вырвалось у Лили, но она не смогла поверить собственным словам. Как и Джинни, глядевшая на неё с фотографии, не смогла бы поверить, что случится с ней в ближайшем будущем. Миссис Поттер склонила голову, так что волосы почти целиком заслонили её лицо, подобно савану. Воздух в комнате потяжелел, словно ядом налился. — Была. Я ждала девочку. Она должна была появиться на свет осенью — мне оставалось всего четыре месяца, но я не смогла... не справилась… — Её ладонь коснулась живота и тут же превратилась в кулак. Она корила себя. — Я так мечтала увидеть её, обнять, прижать к груди. Этот ребёнок не входил в наши планы, но тогда это уже не имело никакого значения, ведь мы были счастливы. Бывало, лежали ночами без сна, размышляя, какой же она родится. Гарри хотел назвать её в честь матери, но я успела определиться с выбором, и он не посмел мне возражать. «Её могли назвать моим именем». — Как ты хотела её назвать? Джинни отвела волосы с лица, в её стеклянных глазах застыли даже слёзы. — Флоренс. Чудесное имя для чудесного ребёнка. Я не могла… не могла знать… что так случится! Во сне ко мне приходила рыжеволосая девочка с моими глазами, и я всегда знала, что мы с ней обязательно должны встретиться! Но её забрали у меня. Когда целители боролись за мою жизнь, она уже была мертва… Не знаю, зачем меня спасли, — прошептала она. — Все следующие годы я жалела, что не умерла вместе с ней. Лили хотелось зажать уши, чтобы не слышать, и хотелось закричать, чтобы она такого не говорила. Но она продолжала стоять молча, не шевелясь, каждой клеткой тела ощущая материнское горе. Каждый раз, когда Джинни бросала в огонь книги о тёмной магии, она искренне верила, что эта чистая ненависть обращена исключительно к ней, но всё оказалось иначе. Но тёмная магия ничто по сравнению с тем, как мать ненавидела саму себя. Легко ли поверить, что вся её жестокость была следствием глубокого несчастья и сломанного сердца? И, что ещё важнее — легко ли это простить? А нужно ли, в конце концов, её матери прощение? Но иначе зачем бы она всё это рассказывала? — Гарри считал, что мы должны жить дальше, несмотря ни на что. Я этого не хотела, — прохрипела Джинни. — И, уж тем более, после всего этого я не хотела ещё детей, но ради него… Через год родился Альбус. Ещё через два — ты. Я не могла смотреть на вас, я не хотела вас любить. В этом не было вашей вины. Вы были моим вечным напоминанием о том, что я так и не смогла уберечь. Лили прижалась к холодной стене и откинула голову. Её руки были сжаты в кулаки. — Всю свою жизнь я не понимала, за что моя мать так сильно ненавидит меня. Оказывается, моя вина лишь в том, что я родилась живой, — произнесла она тихо, словно ни к кому не обращаясь. — По правде, какое-то время я надеялась, что ты будешь похожа на неё — на девочку из сна. Что у тебя будут глаза, рыжие волосы, и я просто не смогу тебя не полюбить. — Она глухо рассмеялась над собой и своими надеждами. — А ты, словно в усмешку, не унаследовала от меня ничего, кроме язвительности и острого языка. Твои глаза были голубыми, как небо, а волосы почти такими же тёмными, как у Гарри… Наступила пауза, во время которой даже Лили застыла в ступоре и уставилась на мать так, словно видела её впервые в жизни. Ей, должно быть послышалось. Она всегда была рыжей, её волосы стали черны лишь по какой-то ошибке — в тот раз, когда с Джеймсом, Алом и остальными они оказались в мире ином. — Ты что-то путаешь. Мои волосы… — Всегда были тёмными. С самого рождения, — ответила Джинни без капли сомнения. — Но существует куча различных способов изменения внешности. Все были удивлены, когда у трёхмесячного ребёнка изменился цвет волос, но никто и подумать не мог о вмешательстве чар. А что, половина детей унаследовала особенность Уизли — никто и не удивился… — усмехнулась она. — Единственная загвоздка: раз в несколько месяцев мне приходилось обновлять чары, иначе возникло бы много вопросов. Женщина подняла палочку, и Лили окатило тёплым воздухом. В каштановых волосах, словно напоминание о детстве, зазмеилась огненно-рыжая прядка. Она провела рукой по привычной тёмно-каштановой гриве. Рыжий никогда ей не шёл. — Зачем? — изумлённо воскликнула Лили и отдёрнулась от мамы, как от прокажённой. Вкус многолетней лжи чувствовался на языке как миллион пролитых слёз, что она проливала по её вине последние восемнадцать лет. Она могла понять многое, но это! — Зачем ты это сделала? Как тебе могло прийти в голову такое издевательство?! Неужели ты всю жизнь принимала меня за подопытную мышь? — Мне казалось, так будет легче. Я думала, что хотя бы так найду в себе силы принять тебя, а потом, может, и полюбить. Я хотела дать тебе хоть что-то от неё. — Когда мы оказались в другом мире, моим волосам вернулся настоящий цвет. Я долго не могла понять что к чему, ссылалась на какую-то мистику, но разгадка оказалась проста: магия того места стирала все маскировочные чары. Джинни нервно потянулась в карман пиджака и зажгла сигарету. Ядовитый дым змейкой вился из её дрожащего рта. — Правда? Я думала, это вышло случайно. И решила, что поддерживать своё враньё ещё несколько десятков лет не имеет смысла. Да и это выглядело бы довольно странно, — раздался тихий слегка безумный смех. — Всё равно это уже не имело значения и ничего бы не изменило. И то правда, подумалось Лили. Всю жизнь её терпеть не могли за то, какая она есть. Всю жизнь на её месте хотели видеть кого-то другого, и это не дурацкое стечение обстоятельств, это — цепочка, начатая её собственной матерью. Для неё младшие дети, по всей видимости, всегда пребывали в тени мёртвого ребёнка. Джинни говорила о рыжеволосой девочке, приходившей к ней во сне. Но разве они с Алом виноваты, что этой девочке не суждено было увидеть мир, просто не суждено было родиться? Всё могло быть по-другому, и все страстные мечтания её матери могли свершиться. Но именно беспощадные преткновения судьбы привели их туда, где они сейчас. Попробуй изменить единственную деталь в своём прошлом — и всё настоящее, возможно, рухнет, как хрупкий часовой механизм. И если бы судьба дала Джинни то, что она так страстно хотела, то её младшие сын и дочь могли бы вовсе не родиться. — Да, это не изменило бы ничего, — подтвердила Лили. — Ведь я посмела родиться не такой, какой ты хотела меня видеть, в этом моя вина. Ну, извини, что я с самого рождения была твоим разочарованием! Джинни обернулась. — Ты никогда не была моим разочарованием. За всю свою жизнь она не сказала дочери слов лучше, чем эти. Лили думала, правда облегчит ей ношу, но вышло как раз наоборот — как и предупреждала её Жозефина. Мы думаем, что хотим знать правду, а, узнав — жалеем, потому что оказались к ней просто-напросто не готовы. Они оставили Грингарден позади и вернулись на Гриммо в полном молчании. Из кухни к ним кинулся взволнованный Сириус. Лили даже успела улыбнуться — он неожиданно прелестно выглядел с ребёнком на руках. Кто бы мог подумать? — Какие-то проблемы с подгузниками? — Никаких проблем. Я делал всё, как на картинке, — ответил он с уморительно серьёзным лицом человека, которому пришлось провести сложнейшую операцию. — Гарри звонил. Завтра вечером выступаем на Хогвартс. Узникам нашли палочки, они пойдут освобождать школу вместе с нами. Это не всё, — добавил он напряжённо. — Нам сообщают, что Лестрейндж подступает к Хогвартсу со своей армией мертвецов. Их видели на юге Шотландии, они рушат всё на своём пути. В коридоре похолодело. — Она будет ждать нас, — подытожила Джинни. Слёзы и следы горя уже стёрлись с её лица. — Я свяжусь с Роном. Она скрылась на втором этаже, и в доме на площади Гриммо стало совсем тихо. Лили почувствовала, как её лёгкие в секундной судороге сжались. Её глаза были направлены в пустоту. — Она дождётся, — пообещала Лили. Избегая очень внимательного взгляда, она взяла ребёнка — почему её так и не угораздило дать ему имя? — из рук Сириуса и сказала: — Он не сможет здесь больше оставаться. Ему надо найти безопасное убежище. — Зачем? Миссис Аллистер приглядит за ним до твоего возвращения. «Я не вернусь», — хотела сказать Лили. Но правда так и не смогла вырваться из её уст. А прочитать её во взгляде Сириус не смог. Невысказанные слова саднили ей горло — как и слёзы, которым пока не суждено было пролиться. * * * Здесь всё осталось как прежде: небольшая лавчонка, старая детская качель на ветвях толстого дуба, заросли чертополоха, аккуратные ряды ухоженных клумб вдоль подъездной дорожки. Всё, как в детстве. В тех старых забытых грёзах, в которых никто никогда не умирал. Входную дверь открыли после первого звонка. В застывшей на пороге женщине она едва узнала Агнесс Дэвон, а та, кажется, и вовсе поначалу не узнала её. — Лили? — в бледных измождённых глазах застыло изумление. Миссис Дэвон была очень бледна и худа. За три года, что Лили не встречалась с ней, женщина постарела лет на десять. Лицо испещрили морщины, вокруг глаз просели тени. Золотые волосы посерели от седины. — Здравствуйте, миссис Дэвон. Мы с вами долго не виделись. Ребёнок возмущённо заелозил и запищал. Он вёл себя плохо с самого утра: капризничал, не желал есть, просился на руки и без конца плакал — словно предчувствовал беду. Женщина взглянула на него и совсем растерялась. — Да… да, очень долго. Что же мы стоим… проходи, проходи! Бог ты мой, как время быстро летит — я с трудом узнала тебя. А это… твой ребёнок? Мать Джорджа, конечно же, не была в курсе событий её жизни, да и Лили с самого начала прекрасно понимала, как неоднозначно может выглядеть молодая девушка с ребёнком на руках на пороге чужого дома. — Нет. Он сын Магнуса Лестрейнджа. У миссис Дэвон даже глаза побледнели, стоило ей услышать это имя. Фартук выпал из бледных пальцев, и она разом потеряла всё свое самообладание. — Ч-чей? — спросила она, с явной надеждой, что ослышалась. Она отступила, вжавшись в стену, словно привидением напуганная. — Лили, я не понимаю, зачем… Малыш издал возмущённый всхлип — это, по скромному опыту Лили, предвещало шквал плача; она принялась укачивать его, не спуская с лица женщины своего взгляда. А она тем временем не спускала взгляда с ребёнка, жадно ища в его личике знакомые черты. — Вы понимаете, миссис Дэвон. Вы знали его. Я знаю, что он отец Джорджа. Лестрейндж сам мне об этом сказал. Агнесс содрогнулась, моргнула несколько раз, глядя в пустоту, и склонила голову. Тусклые волосы цвета пепельной серости заслонили её такое же серое лицо. Она закрыла глаза на секунду, и Лили успела заметить, как промелькнула в ресницах одинокая слеза. — Сейчас начнётся дождь. Почему на улице так резко похолодало? Я только посадила гортензии, а они не любят холода и влаги, — пробормотала она, сторонясь любого взгляда. Лили стало не по себе — на какой-то момент женщина словно позабыла о её присутствии, раз разговаривала сама с собой. — Пойдём, я напою тебя чаем. В духовке остывает грушевый тарт, помнишь? Раньше вы с Джорджем уминали его за обе щёки… Небольшая уютная кухня, и правда, встретила их запахом ванили и запечённых груш. На плите медленно закипал старенький чайник. Лили не помнила, чтобы хоть раз входила в эту комнату не с Джорджем, а без него весь этот дом был не таким и не тем, что прежде. Не так висели шторы, не так скрипела дверь, не так звенели чашки, когда миссис Дэвон наливала им чай. Все мимолётные детали стали какими-то бездушными, исказились до неузнаваемости. И в миссис Дэвон, что смотрела украдкой на новорождённого мальчика, отражалось глухое понимание её чувств. Она устала — Лили это видела, она почему-то всегда узнавала этот изнеможённый взгляд. Она так устала, что ей уже вряд ли хотелось жить. Чай был разлит, пирог разрезан. В кухне стояла духота печи и неловкая тишина. Она нарушилась звонким обиженным плачем, стоило Лили выпустить ребёнка из рук. Агнесс кинулась к нему прежде, чем раздался новый вой. — Можно мне его подержать? — Да. Конечно. Руки женщин были мягкими и аккуратными, словно боялись ненароком повредить, мальчик неожиданно затих. Лили отвернулась, чтобы не видеть, как он прижимается к чужой груди. — Джордж тоже не любил, когда я выпускала его из рук. Всем детям важно быть поближе к матерям, ведь только так они чувствуют себя защищёнными. Что случилось с его матерью? — Она умерла. Во время родов. Я пообещала ей позаботиться о нём. — А что же Магнус? Он знает об этом ребёнке? — Он мёртв. «Я убила его» — хотелось сказать, но язык странным образом ни в какую не подчинился. Мать Джорджа ни за что не должна была знать, кем стала лучшая подруга сына — убийцей, почти такой же безжалостной и хладнокровной, как та, что совершила первое преступление в Хогвартсе почти три года назад. Мальчик издал протяжное хныканье. Миссис Дэвон склонила голову, Лили увидела, как задрожали тонкие пальцы, касаясь макушки в тёмных волосах. — Он так похож на него. Джорджу всегда не хватало младшего брата или сестры. Он был бы рад, что ты заботишься о нём. Джордж никому не доверял, как тебе, и для него не было лучше друга, чем ты. Лили попыталась спрятать лицо, словно слёзы были чем-то постыдным. На какой-то миг ей показалось, что Джордж с ними обеими, здесь, сейчас, пусть они, живые, и не в силах разглядеть его. Его дух будет вечно витать между ними. — Мы всегда понимали друг друга. Мы оба были чужими для этого мира. Когда Лили начала свой долгий рассказ, с неба потянул ливень, заполонивший всё вокруг непроглядной серостью. Самое время для интересных историй, от которых захватывает дух. Которые рассказываешь взахлёб, в чувствах и торопясь. Историю Лили вряд ли можно было назвать интересной: она была жестокой во всей своей беспощадности, и восхититься ею вряд ли у кого-то хватило бы духа. — Война. Вот, значит, что происходило на протяжении этих лет — война, — повторила Агнесс. — Наши газеты всё это время были полны сообщений о нападениях, убийствах, пожарах и взрывах, в новостях по телевизору все разговоры сводятся к терроризму и насилию, но я и предположить не могла, что это может быть связано с вами… то есть, волшебниками, — запнулась она. — Стоило понять сразу, ведь такое уже случалось... В конце прошлого тысячелетия, верно? Все эти исчезновения, массовые убийства — я помню, как все боялись выходить из дома, потому что попросту могли не вернуться. — В конце прошлого тысячелетия мир едва не пал от рук Волдеморта и его сторонников, — сказала Лили осторожно — маглам о таком знать было не положено, — но откуда вы… вам Джордж рассказал? — Нет, не Джордж. Магнус, — ответила женщина, стараясь не смотреть ей в глаза. Она вся сжалась, как если бы ей вдруг стало неуютно в собственном теле. — Я узнала о существовании мира волшебников именно от него, это было задолго до рождения нашего сына. Лили порядком опешила. Она, конечно же, приняла её слова за шутку. — От него? Он рассказал вам? Как это возможно? Лестрейндж никогда никому не доверял! А уж такую тайну… — Миссис Дэвон непонимающе пожала плечами. — Вы, наверное, не знаете, что волшебники не имеют права распространяться о себе. Знать нашу тайну дозволено только близким родственникам маглам, родителям, братьям, сёстрам или супругам… — Да, я знаю о ваших законах. Но, видишь ли, мы с ним с самого детства были дружны — а в детстве такие вещи скрывать куда как сложнее, чем во взрослом возрасте. Мы вместе росли в приюте, — ответила Агнесс на изумлённый взгляд. — Разве он тебе не рассказывал? Мы оба остались без родителей в своё время. Меня подбросили на порог приюта, когда я была младенцем. Спустя несколько лет появился и он. Его родителей отправили в волшебную тюрьму за страшные преступления, а дядя и тётя, которым племянник остался на воспитание, взяли да отказались от него. Об этом Лили, конечно, уже слышала. Сразу после несправедливого ареста Сириуса его кузина Беллатриса с супругом и парочкой других пособников Волдеморта угодили в Азкабан: они напали на супругов Долгопупс, доведя их до сумасшествия. Это было именно то, о чём говорил ей когда-то брат — пытки почти полностью изничтожили им разум, они встретили конец своей жизни в палате Святого Мунго. Может ли быть участь кошмарнее? Итак, Лестрейнджи-старшие отправились в Азкабан, их дети — на воспитание к тётушке Нарциссе Малфой и через несколько лет очутились в обычном магловском приюте для сирот. — Как от них могла избавиться родная тётя? — промолвила Лили, не подумав. Серые глаза Агнесс потяжелели, словно их заволокло тучами. — Это всё из-за Джезабель. Она всегда была сумасшедшей, сколько её помню, даже в приюте все сторонились и боялись её. У нас было много отпетых хулиганов, от которых стоило держаться подальше — они воровали одежду, отнимали у малышей последние крошки еды, которой всегда не хватало, учиняли драки и могли избить до полусмерти тех, кто им не нравился — но даже они не решались близко к ней подойти. — Почему? — Все считали, что она проклята, — просто ответили ей. — А это ведь и было в какой-то степени правдой. Рядом с ней были одни только несчастья, которые никто не мог объяснить. Её соседки одна за другой умирали от каких-то ужасных заболеваний, вроде оспы, воспитатели то и дело находили под её кроватью трупы изуродованных животных… Однажды нас, всех сирот, пришлось эвакуировать из-за массового нападения ядовитых змей — королевские кобры, — пояснила миссис Дэвон, — королевские кобры на юге Англии, можешь себе это представить? Погибло несколько детей. Значит, к моменту убийства Джорджа опыт убивать невинных детей у Джезабель уже имелся. Лили читала много историй о сожжении ведьм, и, даже считая их несправедливыми, была уверена, что чокнутая Лестрейндж как никто другой заслужила такой участи. Обычно волшебники, не получившие в школе должных знаний и умений контролировать силу, просто сходили с ума, но Джезабель за период своего заточения с маглами овладела своей силой в полной мере и с удовольствием пугала ею окружающих. — Конечно, никто не знал наверняка о существовании волшебного мира, но о том, что она настоящая ведьма, знали все. Когда пришло время, и Магнус мне всё рассказал, я даже не удивилась. Ребёнок издал всхлип и оглушительно заплакал. Лили, спохватившись, взглянула на часы — самое время для кормёжки, как она могла забыть? Она согрела готовую смесь под тёплой водой и дала ему: мальчик упоённо зачмокал губами, не переставая смотреть ей в глаза. — Не могу поверить, будто он вообще мог с кем-то дружить. Тем более, с… — … с маглой? — подсказала Агнесс, уголки её губ слегка приподнялись. Любого другого человека без магических способностей такое обращение оскорбило бы. — Да, это верно, маглов он всю жизнь терпеть не мог. Магнус считал, что мы ущербны и абсолютно ни на что не способны. Все люди, что родились непохожими на вас, были для него… как он выражался… побочной частью человечества, недостойной даже существовать. — Да, очень похоже на него, — пробормотала Лили. Лестрейндж без конца мог рассказывать о чьей-то ущербности в столь извилистых выражениях. — И всё же, как вы могли подружиться? Разве он не ненавидел вас, как и всех остальных, за ваше происхождение? Женщина замолкла на какое-то время. — Поначалу, наверное, да. Магнус всех дичился, всё время держался в стороне, все знали, что он себе на уме, и особо не предпринимали попыток подружиться. Но меня он притянул сразу, ведь даже тогда, в детстве, было в нём что-то такое, что обязательно притягивало внимание. Он умел привлекать людей, когда этого хотел. По правде, думаю, удивительно, как ему пришло в голову обратить на меня внимание, ведь я-то была самой обычной и ничем не примечательной. Лили насупилась. — То, что он выбрал вас из всех остальных, как раз говорит об обратном. Обычные и ничем не примечательные его не интересовали, как я успела заметить. Значит, он среди всех был белой вороной? — Был. Многие не любили его за это. Зато в более позднем возрасте многие девочки мечтали, чтобы он обратил на них внимание. Я уже говорила, он умел притягивать людей, когда хотел, — добавила миссис Дэвон, пожав плечами, — и, что утаивать, порой пользовался этим. Сейчас, я кое-что покажу тебе. Она скрылась в гостиной и вернулась обратно с большим фотоальбомом в кожаном переплёте. Фотография, которая предстала перед Лили, изображала два десятка приютских воспитанников лет шестнадцати-семнадцати, вставших в два ряда, все — в строгой чёрной форме довольно поношенного вида, явно надетой специально ради запечатления момента. Агнесс Дэвон, что стояла с краю, она нашла сразу. Улыбающаяся в объектив симпатичная девушка с копной светлых волнистых волос и чудным ясным взглядом: от неё так и исходил свет. А рядом с ней, с бесстрастным видом и с неким явственно проступающим намёком на улыбку — чужеродному и неестественному для него проявлению чувств — красивый и юный Лестрейндж. Лили узнала и его стать, и осанку, и надменный взгляд серых глаз, который не изменился даже десятки лет спустя. Сходство с сыном — старшим сыном — налицо: Джорджу тоже был свойственен этот отчуждённо-мрачноватый вид с неявно проскальзывающим пренебрежительным презрением, которое Лили так понимала. Они не любили людей, не любили толпу и всегда осознавали, что им никогда не стать её частью. Нетрудно догадаться, что за чувства бушевали в сердце у Лестрейнджа, вынужденного провести десяток лет в окружении презираемых им маглов. На лице миссис Дэвон витал призрак улыбки со старой фотографии. — Через несколько недель после того, как была сделана эта фотография, Магнус исчез из приюта и больше никогда туда не вернулся. Ему как раз исполнилось семнадцать лет, и, как все в этом возрасте, он считал, что вправе поступать так, как вздумается. Но несколько раз в неделю к нам непременно летали совы или филины — никто, правда, не понимал, почему. Он писал мне письма… но вскоре и они перестали приходить. Так мы и разошлись, как в море корабли. Он отправился в долгое путешествие, сначала по Великобритании, затем — по всему миру, а мне после приюта удалось поступить в университет, как и приличествует любой англичанке, и начать самостоятельную жизнь. Когда мы встретились вновь, прошёл уже десяток лет. — Миссис Дэвон провела по шее рукой и дёрнулась, будто от удара. — Он изменился. Сильно изменился. В нём поселилась озлобленность, какая-то одержимость. Эти его книги… с жуткими картинками, странными историями и какими-то ужасными жертвоприношениями… — она покачала головой, сморщившись от одного воспоминания. — Я говорила, что это всё может закончиться плохо, только слишком поздно поняла, что он ни в грош мои слова не ставит. Мы прожили вместе почти год. И я уже не смогла найти в нём того человека, которого знала, но по наивности мне всё казалось, словно в глубине души Магнус остался прежним. — Прежним — это каким? — спросила Лили с невольным недоверием. Она прекрасно понимала её чувства, но услышать, будто Магнус Лестрейндж не был плохим человеком — это было уже слишком. Людям свойственно идеализировать любимых, как свойственно демонизировать тех, кого они ненавидят. Конечно, никто в этом мире не рождается злым, но она никогда не поверит, будто бы тяготы жизни идут в оправдание самым худшим человеческим злодеяниям. — Он не был плохим человеком, если ты об этом, — ответила Агнесс тихо. Так тихо могут звучать только тайные откровения, произнесённые после долгого молчания. — Несмотря на прочие недостатки, он был разумным, сильным, имел чувство собственного достоинства и нередко позволял себе благородство. Но, обезумев, был способен на ужасные вещи… нет, не хочу этого вспоминать, — покачала она головой. В серых глазах Лили будто бы поймала промельк собственных воспоминаний — ей ведь не раз пришлось увидеть Лестрейнджа безумным. — Я была благодарна, когда он оставил меня перед рождением сына. Пусть Джордж так никогда и не узнал про своего отца. — Вы любили его? Слова вырвались прежде, чем она успела их обмыслить, и Лили смутилась своей смелости и последовавшей тишины. Миссис Дэвон снова перевела взгляд на фото. — Я любила того, кем он был, а не того, кем стал… Ты пришла для этого, Лили, ты хотела услышать от меня правду? «Такую правду я не хотела слышать, — подумала та, и, встретившись взглядом с Лестрейнджем, посмотрела на его сына. — Они и вправду сильно похожи». — Я пришла попросить вас позаботиться об этом ребёнке. Пока… пока меня не будет. На протяжении трёх лет мы боролись с ней, многие пострадали, и многие погибли, но так больше не может продолжаться. Сегодня всё решится. Сегодня мы возвращаемся в Хогвартс вместе с Орденом Феникса, а Джезабель наверняка будет ждать нас. Миссис Дэвон округлила рот, её ладонь бессильно коснулась сердца. Она была ошарашена. — Лили?.. Что? Что ты такое говоришь? — Я могу не вернуться. Тогда… — она старательно отвела взгляд, чтобы не видеть ни одного лица, — тогда некому будет позаботиться об этом ребёнке, а я не могу позволить, чтобы он остался один. Я не прошу вас стать его матерью, ведь никто не имеет на такое права, но вы просто… просто заботьтесь о нём какое-то время, ладно? Если что, я оставила письмо, там, у себя в комнате… — чёрные строчки из чернил и слёз расплывались перед её глазами, — чем бы всё ни закончилось, ребёнка заберут, он не останется один. Лили заплетающимися пальцами обшарила сумку и водрузила на стол небольшой мешочек. Миссис Дэвон, немо, как рыба, продолжала взирать на неё. — Здесь есть всё. Одежда… посуда… подгузники, пелёнки, погремушки… его любимый игрушечный слон — он без него не засыпает… — одно за другим она выгружала на стол все детские пожитки, что успели накопиться за пару недель. Лили чувствовала, что готова задохнуться. Невысказанные слова душили сердце, но ей некогда было думать о своих чувствах. — Вы позаботитесь о нём? Если вы не хотите… — Я позабочусь о нём. Можешь не волноваться об этом, я ни за что не оставлю его одного, — сказала Агнесс проникновенно, её глаза с каждой секундой наполнялись слезами. — Мальчик такого не заслуживает — жизнь и так уже отняла у него мать! Агнесс взяла ребёнка на руки. Она была бы для него идеальной матерью, думала Лили, и эта мысль была одной из немногих, в которой она ни на процент не сомневалась. Ведь в этом случае она просто не имела права сделать правильный выбор. — Я не волшебница и не могу знать, что вам всем предстоит. Даже после твоих рассказов мне не хватит смелости представить, что случится с этим миром, когда его охватит безумие. Я знаю лишь, что ты обязательно должна вернуться, слышишь? — Хорошо… хорошо… Спасибо вам. Я знаю, всё будет в порядке. А мне пора идти, меня ждут… — Подожди, Лили! Ты так и не назвала мне его имя. Она остановилась в дверях и поймала на себе пристальный взгляд больших невинных глаз. Лили долго не знала, какого они цвета, но вчера вечером будто бы заметила мутноватые зелёно-голубые проблески — цвет южного моря в нежных солнечных лучах. — Джозеф. Его зовут Джозеф, — сказала она и скрылась, наглухо закрыв за собой дверь. Сириус и Джинни ждали её под дождём за углом соседней улицы, и, как ни странно, при её приближении закончили какой-то свой разговор. Джинни была непроницаема, как всегда, а вот с лица Сириуса не сходила мрачность. О чём… хотя, скорее, о ком… нет, это уже неважно. Лили закрыла глаза, прежде чем взять их за руки, зная, что назад уже не повернуть, как не повернуть время вспять. Следующая точка в этом путешествии станет конечной для одного из них. А там уже — будь что будет. Нет у неё времени вспоминать прошлое, жалеть настоящее и плакать над будущим, которого не будет. Со вчерашнего вечера она не могла смотреть Сириусу в глаза. Она прекрасно знала, что заслуживала любого порицания, а ещё знала то, что, к счастью, услышать его всё равно не доведётся. Они взялись за руки и погрузились во тьму. Из тьмы вылезли, как чудовища, крики, и вой, и звуки неугасимой пальбы над головами, и взрывы, которым, казалось, не было конца. По Хогсмиду вновь сновал запах горелого дерева и раненой плоти. Сириус оттащил Лили и Джинни, покуда они замешкались, подальше, и сам ринулся в гущу схватки. Никто ни за что бы не различил его кожаную куртку посреди таких же чёрных мантий Ордена и серых — лестрейнджовых людей, и тех, что ещё были на ногах, осталось очень мало. За что они сражаются? И за кого? Они не знают, что их хозяин мёртв? Над полем боя прогремел суровый голос: — Вы проиграли! Сдавайтесь! Ваше время кончено! «Они проиграли в ту секунду, когда Лестрейндж умер», — подумала Лили и увидела высокого пожилого человека в обтрёпанной выцветшей одежде. По пышной бороде, спускающейся до самой груди, она узнала брата Альбуса Дамблдора — старика Аберфорта, владеющего трактиром на окраине Хогсмида. Волшебные путы из его палочки окинули сразу двоих людей; Гарри, стоявший в пучине боя, дал приказ, и то же самое проделали с прочими стражниками. Скованных, их сбили в одну кучу посреди площади, где несколько месяцев назад Билл Уизли был убит. — Вы нас не остановите! Мы сражаемся за нашего хозяина и готовы даже умереть за него! — крикнул кто-то из них, пытаясь лягнуть Крессвелла. — Ваш хозяин убит. С сегодняшнего дня вы все в отставке, — подытожил Рон и обернулся к Гарри. — Куда пропала вся его приближённая нечисть, а? Где Честейн? Уроды Кастор? — он сплюнул. — Боулз, Мартинс… У Джинни перекривился рот. — Они сбежали, я видел. В самом начале боя, когда поняли, что дело дрянь, — ответил Люк. Гермиона возмущённо выдохнула и схватила Гарри за плечо. — Это не повод радоваться, они ведь не знают, что Лестрейндж мёртв! Они решат, что он у нас в плену, и обязательно за ним вернутся! — Нам некогда о них думать, Гермиона! Когда Лестрейндж придёт сюда с тысячной армией инферналов, всем уже будет наплевать на какую-то жалкую горстку тёмных колдунов! Раздался хлопок трансгрессии — Альбус и Мэделайн, сами не свои, бросились к остальным, не выпуская рук друг друга. — Они идут. Лестрейндж и её войско, — просипел он, задыхаясь. Метлы выскользнули из их пальцев. — Она ведёт их через горы и леса прямиком сюда. Они уничтожают всё на своём пути. Мы — последняя сила, что отделяет их от истребления всего человечества. Кто-то из кузин Лили, сжавшихся рядом — Доминик, Молли, Роксана или Люси — издал тихий всхлип. — Сколько у нас есть времени? — Несколько часов. Мы пролетали над Даффтауном, когда увидели их. Их сотни и тысячи. Лили ощутила жар в груди, похожий на адское пламя, и зажмурилась на несколько секунд в надежде, что всё это окажется глупым сном. Тогда и вся её жизнь — глупый сон, фантазия, что приходит сумасшедшему в потоке общего бреда. Инферналы движутся на Хогвартс под командованием Джезабель Лестрейндж. Несколько часов отделяют всех живых здесь от порога верной смерти. Страшно представить, но никто из присутствующих уже и не помнил, когда было по-другому. Всё время сражения, всё время жертва на пути к общему благоденствию. Тут секундный поток мыслей остановился, стоило ей увидеть жителей Хогсмида — как они высовывались из домов, настороженно открывая двери и распахивая окна. Они, несомненно, ждали, когда же этот кошмар закончится. Гарри прошёл по ним взглядом, и подался вперёд, его голос разлетелся надо всеми окрестностями, чтобы все — от жителей деревни до лесных лукотрусов — его услышали. — Вы прекрасно знаете, кто я! Я — Гарри Поттер. Многие из вас знают меня из заголовков газет как Избранного и как Мальчика-Который-Выжил. Последние несколько лет волшебный мир балансирует на грани смерти, и все мы знаем, по какой причине. Мы удерживали защиту как могли, охраняя людей. Многие воины… смелые воины пали в бою ради своего предназначения. Они достойны всяческих почестей, и если вы пойдёте с нами, вы сумеете доказать, что их жертва не была напрасной! В наставшей тишине жители замерли, забегали глазами — они выглядели так, словно их пытаются сбросить в жерло вулкана, в своих попытках спрятаться, отступить назад. Лили вспомнила слова, сказанные человеком, что не так давно умер на её глазах: они проскользнули и спрятались в её сознании, словно змеи. «За них отдавали жизни сотни и тысячи раз, и ни в одном из них не найдётся смелости, чтобы отплатить взамен тем же. Говорят, за молодыми стоит будущее мира… Подумай, что же мы такого сотворили, что нашему будущему суждено стать столь гнилым? И разве моё возмездие не будет закономерным вершением справедливости?» До чего же злостная шутка — её заклятый враг и душегуб оказался в разы благороднее тех самых невинных, которых все так рвались защищать. Орден стоял в молчании. Жители Хогсмида прятали взгляды. За эти секунды не было произнесено ни звука. — Гарри, — позвал Сириус негромко. — Они за нами не пойдут. — Тогда пусть умирают, — ответила Лили. Гарри оглянулся на неё. — Мы умрём, если пойдём с вами, — ответил кто-то. — Каминная сеть заблокирована. Волшебные палочки у нас отобрали, и трансгрессировать отсюда мы не сможем. Зато сбежать нам никто не запретит. Ваши люди сами виноваты, что пошли сражаться. Мы не настолько глупы и не станем жертвовать своими жизнями, ведь дороже них у нас всё равно ничего нет. По толпе волшебников прокатился единый возглас. Кто-то из Ордена так разъярился, что пустил в воздух сноп яростных искр. Вместе с искрами, вонзившимися в небо, в сердце Лили вонзилась такая безумная злость, что она бросилась вперёд с явной целью сказать всем этим проклятым трусам, что всё это время о них думала. Но Альбус — подумать только, Альбус! — опередил её, выскочив посреди площади прямо перед лицом толпы. — У вас нет ничего дороже жизни? Да ваши жизни не стоят ни гроша! — вознегодовал он, с каждой секундой всё больше багровея. Лили никогда не видела, чтобы его лицо было таким яростным и волевым. — Множество людей, сражаясь за вас, умирали, а вам даже не хватает совести для того, чтобы по достоинству это оценить! Что говорить обо всех остальных — у вас нет смелости сразиться даже ради самих себя, и вы прикрываете свою трусость ложным благоразумием! Никто больше не станет биться ради вас. Я лично — точно не стану! Моя семья для меня важнее кучки жалких трусов! Мы все пойдём на это сражением с полнейшим осознанием, что эта ночь может стать для нас последней, потому что все мы готовы умереть даже ради малейшего шанса одержать победу над злом! От толпы жителей Хогсмида отделились несколько мужчин и женщин, и они сказали ему: — Мы пойдём с вами. Мы будем защищать школу до последнего. — Мы тоже! — Следом за ними показалась ещё дюжина человек в полной готовности. — Лучше умереть сегодня, чем всю жизнь прожить с позором! Альбус замер, поражённый воспроизведённым его речью эффектом. Он явно не рассчитывал, что его услышат. Мэделайн с восхищением обняла его, и даже на лице Джинни проступило подобие улыбки. Все прочие волшебники, кто не согласен был воевать, отступились в кучу и побрели в сторону Запретного леса — Лили была уверена, что они умрут задолго до наступления полуночи. — Нужно спешить в замок. У нас достаточно времени для укрепления защитного барьера и эвакуации учеников. Семикурсники, скорее всего, захотят защищать школу вместе с нами… и мы не можем им этого запретить, Гермиона, они совершеннолетние, — сказал Гарри на её испуганный взгляд. — Аберфорт, с тайным ходом в твоём трактире всё в порядке? — Каким ещё тайным ходом? — не понял Люк, но никто ему не ответил. — Конечно, а что с ним станется, — проворчал трактирщик и махнул рукой. — Идёмте уже. Ночка будет долгой, хватит нам переводить зря время. Существование тайного хода подтвердилось. В трактире мистера Дамблдора, за портретом красивой черноволосой девочки лет пятнадцати, был проход в стену. Путешествие по нему заняло добрых полчаса: сырые и душные подземелья Хогсмида сменились тайными каменными туннелями Хогвартса. Вскоре, когда сотне человек, что по ним продвигались, уже перестало хватать воздуха, впереди под светилами палочек обнаружилась дверь, которая вела в… — Выручай-комната? — не поверил Альбус, когда одним из первых вышел вперёд вместе с сестрой. Свет облепил их со всех сторон. Сотни девушек и молодых людей от одиннадцати до восемнадцати лет воззрились на их лица. Все повыскакивали с мест, по привычке зажав палочки наготове, Однако, поняв, кто перед ними, студенты мигом пришли в себя. Хьюго и Мэйси первыми к ним рванули, а за ними и все прочие. Лили не успела сообразить, как оказалась в плену множества объятий и дружных выкриков. — Это правда, что вы разгромили Министерство Магии? Правда, что вы захватили Азкабан? — лезло отовсюду в уши. — А Отдел тайн тоже вы ограбили?! Лана вопила что-то несвязное, обнимая её. Дик растолкал всех семикурсников, чтобы протиснуться вперёд и выпустить приветственный салют прямо перед её носом. — Ну, спасибо, что не выпустил на меня страуса, — проворчала она, протирая от сажи нос. И на этом время долгожданных воссоединений лишь началось. Гермиона оттолкнула всех на своём пути и обняла сына так порывисто, что тот едва не задохнулся от силы её материнской любви, и Рон рванул вперёд только для того, чтобы заключить в объятия их обоих. Сёстры Крам нашли друг друга в толпе. Джинни кинулась на шею старшему сыну: Джеймс, здорово сбавивший в весе, обнял её с совершенно смущённой улыбкой и даже покраснел под взглядом Гарри, которого уже давно превосходил в росте на полголовы. — Ты как, в порядке? — только Альбуса и Лили не хватало до полного воссоединения семейства Поттер. Джеймс хмыкнул, запустив пятерню в лохматые волосы. За его спиной робко показалась и Дарина. — Лучше всех. Два месяца в плену лучше всех спортивных диет. Ещё немного, и я исполню мечту детства и стану балериной. — Почему вы не в подземельях? Нам говорили, что Лестрейндж заточил вас в тюрьму! — А он и заточил. И какое-то время мы, как хорошие мальчики и девочки, и впрямь там просидели, — ответил Блумс. Лили едва узнала его лицо, заросшее угрюмой месячной щетиной. Марион рядом с ним скривила губы: на её лице как будто бы стало больше морщин. — А потом нам надоело коротать досуг столь оригинальным способом, и Армия Хогвартса как нельзя кстати пришла на помощь… — Когда вы ушли, Лестрейндж как с цепи сорвался. Мы думали, они с Честейном от нас всех и мокрого места не оставят, — признал Хьюго, незаметно пытаясь отодвинуться от матери. — Но наше терпение лопнуло, когда эти его шестёрки, Боулз и братья-итальянцы, пытались заставить нас мучить первокурсников, ну, вы и так знаете, что для них лучше круциатуса метода воспитания нет… В общем, мы сговорились со всеми факультетами и ночью сбежали из-под надзора стражи. Спрятались здесь, конечно. — Выручай-комната помогает только тогда, когда она действительно нужна, — вздохнула Гермиона. Лили никогда не слышала такого восхищения в голосе тёти: даже Розе со всеми её академическими успехами и школьными достижениями за всю жизнь так и не удалось его вызвать. Хьюго окинул свою Армию деловитым взглядом. — Вот видишь, мам. А ты думала, мы здесь дурью маемся! Лили увидела, как замер её отец, увидев Терезу — и как замерла она, забыв отвести от него взгляд. — У нас совсем мало времени, — сказал Гарри глухо. — От стражи ничего не осталось, замок полностью свободен, но… — Как? — Алекс и Артур вытаращились на него, а затем на друг друга. По комнате прокатился вздох изумления. — А Лестрейндж?! — хором закричали ребята. — Лестрейндж убит. И у нас нет времени рассказывать, кем и когда! Скоро Хогвартс будет атакован его сестрой, и это единственная угроза, о которой нам следует думать! — Первым делом необходимо укрепить барьер, охраняющий школу, — сказала Гермиона. Она и ещё три десятка волшебников, включая Рона, Джинни и старших Уизли, пошли следом за ней. Выручай-комната выпустила их. — Мы должны связаться со всеми знакомыми волшебниками, — сказал Виктор Крам. — Многие из моих друзей согласятся сражаться. — Сообщите им про проход в Хогсмиде, Аберфорт всех встретит, — кивнул Гарри. — Мы уже направили письма всем, кому могли. Предупредите своих, что битва начнётся ближе к полуночи. Последнее и самое важное… — Эвакуировать детей, — мрачно сказал Блумс, смерив всю малолетнюю шоблу неодобрительным взглядом. — Здесь у большинства нос не дорос, и нечего тут плести, что вы хотите сражаться. — Никто не имеет права нами командовать, мы — совершеннолетние, — отозвался Алекс Мэтьюсс. Мэйси выступила вперёд. — Мы отправим по домам всех, кто младше семнадцати. Остальных, если они захотят сражаться, никто всё равно не в силах удержать. Мы с Хьюго проведём к камину гриффиндорцев… — Мы с Кэндис займёмся когтевранцами, — вставил Мэтьюсс. Корнер слабо кивнула. — Я и Блумс разберёмся с пуффендуйцами, — сказала Марион. — Никогда не думал, что скажу эту фразу, но в таком случае Слизерин остаётся под мою ответственность. — Сириус пожал плечами и задумался. Поймав взгляд Лили, он сказал: — Я найду тебя, обещаю. Слизерин! Всем собраться в строй! Вперёд в подземелья! Воцарились гомон и беготня. Дети, следуя рваной шеренгой за своими предводителями, исчезли, оставив распахнутыми двери, и Выручай-комната опустела. Гарри протёр переносицу и сказал: — Нам следует вести постоянное наблюдение за территорией. Альбус, Джеймс, ступайте в северную башню, из неё лучше всего виден Запретный лес. Лили, ты с друзьями останься в башне Гриффиндора — она одна из самых высоких в замке. Когда заметите Лестрейндж, сразу же пускайте в воздух заряд салюта, так, чтобы все в замке его увидели. Если кто-то будет меня искать, я несу караул на Астрономической башне. Тереза бросилась за ним. — Гарри, стой! Он удивлённо обернулся, не ожидая, что в следующее мгновенье Тереза его поцелует. Лили, Джеймс и Альбус застыли в дружном ступоре. Прошло много секунд мрачного молчания, прежде чем Гарри и Тереза оторвались друг от друга, словно только что вспомнили о существовании других людей. Она была всклокоченная и красная до кончиков ушей, а он забыл снять руку с её талии. — Я подумала, если не сегодня, то уже никогда, — прошептала Тереза. — Ты была права. На его губах расцвела усмешка, но Лили, внимательно за ним наблюдавшая, отметила в его глазах небывалые чувства. На свою жену с такой нежностью он, возможно, никогда не смотрел. Джеймс возбуждённо упёр руки в боки. Было удивительно, как его глаза не выкатились из орбит. — Не понял. А что здесь происхо… — Ой, лучше заткнись, — посоветовал Альбус и потащил незадачливого братца из комнаты вон. Лили, в свою очередь, поспешила в гостиную Гриффиндора . В замке всё перевернулось вверх дном. Даже портреты — и те ходуном ходили. Хогвартс буквально заволокла, как тёмная мантия дементора, тревога и паника. В какой-то момент ей подумалось, словно она попала в другую реальность: эти чёрные пятна в глазах, будто дырки в незаконченном паззле ужасной реальности, эти нескончаемые голоса, топот ног, что барабанной дробью расшибал голову… Когда она пробралась сквозь нескончаемые толпы незнакомых волшебников, сквозь оклики однокурсников, что сновали по лестницам в поисках друзей, когда, не зная пароля, уговорила Полную даму пропустить её, гостиная уже была почти пуста. Хьюго, Мэйси, Дик и Лана вместе с ней поднялись на верх башни по примостившейся сбоку от гостиной витиеватой лестнице, и прошло достаточно минут, прежде чем один из них решил сказать. — Раньше мы не замечали, как здесь красиво. — Мы вообще много чего не замечали. Как и полагает всем подросткам, — сказала Лили. — Многие вещи не замечаешь, пока они не становятся действительно важными. — Да, но почему сейчас? — Потому, что этот закат может стать последним для всех нас. Последние лучики солнца скрадывало ночью. Красное зарево, резавшее глаза, постепенно смыкалось перед силой подступающей тьмы, что этой ночью поглотит их всех. — Ни за что! С нами такого никогда не случится! Мы должны дать обещание продержаться эту ночь и дожить до утра. Чем бы всё ни закончилось, после всех этих лет мы хотя бы должны увидеть, как заканчивается война. Просто пообещаем друг другу, ладно? — сказал Хьюго. Секунды держалась тишина, а затем птицы, взвившиеся в воздух в погоне за последними лучами заката, унесли в небеса их клятвы и обещания. Лили смотрела перед собой. Джордж ушёл из этого мира у неё на глазах, следом за ним ушла и Белль Феррер, и Минерва МакГонагалл, Кингсли Бруствер, Билл. Где бы они сейчас ни были, обещание Лили унеслось следом за ними, чтобы никогда не вернуться в этот мир. Но их призраки будут следовать за ней по пятам до тех пор, пока Лили не подчинится воле судьбы и не исполнит своё предназначение. Сейчас она не знала, сможет ли сберечь остатки достоинства напоследок, но была абсолютно уверена, что собрать в кулак остатки мужества и духа у неё воли хватит. Пусть Джезабель и дальше ищет своей победы, но здесь, в Хогвартсе, она найдёт только свою погибель. Первая ночь июня наступила скоро, едва солнце успело отняться от горизонта. А вместе с тьмой наступило и время страха, что явился к ним под тенью Запретного леса и заставил содрогнуться землю. Лес заволокло туманом, и даже проступившая в небе луна была не в силах пролить на него свой свет. То, что приближалось к ним изо мглы, несло только холод и смерть. Лили увидела их меж деревьев — войско мертвецов, заполонившее пространство необъятного леса от края до края, оно ступало вперёд без страха и промедления, будто неутомимая стихия, будто смерч, сулящий уничтожить всё на своём пути. В мире не осталось ни кромки покоя, где они могли бы укрыться, ни капли света и добра — всё это ушло, растворилось в погасших лучах солнца. В нынешней ночи царствуют монстры, а Джезабель Лестрейндж ступает в их главе. В воздух дружно взметнулись пять салютов. В ту же секунду Лестрейндж вознесла руки над головой, и высь чёрных небес обагрилась кровью: защитный барьер был уничтожен. Школьные врата распахнулись, пропуская в замок смерть.