Восстать из пепла

Толпа учеников, собравшихся посетить Хогсмид, все никак не редеет. Филч, этот педантичный склеротик, высматривает в толпе нарушителей спокойствия в его ранимой и истеричной душе. Дело в том, что накануне кто-то напоил его драгоценную кошку, которую пора сдать в музей древностей в качестве экспоната, валерьянкой. За полдня смеха, преподнесенных нам этой новостью, мы расплачиваемся сполна. - Белби! Поправь шапку, неряха! – орал Филч, словно надевать шапку задом наперед было преступлением. - Моя шапка сидит так, как ей положено! – возмутился блондин-шестикурсник. - Она сидит задом наперед! - А у меня, может, стиль такой: вещи задом наперед носить? - Мне без разницы, какой у тебя стиль! Пока ты не будешь носить ее так, как положено, я ни одного из вас в Хогсмид не пущу! – Не успел выйти на улицу, как всякие сомнительные личности пытаются навязать мне свое мнение, - проворчал Белби. – Как хочу, так и ношу. - Снимай, кому говорят, - крупный семикурсник-пуффендуец стащил шапку с принципиального Белби и нахлобучил ее на голову стоявшей рядом девочки – эмблемой вперед, как и положено. Филч принялся орать на семикурсника, и мы всей толпой поспешили смыться. Золотистое солнце пробивалось сквозь бездну серых и угрюмых облаков. Трава, иссушенная непогодой и ветрами, была желтой, будто бы уже превратилась в солому. Сильный ветер нещадно и порывисто бил нас, заставляя прикрывать лицо руками, плотнее запахиваться в куртки и каждые несколько секунд поправлять шарфы. - Хорошая погода, ничего не скажешь, - проворчала Уитни, шмыгая носом. Она только позавчера пила лекарство, моментально отогнавшее кашель и головную боль. Чувствую, на этом история «Приключения Уитни Аллендор в компании простуды» не закончится. - У природы нет плохой погоды, - сказала Дарина. - А у нас есть, - говорю я. Уж она-то точно не заболеет. У нее отменный иммунитет. У меня тоже, однако, если честно, это не мешает мне иногда пропускать занятия, говоря в оправдание, что плохо себя чувствовала «из-за болезни». Разноцветные листья кружатся повсюду, как светящиеся искры. Если бы не убойной силы ветер, мы бы собрали с земли кучи этих листьев и швыряли кругом, смеясь и подкалывая друг друга. Наверное, виноват не только ветер. Мне не хочется веселиться. Резвиться, хохотать над чем-то как раньше. Стоило сказать что-то смешное, рассмеяться или искренне порадоваться, у меня появлялось чувство, будто сердце сжимается донельзя, как если бы ему не нравилось, что я испытываю беззаботность и восторг. Я должна была ходить мрачная, угрюмая и неприветливая, потому что иное поведение не приветствовалось, отторгалось частью меня самой. Может, глупо, но именно этой части подчинялась. Я знаю, были другие: те, которые тянули меня к моим друзьям, к компании, не позволяя мне сходить с ума. Я думаю, моим друзьям со мной трудно. Конечно, я и до этого не была ангелом. Я им вообще никогда не была. Но все лучше, чем нынешняя я, которая сторонится всех и вся, поддается унынию и с каждым новым днем чувствует все большую безысходность своего положения. Я вялая, безучастная, молчаливая – ходячий мертвяк, честное слово. По крайней мере, теперь Уитни, Дарина и Хьюго знают, что оказало на меня отрицательное влияние. - Идем в «Три метлы»? – предложила Аллендор, когда мы поравнялись с баром. Я сморщилась, представив свое угрюмое лицо, и зная, что этим только испорчу подругам весь поход в Хогсмид. Нужно устроить им выходной. - Вы идите, - говорю я, - у меня еще есть дело. - Да? – Дарина искренне удивлена. Ну, еще бы, какие у меня могут быть дела? Разве что заскочить в «Зонко», посмотреть на новинки, и прикупить в «Сладком королевстве» подарок бабушке на День рождения. - Мы можем пойти с тобой. - Нет-нет, идите. Я скоро к вам присоединюсь. Конечно, я не скоро к ним присоединюсь. Врать из-за нескольких минут просто не стоило. Часа на два я избавилась от их общества, точнее, избавила их от своего общества. Они вроде бы ничего не заподозрили. Обычно, если они одновременно приходят к умозаключениям, они переглядываются, а сейчас они этого не сделали: просто помахали и вошли в бар. Бреду куда глаза глядят, чувствуя удивленные и любопытные взгляды, обращенные на мою скромную персону. Понять не могу, у меня на лбу что-то написано? Ненавижу, когда на меня вот так бесстыдно пялятся. Будь я сейчас рассерженна – зашугала бы всех заклятиями, но этим идиотам невероятно везет: в моем сегодняшнем настроении я просто буду всех мысленно проклинать. Сажусь на скамейку у какого-то маленького магазинчика и наблюдаю за своими однокашниками со стороны. Прочли ли они вчерашнюю заметку? Что-то я не вижу испуганных лиц, не слышу перешептываний. Да у этих людей рядовой матч по квиддичу вызывает больше эмоций, чем убийство, совершенное в их собственной школе. В «Сладком королевстве» витает теплый аромат карамели. Эх, жаль нельзя провести тут оставшиеся два часа! На первом курсе я думала, что когда вырасту, обязательно выкуплю весь-весь-весь товар, какой только здесь имеется: воздушные шарики мороженого – шоколадного, клубничного, ванильного-, мармеладки-пищалки, шоколадные лягушки, лимонное желе в форме снитчей, квоффлов, метел и других спортивных принадлежностей, пирожные с патокой, шоколадные торты размером с кресло, и многое другое. А что, будет здорово, если лет через двадцать я заявлюсь сюда и вправду куплю все, о чем мечтала. Я покупаю пачку мармеладок-пищалок, два куска торта с нежнейшим вишневым кремом, шарик клубничного мороженого (надеюсь, не растает) и несколько пачек тыквенного печенья. Нет, это немного! Чувствую, не удержусь и съем все это еще до завтрашнего вечера. Чем же теперь заняться? Я была у мадам Писсаро, купила несколько перьев и чернила, хотя этого у меня и так достаточно. Не зная, куда деться, я стою посреди улицы и осматриваюсь. Компания неподалеку от меня хохочет. Пьяные, это наверняка. Речь бессвязная, реакции заторможены (взять хотя бы вон того парня в серой мантии, который грохнулся на землю и понял это секунд через пятнадцать), в руках – полупустые бутылки виски. Всего в компании шестеро человек, пятеро из них – мужчины. Чистоплотностью и бережливостью, судя по грязным и местами порванным мантиям, не отличаются. Кажется, свой внешний вид их вообще не волнует. - Эй, деточка, - окликнул меня мужчина в поношенной серой мантии, небритый и с сальными блондинистыми патлами. – Не хочешь в бар со мной сходить? Посидим, выпьем… Это произошло настолько неожиданно, что я поначалу теряюсь и не знаю, куда его послать. - Без меня обойдетесь! - наконец кричу в ответ я. Стоп. Он назвал меня «деточкой»?! Эта нетрезвая ошибка эволюции позвала меня в бар выпить, видя, что я несовершеннолетняя школьница? Да как он… - Кажется, Элфи, - громко обратился к нему его дружок, - мы недостойны ее общества. И плюхнулся на землю. Я не говорю ни слова, потому что понимаю: этот паренек уловил главную мысль. До Главной улицы я добралась без приключений. Вокруг туда-сюда сновали стайки школьников: от возбужденных разнообразием товара в магазинах третьекурсников, до привыкших к Хогсмиду семикурсников, которые, кажется, уже столько всего повидали, что их уже ничем не удивить. С тех пор, как мы с девчонками разошлись, прошло около часа. Безумно хочется наконец-таки отведать сливочного пива, но его подают только в «Трех метлах». Конечно, есть еще заведение «Кабанья голова», в нем можно было бы посидеть какое-то время, но я там никогда не была. Судя по названию, местечко не очень гостеприимное. Вхожу в «Три метлы» и быстро оглядываюсь. Вон Дарина и Уитни, за столиком, что стоит прямо в центре. Что за невезение! Сиди они, допустим, у окна, я бы уселась как можно дальше от них – за любой столик у стены, что диаметрально противоположно окну. Но у них в центре самая удобная позиция для наблюдения: всех видно, всех слышно, никто не скроется от их грозного ока. Кстати, мои подруги не одни, а в компании: у Дарины полно друзей, мечтающих об отношениях с ней, и они практически постоянно бегают за ней, подобно стае преданных псов. Думаю, Уитни неуютно с ними. Нахожу свободный столик у окна и пробираюсь к нему так незаметно, как позволяет мне моя синяя куртка. Стоп! Волосы у меня длиннее, чем у большинства девчонок, и по ним меня сзади можно узнать без труда. Хватаю свою копну, запихиваю за ворот куртки и надеваю капюшон, чтобы уж наверняка не выдать своего присутствия. Операция завершена! Я плюхаюсь за заветный стол и на всякий случай оглядываюсь: не заметили ли? Продолжают болтать, как ни в чем не бывало, значит, операция прошла успешно. Пора бы и подкрепиться. Не успела я порадоваться своему триумфу, как над ухом раздается знакомый насмешливый голос: - Может, расскажешь мне, почему со стороны ты смахиваешь на шпиона? Я медленно оборачиваюсь, успевая только проклясть себя за невезение и собственную глупость. Передо мной стоит высокий мужчина в черной кожаной куртке, неуместной при такой погоде, и со шлемом в руках. В его глазах поблескивают задорные огоньки, какие мне доводилось видеть необычайно редко. Несмотря на то, что он выглядел окрепшим и, кажется, окончательно утерял болезненный цвет лица, бывший теперь чуть смуглым, я узнала его. - О, привет, - говорю я будничным тоном, словно в его присутствии здесь нет ничего удивительного. Не хочу выглядеть перед ним растерянной. Не хочу показывать ему свои истинные чувства, особенно после того, что я написала ему в первом письме. Слишком уж я разоткровенничалась. - Привет, - говорит Сириус, усаживаясь прямо напротив меня и положив шлем на соседний стул. Если честно, я чувствую себя немного неловко. - Как жизнь? – спрашивает. - Нормально. Я всегда говорю так, потому что не хочу жаловаться. - А у тебя? - Тоже ничего. Вижу: дела у него получше должны быть, чем мое «нормально». Лицо его помолодело лет на десять, из голоса исчезла хрипотца, какая бывает либо у стариков, либо у заядлых курильщиков. Я выжидаю. Чего? Точно не знаю. Но что-то весьма неприятное должно произойти обязательно: он нагрубит или усмехнется надо мной, неудачно пошутит, и этим дело не закончится, потому что я всегда обороняюсь от ударов и нападаю в ответ. Знаем – проходили. - Так что же ты тут делала? – поинтересовался он. Что это с ним такое? Совсем не похоже, что он собирается портить мне настроение. Улыбается. Хотя в тот раз, когда он обсмеял мою независимость, злорадства на его лице тоже видно не было. - У меня тайная операция, - отвечаю я невозмутимо, ожидая в любой момент услышать от него то, из-за чего мне захочется его убить. Блэк смеется: - И, судя по всему, невольные участники этой тайной операции сидят вон за тем столом, не так ли? Показывает прямо на тот стол, за которым сидят Уитни и Дарина с ее свихнувшимися на любви преследователями. Нужно было меньше оглядываться! - Это было так заметно? - Мне – да. Кто они? - Да так. Ну не стану же я рассказывать ему! Думаю, для него это не имеет значения, и спросил он просто чтобы поддержать беседу. Ох, ну неужели никто в этом мире не может следовать собственным порывам: спрашивать, как дела, потому что действительно хочешь узнать, а не из-за банальной вежливости, или, например, здороваться с людьми не потому, что того требуют общепринятые нормы, а потому, что хочешь здороваться и, значит, будешь это делать. Он скользнул по мне изучающим взглядом. Улыбка и всякая веселость исчезли с его лица, уступив место надменному равнодушию, моментально выразившемуся и во взгляде свысока, и в поджатых губах. Странно, но, несмотря на все это, он напомнил мне маленького обиженного ребенка, которому не дали конфету. - Тебе все равно неинтересно, - вырывается у меня, хотя его выражение лица говорит об обратном. - Обычно, если люди спрашивают тебя о чем-то, то это значит, что они хотят знать ответ, - отзывается он насмешливо. - Далеко не всегда, - не соглашаюсь я. – Я думала, ты задал вопрос тупо из вежливости. - Ты неправильно думала. Вот сейчас-то мы это и проверим. - Это радует. Видишь, там две девчонки? Это Дарина и Уитни, мои подруги. Я прячусь от них. - От них ли? – усмехается Блэк. – Не от тех мальчишек, что сидят рядом с ними и любезничают? - Что? – я оторопела. – С чего бы мне от них прятаться? - Ну как же, они твои навязчивые поклонники и жаждут твоего внимания к их скромным персонам. - Ну конечно, - ухмыляюсь я. – Они поклонники Дарины. Всюду за ней ходят, ни минуты из-за них спокойной нет. Он быстрым и, кажется, оценивающим взглядом посмотрел на Дарину, и у меня мелькнула мысль, что он сейчас скажет, каким глупым было его предположение насчет того, что поклонники бегают за мной, а не за ней. - Так, значит, у тебя поклонников нет? – он спросил это таким серьезным тоном, что высказанное им вдруг показалось мне чем-то постыдным. - Не-а. Видишь ли, я не в их вкусе. Всем нравятся обаятельные и дружелюбные девушки, которые никогда ни с кем не ссорятся. Как бы трудно это ни было, - я притворно вздыхаю, - но я переживу то, что мне не докучает кучка влюбленных идиотов. Я услышала в своих словах вызов. Да, у меня в жизни не было ни одного поклонника, и плевать я на это хотела. Я не собираюсь любезничать со всеми подряд и брататься с мерзкими отморозками, вроде Долгопупса, лишь бы пользоваться популярностью в школе. Я остаюсь собой и горжусь этим. В этот момент за стол к Дарине и Уитни подсел Долгопупс, и у меня в голове моментально зародилась поговорка: вспомнишь навоз – и вот его ветер принес. Дарина, в отличие от меня и Уитни, поддерживает с Долгопупсом хорошие отношения. Не представляю, как это возможно – они же совершенно разные люди! Мне противно от того, что такое ничтожество посмело общаться с моей подругой, но я ничего не могу с этим поделать, а сама Дарина не хочет прекращать с ним дружеские отношения. - А что, если докучать тебе будет не кучка идиотов? – вдруг спросил Сириус. Огонек в его глазах начал поблескивать еще сильнее. - В каком смысле? Я не могу объяснить, что в этот раз значит его насмешливое выражение. Да я и подумать об этом как следует не успеваю. Сириус щелкает пальцами и громко, заглушая все разговоры в баре, обращается к мадам Розмерте – хозяйке «Трех метел»: - Розмерта, не соблаговолите ли вы угостить меня и мою спутницу сливочным пивом? Тогда все посетители оборачиваются в нашу сторону. Наверное, им интересно, кому хватило наглости так громко обратиться к хозяйке бара, или же они просто неосознанно среагировали. Я ловлю на себе удивленный взгляд Дарины и недовольный Уитни. Кажется, мне предстоит с ними объясниться. Черт! Сириус, торжественного выражения которого они видеть не могут, наклоняется ко мне через стол и шепчет: - Прими мои поздравления. Сегодня у тебя главная роль. Только я хочу спросить, что он имеет в виду, как он поднимает палец вверх, призывая меня к молчанию. - От тебя почти ничего не требуется. Просто подыгрывай мне и попытайся придать себе вид по уши влюбленной девицы. – Пока я недоумеваю по поводу сказанных ими слов, Розмерта ставит перед нами поднос с двумя кружками чудесно пахнущего сливочного пива. Мы благодарим ее, и Сириус обращается ко мне почти так же громко, как и к Розмерте сначала: - Как поживаешь, Солнышко? Первая мысль, посетившая мою голову: он не в себе. Я от неожиданности чуть дар речи не потеряла. Он назвал меня… Солнышком? Еще раз. Сириус Блэк назвал меня Солнышком. Меня. Человека, который один раз заехал ему по лицу, грубо говоря, назвал нытиком, и еще чаще неумышленно доводил его чуть ли не до гнева. Если бы он не смотрел на меня, я бы подумала, что он обращается к кому-то еще. И опять на нас все пялятся. С лица Дарины все не сходило выражение крайнего удивления, словно она видела танцующего в балетной пачке гоблина. Ее дружки смотрели на меня так, будто видели в первый раз, хотя, может, и вправду в первый, ведь эти болваны помимо Дарины никого и никогда не замечали... А за открытый в изумлении рот Долгопупса я готова была доплатить: быть может, прямо сейчас туда залетит муха, но, наверное, даже это не заставит его отойти от шока. А вот Уитни – невероятно! – ухмылялась так, как будто ей рассказали особенно интересную сплетню. Ой! Чуть не забыла о Блэке. - Ты… эм-м… нормально себя чувствуешь? – спрашиваю я мягким тоном, с каким обычно доктора обращаются к тяжело больным. - Я чувствую себя отлично. Но ты, если сомневаешься, можешь проверить. – Сириус хватает меня за руку и прикладывает мою ладонь к своему лбу. – Что скажешь? - Температуры нет, значит, ты здоров, однако твое поведение говорит об обратном. На нас до сих пор все пялятся. Они что, в кино пришли? Или смотрят свой любимый сериал? - Наверное, это оттого, что в твоем присутствии я перестаю себя контролировать. Знаешь, Солнышко, иногда ты просто сводишь меня с ума. И да, что-то ты меня удивляешь. Мы с тобой столько времени не виделись, я безумно соскучился по тебе, но, видно, даже не заслужил твоего поцелуя. Я громко смеюсь. Надо же, какую глупость выдумал. Однако ему не помешает немного сбавить тормоза – шутки шутками, но в какой-то момент они могут перейти все дозволенные границы. - Все слышали? – доносится до меня шепот ненавистного Долгопупса. – Пацан реально морит! Да я бы скорее окунулся в унитаз, чем поцеловался с Поттер! Фу-у-у! Он изобразил рвотный порыв. Я не успеваю не то что придумать что-нибудь колкое, а просто разозлиться, как вдруг Сириус резко поднимается со стула и поворачивается в сторону этого тощего хмыря. - Кто это сказал? – громко спрашивает он, разглядывая всех собравшихся. – Я спрашиваю, у какой кучки дерьма вдруг появились голосовые связки и лишние внутренние органы, чтобы пищать что-то насчет Лили Поттер? Как ни странно, все молчат. И Дарина, прекрасно слышавшая, что это сказал ее дружок, и Уитни, которая на уроках выскакивает без поднятой руки, потому что ей не терпится ответить. Долгопупс так испугался, что попытался слиться со стулом. От Сириуса это не укрылось: он подошел к нему, с легкостью поднял за шкирку, так и удерживая в одной руке, произнес: - Какой неожиданный поворот событий. Взгляните на него! – Он потряс Фрэнка, чьи маленькие трусливые глазенки постепенно наполнялись ужасом. – Или на нее? Эй, существо, ты какого пола? Для мужчины слишком трусливый, для женщины… Пожалуй, да, я бы мог назвать тебя женщиной, но я не хочу оскорблять женское население тем, что дохляк, не омраченный наличием мозга, принадлежит к их числу. Будем звать тебя Бесполезной Навозной Кучей, сойдет? Он обращался к толпе. Да, к людям, которые беспрестанно наблюдали за ним. Никто не грозил ему, что пожалуется преподавателям, никто не пытался спасти Долгопупса из передряги. И Сириус видел это. - Слушай сюда, безмозглая орясина, - он с отвращением свалил Долгопупса на пол, отряхнул руки, словно бы от липкой грязи, и посмотрел ему прямо в глаза: - Если ты еще хоть раз вякнешь о ней что-то, или просто приблизишься к ней, не удивляйся, когда в один прекрасный день не обнаружишь на своих плечах головы. Уяснил? Лицо Долгопупса, и без того не отличавшееся красотой, исказилось гримасой ненависти и страха. Он поднялся с пола, и, избегая взгляда Сириуса, пробормотал в пол: - Да. - Простите, - из-за стола робко поднялась маленькая девочка, скорее всего, первокурсница, и неуверенно подошла к Сириусу, - а вы не могли бы еще раз его поднять? Я хочу это сфотографировать, прислать маме, чтобы она знала, что у нас в школе так наказывают за плохое поведение. Кое-кто рассмеялся. - С удовольствием, - сказал Сириус. Долгопупс метнулся к двери, но тот перехватил его на полпути и вновь поднял. Девочка достала фотоаппарат и принялась фотографировать. Я улыбалась. Мой гнев испарился, уступив место веселью. И гордости. Не за себя, за Сириуса. Он вел себя как настоящий мужчина: о таких я лишь в книгах читала, но в жизни, увы, встречала реже, чем в романах и повестях. Странно, не правда ли? Очень неожиданно проявил себя человек, в котором с самого начала были заметны такие сильные недостатки, как эгоизм, высокомерие и надменность. Неужели все это может существовать вкупе с мужеством и благородством? Когда «фотосессия» завершилась всеобщим хихиканьем и свистом, Долгопупс, оклейменный позором , с невероятной для человека скоростью покинул бар. Дарина ушла вслед за ним, даже не посмотрев на меня. Сириус уселся на свое место, и на его лице я не отметила ни малейшего намека на самодовольство: очевидно, он был не из тех выскочек, которые, совершив достойное дело (а то, как он приструнил Долгопупса, я именно таким делом и считаю) бегут трещать об этом на каждом углу и при этом широко улыбаются, дескать, гляньте, какой я герой. Как это делал Джеймс… - Это было прекрасно, - говорю я, при этом улыбка никак не желает сходить с моего лица. - Ты так считаешь? – произносит он будничным и, на удивление мне, немного недовольным тоном. – Лично у меня остался осадок сожаления по поводу того, что я не вкрутил в его голову бензопилу и не сбросил его с обрыва. - Знакомое чувство. Я очень часто испытываю желание напоить его бензином и в нужный момент засунуть ему в рот зажженную спичку. Бум – и нет Долгопупса. - Так это Долгопупс? Тот самый, что на первом курсе попытался поджечь твои волосы, а ты в ответ накостыляла ему и обмотала его скотчем? - Ого-о-о, - ухмыляюсь я, вспоминая этот случай, - а откуда тебе известны такие подробности моей биографии? - Джеймс как-то упоминал об этом. Я тогда подумал: черт, мне еще повезло, что в тот раз рядом с тобой не оказалось скотча. В любом другом случае меня бы расстроило это замечание: совершенно ни к чему вспоминать о деталях ссоры, если она уже давным-давно позади. Но сейчас я смеюсь, потому что мне и вправду смешно, ведь я представляю себе перемотанного скотчем Сириуса. И я не выказываю своего удивления по поводу того, как Блэк изменился за несколько месяцев, причем имею в виду не внешность: из ворчливого, недовольного и не в меру насмешливого человека, он превратился в веселого, довольно дружелюбного и славного парня. Мы разговариваем, потягивая сливочное пиво. От него я узнаю, что у отца на работе полный завал: он не бывает дома чаще, чем два раза в неделю, что цвет его мешков под глазами почти соответствует цвету вечернего неба, и что ему, Сириусу, он вообще напоминает ходячего мертвяка. А знает ли Сириус о договоре, заключенном между моим отцом и МакГонагалл? Знает ли, что в Хогвартсе произошло убийство? Мне жаль отца. В такое время, когда темные маги устраивали дебоши больше обычного, и ему приходилось задерживаться на работе на несколько дней, я очень хотела сама лично найти всех этих преступников и передать в руки стражей Азкабана. Да, это было наивно с моей стороны: полагать, что я смогу обвести вокруг пальца взрослых опытных волшебников, но, мне казалось, что я могу сделать все что угодно, лишь бы отец больше отдыхал и проводил много времени со мной и моими братьями. - А кое-кто мог бы и черкнуть ему пару строк, - как бы мимоходом замечает Сириус. Я слышу в его словах укор. - Ты и об этом знаешь? - Я обо всем знаю. Даже о том, чего мне знать не положено. Весьма тонкий намек. «…о том, чего мне знать не положено». Конечно, он имеет в виду именно то, о чем мне лучше было забыть. Отлично, пап, ничего не скажешь. Обещал МакГонагалл, что никому ничего не скажешь, а сам, я уверена, тут же растрепал Сириусу. - А что вообще происходит? Пока что я знаю только о… - внутри все съеживается от слова «убийство», -… о двух таких происшествиях. - И это все, по крайней мере, официально. Министерство настроено на то, чтобы скрыть всякие оплошности, допущенные в виду некомпетентности «больших начальников». Те, естественно, доплачивают за сокрытие информации – не хотят опростоволоситься перед всем магическим населением Британии - Похоже, скрывать от всех правду у них не получилось. Я видела заметку в газете… - Я тоже видел. Очевидно, редактора, позволившего опубликовать это, уже уволили. Да, уволили, - пожав плечами, повторил он, заметив отразившееся на моем лице возмущение, - такие крупные оплошности не прощают. Хотя, почему оплошности? Редактор не мог быть настолько пьян, чтобы забыть о приказах начальства. Лично я считаю, что редактор умышленно опубликовал эту заметку, прекрасно осознавая, что за этим последует неминуемое увольнение. И хорошо бы только увольнение. - Ты имеешь в виду, что его могут… - О, Сириус, здравствуй! Ну конечно. Все было слишком хорошо, чтобы долго продолжаться. Пока я про себя спрашиваю у Мерлина, за какие грехи он меня так ненавидит, к нашему столику на всех парах движется Роза Уизли - тонкая и ничуть не грациозная, она лучезарно улыбается, как будто увидела самых лучших друзей. - Привет, Роза, - не то здоровается, не то отмахивается Сириус. На долю секунды на ее бледном личике отразилось изумление, но потом вновь стало милым и псевдо-дружелюбным. Помахав подругам, она садится за наш стол, снимает шапку. Ее ярко-рыжие волосы заплетены в одну из тех замысловатых причесок, которые я никогда не любила. - Добрый день, Лили, - говорит она, как мне кажется, с преувеличенной вежливостью. - Салют, - холодно и отстраненно отзываюсь я, наблюдая за пузырьками в сливочном пиве. Последние полтора месяца, стоит нам с ней случайно (или же все-таки Мерлин так карал меня за мои грехи) столкнуться, Уизли чуть хмурится, а я, как будто бы в ответ, едва заметно кривлю губы. Я помню, что, благодаря ее умению жаловаться и врать, Хьюго находился целый месяц под домашним арестом, тогда как сама она наслаждалась каникулами. А Розу я всегда бесила, сколько бы она не скрывала ненависть за маской добродушия. - Тебе еще не надоело обижаться на меня из-за всяких глупостей? – не переставая слащаво улыбаться, спросила она. О, Мерлин. Нашла время для выяснения отношений. Я знаю, что она хочет вывести меня из себя, выставить меня перед Сириусом – и перед всеми – глупой и неуравновешенной малявкой. - Обижаться? – переспросила я равнодушно. – С чего бы мне на тебя обижаться? - Если честно, я сама толком не понимаю, - она звонко смеется, как будто я и вправду сказала что-то смешное. – Но ты всегда находила малейший повод обидеться, и не только на меня. Помнишь, два года назад, когда… - А помнишь, - перебила я, - три месяца назад, когда ты оклеветала Хьюго, ему месяц пришлось отдуваться, сидя дома? - Конечно, нет, Лили, я не сказала о нем ничего дурного! – она не проведет меня своим наигранным возмущением. – Я просто обрисовала маме ситуацию, и если уж она сочла необходимым лишить Хьюго права на свободное перемещение, то я не могу оспаривать это. Скажу лишь, что благодаря мне он не провел дома все каникулы. - Ага, благодаря тебе он провел дома половину каникул, - ехидно отметила я. Роза вымученно вздохнула, будто ей тяжко, как держащему небесный свод Атланту, и вновь заговорила: - Ты с каждым днем пугаешь меня все больше и больше. Почему в тебе так много ненависти и злобы? Откуда взялась эта желчь по отношению к окружающим, которые всеми силами пытаются помочь тебе? Если не переменишься к лучшему, то тебе придется многим пожертвовать ради лучшей жизни. Мне искренне жаль тебя. - Мне жаль тебя больше, - заверила ее я. - По крайней мере, я не скрываю, что ненавижу тебя. А тебе придется всю жизнь неискренне улыбаться, в своей жалкой попытке понравиться всем и вся. - Да ты… - на ее лице появилась ненависть и мгновенно исчезла. Роза испуганно оглянулась, как бы проверяя, не заметил ли кто. – Рада была увидеться, Сириус. Она встала и ушла. Ну вот, наконец-то Роза показала свое настоящее лицо. Пусть на миг, но все же… здорово, что я смогла надавить на ее больное место: нужно запомнить фразу, от которой она пришла в бешенство, чтобы использовать ее позже… Я вспомнила о присутствии Сириуса только тогда, когда на него упал мой задумчивый взгляд. - Да, я все еще здесь, - сказал он без тени усмешки. - Прости. Уж чересчур увлекательной была беседа. - Я заметил. Ну, - он поднялся и взял шлем, - пожалуй, мне пора сматывать удочки. Мы прощаемся. Мне становится немного грустно, когда я смотрю ему вслед и осознаю, что, по крайней мере, до Рождества мы не увидимся. Нет, нужно гнать к черту такие мысли! Иногда я принимаю все слишком близко к сердцу. Атмосфера беззаботности и веселости быстро улетучилась. Сириус невольно утащил ее с собой. Добираюсь до Хогвартса в одиночестве. Ветер кружит разноцветные листья. Когда они опали с деревьев? Может, неделю назад, может, день. Листья скоропостижно падали на землю, в грязь, холодные, безжизненные. Но теперь мне кажется, что это не ветер несет их, а собственная жизнь, зародившаяся в них после падения и гнавшая с места на место. Они упали, но не сдались, упрямо продолжив борьбу за существование. Препятствия не сломили их. В спальне меня ждут Дарина и Уитни. Сейчас начнется… - Я не знаю, как зовут этого твоего друга, - завела волынку Дарина, едва увидев меня, - но, кем бы он ни был, он не имел права поступать так с Фрэнком! Вообще-то обычно меня трудно удивить, но сейчас я застыла на месте как громом пораженная статуя. Но скоро это прошло, и у меня появилось ощущение, как будто в меня очень сильными струями вливают гнев, и мне этот гнев очень хочется возвратить. - Что, прости? – произнесла я, с трудом сдерживаясь. - Ты меня слышала! Твой дружок просто воспользовался тем, что он сильнее и опытнее Фрэнка. Как можно взять и так запросто начать издеваться над человеком, который тебе ничего плохого не сделал? - А я?! – я взрываюсь, и моя ярость льется наружу непрекращающимся потоком. – А Я ему что плохого сделала?! Почему-то когда твой тупорылый Долгопупс доставал меня и Уитни, ты ему и слова не сказала, а?! Отвечай! Откуда это вдруг у тебя появилась тяга к справедливости? Все эти годы твой ползучий гад оскорблял нас последними словами, пакостил и настраивал весь Пуффендуй против нашего факультета. Где ты тогда шастала со своими торжественными речами о справедливости?! Все это копилось во мне последние несколько лет. Проорав последнюю фразу, я чувствовала себя настолько свободной, что, казалось, сейчас у меня вырастут крылья и я улечу: прочь от бесполезной суеты, ссор, привычных забот, чтобы погрузиться в полную безмятежность… - Я всегда просила его не обзывать вас! – взвилась Дарина. – Просто он… Она посмотрела на меня, словно бы оценивающе, и на ее лице появилась усмешка. Я никогда не видела, чтобы ее, в общем-то, симпатичное лицо, было настолько искажено злорадством и презрением: это было как гром среди ясного неба. - Он, в отличие от некоторых, не строит из себя умнейшего и сильнейшего человека на земле, - голос ее тоже исказился в насмешке. - Фрэнк был прав. - Ага, напомни ему выпустить книжку с его философскими размышлениями, - съязвила я. - Он почти во всем был прав. - Я буду первым человеком из миллиардов, которые с тобой не согласятся. - Ой, как остроумно! Ну, раз уж ты у нас такая крутая, может, бросишь свое имя в Кубок огня? Вообще-то я не планировала. - Пфф. Чего уж проще! - Действительно, ничего проще и не придумаешь. Все равно он тебя ни за что не выберет. - Посмотрим. Глядя на то, как она, хлопнув дверью, уходит, я взяла с себя слово, что через две недели, тридцать первого октября, я брошу свое имя в Кубок огня.