Восстать из пепла

Сегодня особенная пятница. Не потому, что это последний день, отделяющий меня от долгожданных выходных, и даже не из-за того, что сегодня вечером прибудут делегации из Шармбатона и Дурмстранга. По традиции, в пятницу перед Хеллоуином ученикам будет позволено предложить свою кандидатуру в качестве чемпиона, чтобы представлять родную школу, то есть бросить свое имя в Кубок огня. Это я и намереваюсь сделать сегодня или завтра, хотя последние две недели стараюсь об этом не думать. - Ты бросишь? – доносится до меня голос пуффендуйца Гэби МакМиллана. В последнее время этот вопрос становится актуальным среди учеников. - Конечно, - отвечает ему Дик Соммерсби. – Пять тысяч галеонов лишними не бывают. В былые времена я бы осудила его за самонадеянность, но сейчас и думать об этом не смею. Не имею права. Он хотя бы не рассуждал про себя о глупости и бесчувственности людей, бросивших и желавших бросить свое имя в Кубок огня: знал, что в один прекрасный день сделает то же самое. Он не отзывался презрительно ни об организаторах Турнира, ни об участниках. А я – да. А теперь собираюсь в течение двух дней написать свое имя на клочке пергамента и предложить свою кандидатуру в качестве Чемпиона. Меня не покидает паршивое чувство разочарования: неужели я лицемерка? Двуличная? Никогда не думала, что буду сомневаться в правильности ответа «нет», но сейчас эти смутные сомнения и впрямь угнетают меня. Меня раздражала, бесила сама мысль о Турнире и о тех алчных выскочках, которые мечтают завоевать всеобщее признание и наживить себе огромный мешок с галеонами. И что я собираюсь делать? Бросить свое имя в Кубок. Зачем? Разве существует что-то, что может заставить меня сделать это? Видимо, существует, если во мне вдруг зародилось желание участвовать в этом сумасшествии, созданном почти три столетия назад человеком, судя по всему, свихнувшимся. От этих невеселых мыслей меня отвлек смех Хьюго. В последние несколько дней лишь он не дает мне погрузиться в бездну, хотя, наверное, даже не осознает этого. Рядом с ним мое чувство юмора пробудилось от долгого сна, улыбка перестала быть для меня чем-то недопустимым и чужеродным. Оказывается, когтевранец Эндрю Клементи попытался откусить от раффлезии - огромного цветка с весьма неприятным запахом – один из его массивных лепестков. Сначала все подумали, что он не в себе (ну еще бы), но выяснилось, что он просто принял этот цветок за большой кусок мяса. Учитывая то, что издалека цветок и впрямь напоминает нехилый и странной формы кусок ветчины, а у Клементи плохое зрение, в этом нет ничего удивительного. - Лили, с тобой все в порядке? – поинтересовался Невилл, то есть, профессор Долгопупс, когда прозвенел звонок, а ученики ринулись к замку. - Вроде бы да, - отзываюсь я. – А что такое? - Ничего, совсем ничего, - произнес он, словно думая, что если ответит что-то другое, то я его жестоко убью. Пожав плечами, я собралась было уходить, как вдруг он спросил: - Ты не думала о том, чтобы бросить свое имя в Кубок огня? Ну, как спросил. Скорее, ляпнул не подумав. - Думала. - И что надумала? - Что мне интересно, выберет меня Кубок или нет. Это правда. Я действительно долго размышляла насчет того, достойна ли я быть выбранной Кубком огня. И вообще, исходя из чего, он оставляет выбор на том или ином человеке? Почему, например, один удостоился такой чести, а другой нет? - Лили… не делай этого. – Лицо профессора стало пугающе серьезным, чуть ли не суровым, и это ему очень не шло. – Любопытство не стоит того, чтобы подписываться на самоубийство. - Вы так говорите, словно Кубок и вправду меня выберет. - Я не знаю, выберет он тебя или нет, но, я считаю, глупо добровольно подписывать себе смертный приговор. Я отдал бы все за счастливую юность, которой лишили и меня, и моих друзей, а ты, имея право выбора, выбираешь неправильно. Турнир – это не детская игра, из которой можно выйти в любой момент. У тебя есть только одна жизнь, и ты должна ценить ее, потому что другой тебе никто не подарит. - Да бросьте вы, - отмахнулась я делано небрежным тоном, хотя его слова впечатлили меня и кольнули в душу. – Кубок ни за что на свете не выберет меня. Я брошу свое имя просто ради забавы. - Скоро нам всем будет далеко не до забавы, - отозвался Невилл вяло, и, видя, что меня не переубедить, добавил: - Хорошенько подумай, перед тем как делать что либо, иначе потом придется сильно пожалеть. - Я так понимаю, папа просил замолвить за него словечко? – сама того не желая, я вложила в эту фразу язвительность. Не дожидаясь ответа, я поспешила прочь. Отец, с присущим ему упорством, не прекращал писать мне, причем писал он практически обо всем, что происходило вокруг него. Если бы не его письма, я бы не узнала, что Сириус начал работать под его руководством в Мракоборческом центре, что Джеймса выгнали из команды по квиддичу за его нелестные комментарии в сторону капитана; и о многих других вещах, касающихся людей, о которых не то что раньше в письмах не писал, а даже не заговаривал никогда. Но, о чем бы он не писал мне, какую тему бы не затрагивал в своих письмах, я не отвечала ему. Кажется, обида на него очень глубоко въелась в каждую клеточку моего сознания: ответить ему – значит простить за то, что он принял решение МакГонагалл не распространяться о смерти Джорджа и следовал этому договору. Это был один из тех немногих случаев, когда я действовала вопреки болезненным уколам совести. У закрытого кабинета зельеварения меня встречают Хьюго и Дик. Ах, нет, помимо них есть еще один человек, отметивший мой приход – Дарина, хоть и тщательно это скрывает, наивно полагая, что я не заметила ее взгляда. Мы с ней так и не помирились, и поэтому последние две недели наши с ней отношения можно охарактеризовать двумя словами – холодная война. Мы обе старательно делаем вид, что не замечаем друг друга. Без ложной скромности я думаю: у меня это получается куда лучше, чем у нее. Дарина постоянно кидает на меня тяжелые взгляды, словно выжидающие – видно, думает, что я в любой момент могу приползти к ней на коленях и попросить прощения. Сказать по правде, это маловероятно: она знает меня слишком хорошо, чтобы даже в самых смелых своих мечтах воображать, что я буду перед кем-то унижаться. Краем глаза отмечаю, что Томас резко отвернулась к Уитни. Сколько демонстративности и наигранности! Не быть тебе, Дарина, хорошей актрисой. - А ты как, Лили? – вместо приветствия произносит Дик. – Бросишь свое имя в Кубок огня? - Да, - говорю я чуть громче, чем нужно, чтобы Дарина услышала. – Попытка не пытка. - О, классно! – лицо Дика озарилось улыбкой. – Выходит, с нашего курса почти все собираются бросить! - По-твоему, это повод для радости? - А то, как же, - довольно откликнулся он. – Чем больше однокурсников, тем больше шансов, что Чемпион будет с нашего курса. Нужно показать всем, что мы, пятикурсники, не тупая мелкотня, какой нас считают старшие! - Они тебе так сказали? – со скепсисом поинтересовалась я. - Да это и так понятно. Считать младших тупыми издавна в порядке вещей. Я знаю, - произнес он, чуть нахмурившись, и, немого подумав, добавил, - у меня есть старший брат. Когда прозвенел звонок, двери кабинета зельеварения отворились, и мы вошли. Слизнорт, по своему обыкновению, устроился на пухлом кресле, заменяющем ему обычный стул. Честное слово, иногда он напоминает мне старую капризную леди, хотя, впрочем, я испытываю к нему жалость: все-таки профессору сто двадцать три года, еще удивительно, как при таком пассивном образе жизни он сумел дожить до этих лет. - Что это там?! – вдруг закричал слизеринец Гидеон Багнольд. Я посмотрела туда, куда он тыкал указательным пальцем. На улице, в нескольких десятках футах от окна, летало нечто, повергнувшее меня в неподдающееся контролю изумление. Если бы не красные выпученные глаза, вселяющие ужас, и огромные, кожистые, как у летучей мыши, крылья, я бы подумала, что это птица; существо размером с трехлетнего ребенка, с лысой розоватой головой, черным оперением туловища и желтым крючковатым клювом. Девчонки завизжали, но этот шум перекрыл один только гортанный хриплый вопль птички-мутанта. Она двинулась на нас, видимо, стекло не являлось для нее непроходимым препятствием. - Профессор! Смотрите, что там! – в один голос заорали студенты, целой толпой отбегая к двери. Никогда не замечала в них такого одухотворенного единения. Слизнорт с трудом поднялся, в растерянности озираясь по сторонам. - Что? Что такое? ОХ! Глаза профессора расширились от страха. Он так разволновался, что грохнулся на пол. Я и Хьюго вмиг оказались рядом с ним и с огромным трудом подняли его тушу и потащили к двери. Послышался звон разбившегося стекла: пьяная красноглазая птичка поспешила «обрадовать» нас своим присутствием. В классе осталось человек пять, не считая нас, готовых сразить ее. Остальные студенты образовали толкотню с той стороны двери. - Отведите его к мадам Помфри! – сказала я, поручая профессора двум девушкам со Слизерина. Не теряя ни секунды, я врываюсь обратно в кабинет и на мгновение застываю, растерявшись: чудо-птица носится по кабинету со скоростью гоночной метлы, как будто в нее вселился бес. Мой однокурсник-слизеринец Питер Джастис-Хоффман пуляет в нее проклятия – одно за другим, - но та ловко уворачивается. Не он один пытается усмирить бешеную: присутствующие в классе ребята поочередно швыряют в нее заклятия, однако их действия тщетны. - Давайте, покажите ей, потом домовики приготовят из нее гарнир! – словно рьяные болельщики, кричали беженцы, наблюдая за происходящим из дверного проема. Ускользнув от очередного заклинания, существо резко пикирует, взмывает в воздух и… несется прямо на меня, будто хочет исклевать до смерти. - Остолбеней! – громко произнесла я, направив на нее палочку. Ничего не происходит. Ничего! Я нервно трясу палочкой, словно неисправным телефоном, как вдруг меня кто-то с силой толкает в плечо. Я ударяюсь лбом о стену и падаю, от вспыхнувшей боли и неожиданности не сумев удержаться на ногах. В следующий миг раздаются вопли ужаса, секунду спустя я вижу сквозь застилавшие глаза волосы ярко мелькнувшие вспышки красного света. Поднимаюсь, отгоняя головную боль и желание завалиться спать на второй план, и вижу то, из-за чего из горла вырывается тихий вскрик: чудовищная птица повисла в воздухе в нескольких дюймах от бледного лица Хьюго, привалившегося к стене недалеко от меня, с кончика ее клюва капает густая кровь. - НЕТ! – я бегу со всех ног, тщетно надеясь на то, что ее испугает мой вопль, и она улетит от Хьюго, не успев навредить ему снова. Чудище поворачивает ко мне свою уродливую голову в тот миг, когда мои руки находятся в нескольких дюймах от нее. Одним движением я хватаю ее за крыло и луплю по стене ее тяжелым и воняющим тухлым мясом телом, словно забиваю ею гвозди. Чудо-птица протяжно и гневно стонет, пытаясь достать своим устрашающим клювом до моей кисти. Не обращаю внимания на то, как смотрят на меня остальные: наверняка как на психопатку. Гнев настолько ослепил меня, что я не сразу вспоминаю о бедном раненом Хьюго, но, посмотрев на то место, где он находился минутой ранее, не обнаруживаю его там. - Ребята потащили его в больничное крыло, - сказал слизеринец Тим Брэдли. – Сейчас приведут учителей. Хотя, собственно, зачем? Такими темпами ты сама ее прикончишь. - Черт! – жгучая боль пронзает меня в области запястья. Летучая тварь вырывается из моих рук, взлетает до потолка. Дверь в кабинет отворяется и входит почти весь преподавательский состав, за пришедшими слышится шушуканье учеников. Это существо, глядя на меня своими выпученными красными глазами, распахивает клюв, из которого вырывается… человеческий голос. - Мрак густеет над тобой, беспросветна тьма кругом, Не проси пощады судеб, сердце, не сломленное мглой, Твое имя кровью внесено, на пергамент, сияющий как медь, Не силься вырваться из сети, на рассвете встретишь смерть! Мгновение – и она рассыпалась в прах. Не понимаю… Ничего не понимаю… - Выпейте, - сказала МакГонагалл, передавая мне стакан с водой через стол. - Зачем? – отстраненно спрашиваю я. - С древних времен известно, Поттер, что вода – это жизнь, - едко отзывается директриса. – Выпейте, если хотите пойти наперекор пророчеству и не умереть от обезвоживания. Тонко подмечено. Однако к стакану я не притрагиваюсь. - Вы объясните мне, что произошло? - Эту птицу называют стервятником. В данной ситуации, могу сказать вам точно, ее трансфигурировали из останков, в которые птица впоследствии и превратилась в конце. Я думаю, кто-то очень сильно хотел, чтобы стервятник передал вам послание. - Неужели кто-то был настолько глуп, что искренне верил, что я поведусь на это псевдо-пророчество? - Кем бы ни был этот человек, он рассчитывал, что это напугает вас. Вопрос в другом: зачем ему это понадобилось? Ее глаза вперились в меня ненавистным мне изучающим взглядом. Такое чувство, будто она пытается выудить из меня ответ на свой вопрос. - Не хотите ли вы, Поттер, что-нибудь рассказать мне? Я бы многими своими мыслями хотела поделиться, но не с ней. После ее решения скрывать смерть Джорджа, мне хочется ее ненавидеть, но я не могу. И терпеть не могу то, что, несмотря на все обстоятельства, все равно уважаю ее. Испытывай я к ней презрение – ничего удивительного, у меня имеются на это основания, но как объяснить то, что я испытываю совершенно противоположное? - Знаете, не горю желанием. – Я поднимаюсь со стула. – Пойду проведаю Хьюго. До свидания. Уважаю я ее или нет, продолжаю дерзить. Игнорировать ее, как отца, у меня нет возможности, но все же мне необходимо показать, что я так просто ничего прощу. Когда горгулья выпускает меня из кабинета, я слышу перешептывания девиц, расположившихся неподалеку, и показывающих на меня пальцами. О, ну конечно, наверняка болтливые однокурсники пустили слух о пророчестве, говоря, что я не доживу до девяти утра следующего дня, и эти трепливые курицы надеялись раздобыть информацию. Наивные идиоты! Неужели и вправду повелись на эти дешевые фокусы? Лично я пробыла под впечатлением от представления с психованной птичкой несколько минут, далее мой разум заставил меня рассуждать здраво, дабы уверить в неправдоподобности пророчества. Во-первых: стоило стервятнику рассыпаться в прах, профессор Трелони начала увещевать насчет того, что пророчество верно, и что она давно замечала темную ауру, парящую над моей головой. Трелони – чокнутая, да и тетя Гермиона не раз говорила, что она мошенница, а это доказывает как минимум то, что пророчество липовое. Во-вторых: будь пророчество настоящим, его произнесла бы не чокнутая красноглазая птица, а кое-кто с габаритами повнушительнее, чтобы выглядеть устрашающе, а не комично. Стервятники… где-то я о них читала, это точно. Нужно будет порыться в библиотеке и разузнать о них что-нибудь. Вхожу в больничное крыло и ищу глазами Хьюго. Ребята сказали, что с ним все будет в порядке, мадам Помфри обработала его рану мазью, но все же потребовала, чтобы он отлежался несколько часов. И он лежит: его хмурый взгляд направлен в стену напротив, а руки сложены на груди: так он показывал, что очень недоволен происходящим. Заметив меня, кузен приподнимается и облегченно вздыхает, словно я положу конец его мучениям. - Ты как? – спрашиваю я, ища взглядом поврежденный участок его кожи. – В каком месте она тебя цапнула? -Тут, - он кивком указал на локоть правой руки. Ничего себе! Да она в нем чуть дыру не прогрызла! Рана размером с клубок ниток, даже сквозь густо наложенный слой мази видно, что она достаточно глубокая и воспаленная. - Вот тварь! – ругаюсь я. – Ничего-ничего, я ей отомстила. Надеюсь, ей было так же больно, как тебе. - Я видел, как ты ее колотила. Ей было намного хуже, чем мне, поверь. Мы смеемся. Я хочу многое ему сказать. Например, что он повел себя как настоящий герой. Или что все девчонки должны бегать за ним, а не за каким-то красавчиком с седьмого курса, приворожившим своей улыбкой половину женских сердец нашей школы. Или что с ним не сравнится никакая Роза, которой бабушка чуть ли не дифирамбы распевает. Но я не могу. Возможно, когда-нибудь я скажу ему об всем этом, но не сейчас: сил не хватит на подобные сентиментальности. - Спасибо, - тихо говорю я. – Я стормозила, если бы ты меня не оттолкнул… - Да ладно. Ты на моем месте поступила бы так же. Слушай, что у вас там произошло? Я слышал, как девчонки за дверью вопили, что кого-то завтра убьют. - Ага, сейчас. Не дождутся. Я рассказываю ему обо всем, что произошло. Мой взгляд случайно падает на перевязанное запястье. Возможно, останется шрам, но ранка небольшая, не то, что у Хьюго. Когда я дохожу до пророчества, у кузена отвисает челюсть. Это выглядело бы комично, если бы не его расширенные от ужаса глаза… - Ни фига себе! - воскликнул он, просидев в молчаливой задумчивости минуты две. – Понимаешь, что это значит? - Что если я узнаю, кому пришло в голову так подшутить, я его четвертую. - Так ты что, не веришь, что пророчество настоящее? – удивился Хьюго. – Но посмотри: говорящая птица – это нонсенс, следовательно, птица не совсем обычная. Даже нет, совсем не обычная. Дальше: она обращается в пепел сразу после того, как ее миссия выполнена, и это неспроста. Тот, кто послал тебе ее, наверняка на это и рассчитывал. Стервятники… - Я вспомнила! Они питаются падалью, прогнившей плотью. Нет-нет-нет, лучше бы я этого не вспоминала. Если допустить, что пророчество и вправду настоящее, то можно ли тогда предположить, что стервятник явится ко мне, когда я умру, и сожрет мое тело? Бр-р-р, нет, даже думать об этом не хочу. Бред! - Я где-то читал, что стервятники – предвестники смерти и неудач. Например, в шестнадцатом веке увидеть их было такой же плохой приметой, как и увидеть Гримма. Появление нескольких стервятников сулило неурожай посевов, огромной стаи – разрушение целого города или деревни. Если несколько людей замечали одного стервятника, это значило, что один из них скоро умрет. - Это все, конечно, очень интересно, но я в приметы не верю. Просто кто-то решил не смешно пошутить, и я, кажется, знаю, кто это сделал. - Кто? - Долгопупс. - С чего бы? Я знаю, он кретин, но не настолько самоубийца, чтобы присылать тебе это. - Ну как же! Он хочет отыграться за то, что Сириус его публично унизил! Последние две недели Долопупс выглядит чернее тучи. Мало того, что наглые третьекурсницы хихикают, показывая на него пальцами, так еще и пуффендуйцы при любом удобном случае подшучивают. Что еще ему остается делать, как не мстить мне за испорченную жизнь? Его униженное величество в ярости, что теперь все издеваются над ним, а не он над теми, кто слабее него. Кстати, за эти две недели он меня ни разу не оскорбил: видно, боялся, что я могу нажаловаться Сириусу, и тот его прикончит. Нужно поблагодарить Блэка при первой возможности. - Это слишком просто, Лили! Всей школе известно, что вы с ним давние враги. Он понимает, что если решит исподтишка навредить тебе, то подозрения сразу падут на него. С одной стороны, его замучают отработками, с другой – его отделаешь ты, или, что еще хуже, Сириус, когда узнает об этом. Как-то странно он выразил свою мысль. Он и вправду считает, что Сириус в любой момент может прийти мне на помощь, в каком-то смысле даже… защитить? - М-м… да, действительно. Ему даже на эту низость смелости не хватит. На несколько секунд мои мысли оказались далеко отсюда. Интересно, чем занимается Сириус? А папа? С Джеймсом все понятно, наверняка охмуряет первую попавшуюся симпатичную девицу. - Уизли, можете идти! – мадам Помфри ведет под руку маленького когтевранца, чье лицо было в какой-то темно-зеленой жиже. - Пошли, что ли? – Хьюго поднимается с постели, и мы идем в башню Гриффиндора. - Мы снова прогуливаем уроки, - говорю я, ухмыляясь. – Как раньше. - Ага. А потом врали профессорам, что смертельно заболели и сами изолировали себя от общества, потому что не хотели никого заражать. - И потом недоумевали: почему это нам никто не поверил? Мы расхохотались. - «Храбрость и отвага», - сказала я пароль Полной даме. Проем открылся, и мы вошли в башню. Ничего себе, сколько народу! Кажется, в гостиной собрались все гриффиндорцы от первого до седьмого курса. У нас что, незапланированный массовый прогул? Неудивительно, что в коридорах мы не встретили ни одной живой души. - Чего это вы тут сидите? – громко спросил Хьюго. Все поворачиваются в нашу сторону. Малявки с младших курсов тычут в меня пальцами, а парень с шестого громко шепчет друзьям: «Это она!». - Она – это местоимение, - едко отзываюсь я, даже не взглянув на наглеца, и поворачиваюсь к беспардонным девочкам-младшекурсницам: - Какие-то проблемы? Они продолжали таращиться на меня, словно я была ходячим мертвецом. Хотя, думаю, для них я была будущим трупом. - Между прочим, пялиться на людей неприлично. Особенно если эти люди таскают в сумке ядовитых змей. Я отвернулась от них, и потому не имела возможности наблюдать за их реакцией, однако я слышала, как кто-то из них взвизгнул и убежал к женским спальням. У камина расположились Люк, Альбус и Скорпиус. Я кивком указала на них Хьюго, и мы вместе двинулись к ним. - А-А-А-А-А-А-А!!! – Люк завопил, словно увидел не меня, а маньяка с бензопилой. – Мерлин! Спасите! Я вижу мертвеца!!! Она пришла за моей бренной душой, а-а-а-а!!! Я рассмеялась. Альбусу и Скорпиусу, напротив, было не до смеха. - Это не смешно, Люк, - одернул друга Ал, глядя на меня тем же изучающим взглядом, что и МакГонагалл. - Ну конечно, нет. Смешнее было бы, если бы Лили после смерти стала привидением нашей башни. - Нет уж, спасибо, я превращусь в полтергейста, - говорю я. – Буду портить тебе свидания, швырять в Долгопупса навозные бомбы и выйду замуж за Пивза. - За Пивза? – возмутился Люк. – А как же я? О, гадкий Пивз! – Томас в театральной истерике схватился за сердце. - Он растоптал нашу любовь! - Нельзя растоптать то, чего нет, - отмахнулась я. – Слушай, Альбус, не смотри на меня так. И не говори, что поверил этому пророчеству. - Я ничего не знаю о пророчестве. Я слышал только о том, что тебя хотят убить. Может, объяснишь, что это значит? По правде сказать, не люблю говорить одно и то же несколько раз, но, увы, сейчас чрезвычайная ситуация. Уж Альбус-то точно поймет, что надо мной просто хотели подшутить! Я рассказала ему, Люку и Скорпиусу все в мельчайших подробностях. - Говоришь, птица обратилась в пепел? – медленно и задумчиво спросил он, почесывая затылок. – Обычно такое происходит после обряда некромагии. Некромагия – это воскрешение умерших существ. Этот раздел магии был широко известен в тринадцатом веке, но со временем волшебники начали понимать, что заниматься некромагией - значит, идти против естественного, отрицать смерть как данность. Они боялись, что Смерть будет гневаться на них и попытается отомстить им за то, что они посмели себе неповиновение. - Я знаю, что такое некромагия, - проворчала я. - Погоди, ты сказал, волшебники боялись гнева смерти? – переспросил Хьюго. – Но ведь смерть – это явление, а не… - Не забудь, о каком времени мы говорим. Волшебники искренне верили в то, что Смерть – это сущность, вселенная в вечное человеческое тело, и она забирает в мир иной тех, кто, по ее мнению, не достоин жизни. - В общем, старуха с косой на древний лад, - по-своему понял Люк. - Называй, как хочешь. Суть в том, что некромагия пользовалась популярностью не одно десятилетие: если есть способ победить Смерть, то почему бы им не воспользоваться? Люди считали единственным минусом некромагии лишь то, что с ее помощью можно воскресить на короткий срок, но мы-то понимаем, что это просто мелочь, и минусов было более чем достаточно. Взять хотя бы то, что всю тяжесть совершенного ритуала они принимали на себя – бывало, по его завершении волшебник и вовсе умирал. Плюс ко всему, даруя недолгую жизнь умершему существу, они делились с ним частичкой своей души, что влекло за собой такие последствия, как неуравновешенность и жестокость. - То есть, ты думаешь, что стервятника прислал мне некромаг? Разве существует в мире идиот, который способен отдать часть своей души ради этой чуши? - Думаю, да. Хотя это странно. Я и не задумывался о том, что в наше время есть люди, которые занимаются некромагией. Больше всего меня заинтересовало пророчество. Можешь точнее рассказать, о чем именно там говорилось? - Ну-у-у… что-то о мраке, о том, что мое имя попало в список, и что я встречу смерть на рассвете. Альбус задумался. Кто-то сказал, что все собираются внизу: скоро прибудут делегации из Шармбатона и Дурмстранга. Гостиная постепенно пустела, вскоре остались только мы впятером. Скорпиус, не сказавший за все это время ни слова, взял пергамент, перо и чернильницу, и отсел к окну. - Скорее всего, кто-то хотел напугать тебя, - наконец сказал Ал. – Скажи-ка, ты собиралась бросать свое имя в Кубок огня? Его вопрос застает меня врасплох. Сказать? Наверняка будет отговаривать от столь сомнительного шага. Ладно, лучше перетерпеть его речи, чем врать. - Да. - Тогда мне все понятно. Человек, приславший тебе птицу, хотел запугать тебя. Кем бы он ни был, он знал, что ты хочешь участвовать в Турнире, и надеялся таким образом убедить тебя этого не делать. Думал, ты поймешь, что смерть, которую тебе пророчат, сопряжена с опасными испытаниями. Ну и ну! Мне бы и в голову не пришло, что это может быть как-то связано с Турниром! Но с какой целью этот неизвестный намекает на то, что, если я хочу сохранить свою жизнь, то лучше бы мне не бросать свое имя в Кубок? Словно бы он… нет, ерунда… хотя… неужели он и вправду думает, что Кубок может меня выбрать? - Об этом я даже не подумала. А что, неплохая мысль. Но зачем кому-то отговаривать меня от участия в Турнире, да еще и таким экстравагантным способом? Он не ответил мне. - А что ты скажешь насчет рассвета? Ну, я имею в виду, там говорилось, что я встречу смерть на рассвете. Турнир начнется не завтра, а лишь спустя месяц, даже если я буду участвовать, то… - Я думаю, - Малфой складывал кусок пергамента в несколько раз, - что в так называемом пророчестве имелся в виду любой рассвет. То есть, там ведь не говорилось ничего определенного, верно? – я покачала головой. – Вот. Там было сказано: «встретишь смерть на рассвете». - Короче говоря, если верить пророчеству, я могу умереть в любой из предстоящих рассветов, необязательно в завтрашний? Представляю, как все удивятся, когда я заявлюсь завтра в Большой зал живая и здоровая, - я ухмыльнулась. Малфою, однако, было вовсе не смешно. И Альбус, хоть и рассудил, что меня хотят запугать, выглядел немного взволнованным и настороженным. Перед замком выстроились ряды взбудораженных учеников. Профессора то и дело одергивали их за болтовню, считая, видимо, что они нарушают торжественность момента. Кто-то приклеил к спине Смита пергамент с надписью «Лопух обыкновенный», а тот раздражался и снимал баллы со всех подряд, не понимая, отчего это все смеются. - Глядите! – завопил Дик Соммерсби, тыкая пальцем высоко в небо. - Я бы вас попросила, Соммерсби, не выдать гостям из Шармбатона своего неумения вести себя в обществе, - МакГонагалл посмотрела на Дика так, словно он своим присутствием портил ей настроение. – Это касается всех вас! Распугивая серые тучи и бросая тень на залитую осенним солнцем поляну, к нам постепенно приближалась маленькая синяя точка. - Самолет! – завопили первокурсники. - Вот еще! Это летучий ящик, - уверенно заявила девочка с третьего курса. Никто из них не оказался прав. Это была огромная, величиной с гостиную Гриффиндора, карета, которую тянула по воздуху целая дюжина золотистых коней-великанов. Отовсюду слышались вздохи и свист. Когда карета начала стремительно снижаться, все перестали возбужденно голосить и отбежали назад на несколько футов, боясь, что через считанные секунды их превратят в одну большую лепешку. Когда гигантские копыта исполинских коней с оглушительным грохотом коснулись земли, кто-то вскрикнул. Следом приземлилась карета. Открылась дверца, на которой изображен герб Шармбатона: две скрещенные палочки, и из каждой вылетает сноп красных звезд. Мальчик в голубой мантии прыгнул с облучка, нашарил что-то на полу кареты и развернул щеголеватые золотые ступеньки. Мальчик отпрыгнул назад, и из кареты вышла женщина: ее белокурые волосы, безукоризненно прямые и гладкие, ниспадали до поясницы, большие, но холодные серые глаза вызвали у меня ассоциацию с зимними сосульками, пухлые губы придавали вид обиженного ребенка. Она была высокого роста, статная, с прямой осанкой. В общем-то, ничего интересного в ее внешности я не приметила. - Минерва! – губы женщины расплылись в улыбке, однако глаза оставались холодными, словно лед. Она с мягкой кошачьей грацией двинулась к МакГонагалл, а из кареты тем временем, в порядке строгой очереди, не толпясь и не толкаясь, выходили студенты. - Здравствуйте, Шанель, - сдержанно поздоровалась директриса, и обратилась к нам: - Хочу представить вам директрису школы «Шармбатон», мадам де Люмьер. Мне кажется, или я слышу восторженный шепот моих однокурсников? Я оглянулась по сторонам: да у них сейчас челюсти отвалятся! И не у них одних. Кажется, по меньшей мере, половина учащихся восхищается внешностью этой дамочки, хотя, по моему мнению, ничего особенного в ней нет. Студенты Шармбатона, одетые в тонкие голубые мантии, укутывались шарфами и дрожали, словно сейчас был нестерпимый мороз. И это сейчас, в конце октября! Надеюсь, они не окоченеют от холода в январе. На вид им лет шестнадцать-семнадцать. Почти все поголовно – блондины и блондинки, лишь у двух девушек темные волосы. Они собранны, спокойны и невозмутимы – очевидно, сказывается строгое школьное воспитание и правила этикета, которые им наверняка вдалбливали с пеленок. - Ох, какие у вас морозы! – воскликнула де Люмьер. – Я, разумеется, была к ним готова. Кстати говоря, модельеру, который сшил мне ее на заказ, пришлось потратить сорок восемь лисиц. Она поправляет свою блестящую меховую шубу, самодовольно улыбаясь. Меня передергивает от отвращения, так и хочется, глядя в ее бесстыжие глаза, сказать, что ей совершенно нечем гордиться, и что из-за таких извергов как она, огромное количество животных оказалось на смертном одре. Но я сдерживаюсь, хотя в душе остается горький осадок. - Корабль, корабль! – восторженно завопили ребята с младших курсов. - Дурмстранг подоспел как раз вовремя, - сказала МакГонагалл. Гладь Черного озера перестала быть гладью – в середине появилась огромная воронка. Из воды всплывал великолепный величественный корабль. Он с громким всплеском полностью вынырнул из воды, и, покачиваясь из стороны в сторону, быстро заскользил по воде. Когда корабль прильнул к берегу, человек в огромной лохматой шубе сбросил в воду якорь. На берег опустили трап, и вскоре с борта потянулись пассажиры - студенты Дурмстранга. Все высокие, статные, им должно быть не больше семнадцати или восемнадцати, однако выглядят они гораздо старше: может, виной тому их огромные шубы, может – суровый взгляд. - Добрый вечер, - сказал высокий крепкий мужчина, чьи темные волосы блестели, под стать глазам. Он поцеловал руку МакГонагалл. Де Люмьер, видя это, вытянула свою руку в меховой перчатке. Однако ее ожидания не оправдались: мужчина даже не посмотрел в ее сторону, словно считал, что она недостойна его внимания. - Поприветствуйте директора школы «Дурмстранг», - громко обратилась к нам МакГонагалл, - мистера Фейрфакса. Мы одновременно заголосили, искренне желая произвести приятное впечатление. Лично у меня это желание редко появлялось, но директор Фейрфакс понравился мне гораздо больше, чем «снежная королева» де Люмьер, и я не упущу случая показать это. - Если бы знал, как гостеприимно меня встретят, приезжал бы чаще, - немолодое лицо директора осветила едва мелькнувшая улыбка. Пропуская вперед профессоров, мы, ученики, поплелись следом. Все вокруг бурно обсуждали новоприбывших, находя чрезвычайно увлекательным то, как они одеты, как себя ведут и многое другое. Для нас они были существами из другого мира: странные, неизведанные. Наверное, мы для них были такими же. - Ну и как они вам? – спросил Хьюго, когда мы зашли в Большой зал. - Вроде бы ничего, - сказала я. - Первое впечатление не всегда оказывается верным, - не позабыл сказать нечто умное Альбус. Студенты Шармбатона расположились за столом Пуффендуя, студенты Дурмстранга расселись – как странно! – сразу за двумя столами, Слизеринским и нашим, хотя их было меньше, чем шармбатонцев. Долгопупс, я заметила, тут же начал пошло шутить и громко смеяться над своими же шутками, надеясь таким образом привлечь внимание иностранных девушек. Некоторые из них хихикали, другие кидали полные отвращения взгляды, но этим все и закончилось: Долгопупс явно интересовал их не больше, чем пустые тарелки и кубки. Мы сели недалеко от дурмстранговцев. Они сняли свои шубы, с любопытством поглядывая на отражающий небо потолок, вертя в руках золотые кубки и время от времени переговариваясь. У профессорского стола появилось еще четыре кресла – по два слева и справа от МакГонагалл. Когда все заняли свои места, преподаватели, вместе с директорами Шармбатона и Дурмстранга, потянулись туда. Стоило шармбатонцам увидеть директрису, они тут же почтительно встали, и, даже не смотря на смешки, не садились до тех пор, пока де Люмьер не уселась за стол по левую руку от МакГонагалл. - Добрый вечер, студенты, преподаватели и привидения, - голос МакГонагалл разнесся по всему залу. – Я приветствую наших гостей и надеюсь, что вы отдохнете после долгой дороги и оцените удобства нашего замка. Официальное открытие Турнира состоится сегодня, сразу после ужина. Приятного аппетита! Блюда начали наполняться всевозможной едой. Помимо привычных нам блюд, появились и новые – заморские: запеченный картофель по-французски, жюльен из птицы, холодные супы, изделия из слоеного теста с орехами. Все оказалось необычайно вкусным, и я подумала, что зря всю жизнь ограничивалась английской кухней. Кое-кому, однако, было вовсе не до еды. Хьюго, который должен бы, кажется, оценить по достоинству все прелести заморской кухни, неотрывно пялится на светловолосую шармбатонку, что, в свою очередь, поглощает торт с патокой. - Что это ты там усматриваешь? – шепнула я ему на ухо. – Боишься, что она тебе не оставит? Кузен пробурчал что-то невнятное. - Да прекрати ты пялиться, в конце концов! Смотри, как много еды вокруг! Кроме тебя этого никто не исправит. - Что с тобой, Хьюго? – поинтересовался Люк. – Голодовку объявил? Нет? А-а, понял, ты сел на диету! Однако, когда его взгляд падает на ту же шармбатонку, он застывает. И не он один: за нашим столом, по крайней мере, половина мальчишек не может оторваться от созерцания шармбатонских девиц. - Что, тоже решил сесть на диету? – ехидно интересуюсь я у Люка. За спинами преподавателей отворилась дверь, и вошли двое. Один – смуглый, высокий и черноволосый, второй – крепкий блондин, чья белоснежная улыбка могла посоревноваться с десятком свеч по способности освещать все вокруг. Оба заняли свободные кресла за преподавательским столом. - Кто это? – спросила я у Альбуса. Слава Мерлину, у него и у Малфоя хватило мозгов не повестись на хваленую французскую внешность. - Организаторы Турнира, - сказал брат. Когда золотые тарелки опустели, МакГонагалл поднялась с кресла. Весь зал замер, даже мальчишки, хоть и с неохотой, перестали смотреть на француженок и даже закрыли рты. - Вот и наступил торжественный момент! Открытие Турнира вот-вот начнется, и перед тем, как это произойдет, я хочу, чтобы поприветствовали организаторов: главу Департамента международного магического сотрудничества мистера Августуса Бердженса и начальника Департамента магических игр и спорта мистера Грея Уалдорфа.- Мы похлопали. – Они несколько месяцев трудились, не покладая рук, и войдут в судебную бригаду, которая будет оценивать состязания. Филч, пожалуйста, принесите ларец. Все зашептались. Филч вышел, словно бы из ниоткуда, неся в руках старинный деревянный ларец, щедро украшенный жемчугом. Мы вмиг приподнялись на стульях, чтобы лучше видеть. Завхоз поставил его перед директрисой. - Подготовки ко всем турам завершены, - продолжала МакГонагалл. – Инструкции проверены. Все состязания будут по силам тем, кто не отлынивал от уроков и прилежно учился, постигая все новые и новые знания. Годами ранее, как вы знаете, от одной школы-участницы участвовал один чемпион, однако, после продолжительных трений и дискуссий, - она чуть нахмурилась, - было решено, что количество чемпионов увеличится в четыре раза. Второе отличие нынешнего Турнира от предыдущих – то, что если чемпиону не удастся пройти состязание, он выбывает из Турнира и теряет свое звание, а школа – чемпиона. МакГонагалл вытащила волшебную палочку и постучала по ларцу три раза. Крышка заскрипела, словно старая дверь, и открылась. Директриса достала оттуда покрытый деревянной резьбой кубок, до краев наполненный – невероятно! – синеватыми языками пламени, бушующими, словно морские волны. Филч, словно по негласному приказу, принес табурет, на который обычно клали Распределяющую шляпу, МакГонагалл вышла из-за стола и поставила на табурет Кубок огня. - Кубок будет выставлен в холле. Если вы хотите предложить свою кандидатуру, напишите разборчивым почерком свое имя и школу на пергаменте и бросьте имя в Кубок огня. У желающих участвовать есть двадцать четыре часа на раздумья, уже завтра вечером Кубок выбросит куски пергамента с именами двенадцати чемпионов. К участию в Турнире допускаются лишь те, кто достиг пятнадцати лет. Послышалось многоголосое возмущенное «Ну-у-у-у-у!» со стороны младшекурсников. - Для того, чтобы ученики младших курсов не смели и подумать о том, что правила можно обойти и проигнорировать, я установлю вокруг Кубка возрастную черту, которая не подпустит никого, кто младше положенного возраста. Но я по-прежнему считаю, - она сверкнула взглядом в сторону организаторов, - что участникам требуются знания, которые дают на протяжении шести курсов, а не пяти и четырех, поэтому, если вам нет семнадцати и вы все же станете чемпионом, вам придется потратить огромное количество времени на изучение программы старших курсов. Запомните: бросая свое имя в Кубок, вы заключаете с ним магический контракт, который нельзя нарушить. Хорошенько подумайте, иначе будете сожалеть об ошибке. Пожалуй, сегодня вы можете позволить себе находиться здесь дольше обычного, но я жду от вас, что максимум через час вы все будете в постелях! Люк и Хьюго вновь начали любоваться той француженкой, но минуты счастья не продлились долго: де Люмьер властно махнула своим студентам рукой, и они последовали за ней. - Ну как, налюбовались? – поинтересовалась я. - Конечно, нет! – воскликнул Люк, поднимаясь. – Я мог смотреть на нее хоть целую вечность… В Хогвартсе таких нет. - В Хогвартсе есть и получше, - негромко заметил Скорпиус. Ничего себе, какой поворот! Я и не думала, что Малфой может заглядываться на кого-то, кроме книг. Люк убежал за шармбатонцами. Не удивлюсь, если он начнет флиртовать со своей светловолосой обольстительницей прямо у всех на виду: такой уж он человек, не будет скрывать своих чувств. Несмотря на то, что МакГонагалл позволила нам посидеть в зале дольше обычного, мы вдвоем – я и Хьюго, - поднимаемся со скамьи, чтобы уйти в гостиную вслед за Алом и Малфоем. - Простите, - пробурчал Хьюго, случайно наступив на ногу дурмстрангцу, который тоже собирался уходить. Тот походил на шкаф: огромный и широкоплечий. У него было квадратное лицо со множеством шрамов, кустистые брови и большие губы. Извинения он не принял. - Поди сюда, малявка, - сказал он Хьюго громким басом, - и повтори то, что ты сказал. - А мантию тебе не погладить? – огрызнулся Хьюго. – Отвали. - Сейчас посмотрим, кому из нас отвалит, - грозная тень дурмстрангца нависла над кузеном. - Тебе ясно дали понять, что извиняться второй раз никто не собирается, - я встала на защиту Хьюго, чтобы этот псих не смог его достать. - Уйди, мелочь, - он оттолкнул меня, но я, кипя гневом и негодованием, вновь встала между ним и Хьюго. Тот начал толкать меня, чтобы я не мешалась. - Ох, ну вы только посмотрите на него! – в моем голосе было столько насмешки, сколько, пожалуй, никогда не появлялось. – Может, выйдем, шкаф-переросток? В его глазах колыхнул гнев. Он занес руку, я, хоть и не ожидала подобного поворота событий, сжала в руках волшебную палочку. Не успела я подобрать подходящее заклинание, как кто-то перехватил руку шкафоподобного. - Как ты смеешь поднимать руку на женщину, Менгельский! – Фейрфакс был багровым от раздиравшей его ярости. – Какой позор! Запомни: верх трусости покушаться на здоровье того, кто слабее тебя! «Слабее»?! - Я не слабее, чем он! – возмущенно прозвенел мой голос. Профессор Фейрфакс взглянул на меня коротко и оценивающе. На миг наши глаза встретились. - Разумеется, слабее, - снисходительно улыбнулся он. – Девушки по определению слабее мужчин. - Он не мужчина, он – трус! – отрезала я, и, гордо подняв голову, удалилась. Я заметила, что на нас пялился почти весь зал. Чувствовала себя униженной. Как же мне хочется открутить у этого Менгельского голову! Или четвертовать его… Или разорвать на куски… Несмотря на то, что Фейрфакс остановил этого гада, я не чувствовала прилива благодарности. Да, конечно, он поступил так, как должен был поступить в этой ситуации мужчина – защитил меня, но неужели он и вправду думал, что я сама не смогу за себя постоять? Конечно, Менгельский сильнее меня физически, и это видно невооруженным глазом, но, спрашивается, для чего мне волшебная палочка, как не для защиты? Гостиная встречает меня возбужденным гвалтом. - Есть у кого-нибудь пергамент? – голосили одни, оглядываясь по сторонам и зорко высматривая владельцев вожделенного пергамента. - Что за гадство, почему так, ну почему-у-у, - жаловались друг другу младшекурсники на очередную несправедливость жизни. - Да заткнитесь вы все, - стонали другие. Мне даже представилось, как гриффиндорцы колотят друг друга из-за нехватки бумаги. Я быстро нашла Ала с его друзьями, вновь сидящими у камина. Интересно, как им удается постоянно отхватывать это место, ведь желающих расположиться у потрескивающего огня всегда много. Малфой аккуратно выводил свое имя на маленьком листке пергамента. Я и не знала, что он собирается участвовать! Люк уже свернул пергамент в трубочку, сложил в два раза и засунул в карман брюк. Альбус умиротворенно смотрел на огонь. Как им повезло, они совсем взрослые! Они гораздо умнее, опытнее и сообразительнее меня. Никто не посмеется, если узнает, что они бросили свое имя в Кубок огня, и если тот их выберет, каждый ученик в Хогвартсе будет только рад: с такими Чемпионами у нас столько шансов победить! - Может, поговорим? – произнес Альбус, когда я села к ним. - Насчет чего? – я чуяла недоброе. – Будешь отговаривать меня? - Нет, конечно, нет. Я прекрасно понимала, что это значит. Он просто назовет ряд причин, по которым мне нельзя бросать имя в Кубок; кто-кто, а Альбус знает, что если я в чем-то сомневаюсь, то меня легче переубедить от затеи аргументами «против». И сейчас он знает, что я сомневаюсь. - Турнир сопряжен с опасностями, Лили. Помнишь, что нам рассказывал папа? Что он не бросил бы свое имя в Кубок, даже если бы у него была такая возможность, но ему не повезло, и пергамент с его именем бросил один из Пожирателей. - Ему было меньше, чем мне, и все же он сумел выжить. - Он, в отличие от тебя, не пропускал уроки и выполнял домашние задания, - заметил Ал таким тоном, словно это и вправду имело огромное значение. - Да какие к черту домашние задания?! Альбус, ты и вправду думаешь, что это так важно? Я – нет. И я брошу свое имя, что бы ты там не говорил. Я все решила. Убеждала я, главным образом, не его, а себя. Конечно, то, что он сомневается во мне, меня задевает, но хуже всего то, я сама в себе сомневаюсь. Бросать или не бросать? Если у меня имеется множество решений для одной проблемы, я не могу быть уверена полностью ни в одном из них. - Многие в ходе Турнира ранятся, кто-то даже погибнет! – он, кажется, первый раз в жизни вышел из себя, настолько велико было его негодование. – Я хочу, чтобы ты хорошо подумала, и потом не жалела о том, что произошло непоправимое. Просто подумай. Пожалуйста. Я слишком хорошо знаю тебя, чтобы надеяться, что ты будешь следовать советам, как знаю и то, что ты, не сдержавшись, можешь подчиниться одному импульсу. - Да что вы все заладили! Говорите так, словно Кубок и вправду меня выберет! Да быть этого не может, понятно тебе? Я же не… недостойна этого. - Я где-то читал, - вмешался Скорпиус, - что Кубок может читать мысли тех людей, которые предлагают ему свою кандидатуру. Именно так он и отбирает достойных от недостойных: изучает истинные мотивы людей, их качества и черты характера. Да, как Распределяющая шляпа, - кивнул он, стоило мне только открыть рот. - Что ты хочешь этим сказать? - Кубку плевать, что ты грубая, заносчивая и неопытная, ему важно то, чего ты хочешь добиться, и какие средства ты будешь использовать ради достижения своей цели. На миг я застыла. До меня с трудом доходил смысл его слов. Заносчивая? Я заносчивая? Я поднялась и огромным усилием воли заставила себя уйти прочь. Долой сомнения! Я брошу свое имя в Кубок, и меня никто не остановит. И никто, никто не увидит, как я это сделаю. Настало время одолжить у Альбуса мантию-неведимку. Следующий день начался с того, что меня разбудили. Кто-то с завидным упорством дергал меня за руку, но я отбивалась и, в конце концов, отвернулась к стене. Этот загадочный кто-то, которого я была готова проклясть, стащил с меня одеяло и произнес голосом Дарины: - Тебя ждет Малфой. - Что? – я резко поворачиваюсь к ней, сна – ни в одном глазу. - Полчаса стоит у двери никуда не уходит, если тебе интересно, почему, спроси у него. Она уходит, оставляя меня в раздумьях. На часах – около одиннадцати. Слава Мерлину, что Малфою не приспичило вскочить в восемь, иначе я бы его убила. А так, в общем, я планирую его игнорировать. Что-то, а делать вид, что некоторых людей для меня просто не существует, у меня выходит на «Превосходно». Я умылась, оделась и причесалась, причем пыталась сделать это настолько медленно, насколько это вообще было возможно. Не чтобы заставить Малфоя помучиться в ожидании – если он, конечно, еще не ушел, - а чтобы занять как можно больше времени. Я совершенно не представляла, что буду делать сегодня. Хьюго дуется на меня, потому что я не дала ему подраться с Менгельским, с Дариной я не разговариваю. Уитни отдыхает от нас обоих, атакуя книги в библиотеке: ей надоедает носиться между нами, как перебежчице между двумя вражескими лагерями, и ее не виню. За пять лет дружбы мы ругались друг с другом бесчисленное количество раз. Обычно между собой ссорились двое, и в этом случае третья оказывалась «меж двух огней». Пожалуй, для начала позавтракаю, потом схожу к Хагриду или в библиотеку. Малфой стоит в гостиной, у лестницы, прислонившись спиной к стене. Его пустой взгляд направлен на огонь, особенно сильно бушующий сейчас в камине. Я прошла мимо него, стараясь быть как можно незаметнее, но, увы, он все же каким-то образом заметил меня. Не знаю, почему я не хотела видеть его. Он никогда не говорил, что я заносчивая, даже если ему что-то не нравилось в моем поведении, он молчал. А тут – бум! – и вдруг очнулся и осыпал меня «наиприятнейшими» комплиментами. - Альбус сказал, что мои слова произвели на тебя не лучшее впечатление, - сказал он, следуя за мной по пятам. - Правда? – мой голос звенит сарказмом и равнодушием одновременно. – Пусть выпустит книжку по психологии. - Так ты действительно обиделась? - Обижаются глупые маленькие дети, если хотят добиться чего-то от родителей. Я злюсь. Все, пока. Я резко сворачиваю в сторону (мне знакомы несколько путей до Большого зала), но Малфой, похоже, хочет поиграть в догонялки. - Тебе что, заняться нечем? – я останавливаюсь, и он тоже, словно по команде. – Если так, то иди еще подумай, какие у меня имеются недостатки. Поверь, это займет много твоего свободного времени. Мы некоторое время смотрим друг другу в глаза, и через несколько секунд он отворачивается. - Я просто хотел извиниться. - Мне не нужны извинения. - Прости меня, - едва слышно говорит он, словно боится, что нас кто-то услышит. Зачем он это делает? Зачем ведет себя так, словно совершил непоправимую ошибку или предал меня, когда он всего-навсего назвал меня грубой и заносчивой? Нет, я не настолько зла на него. Мне вдруг показалось, что повод, по которому я злюсь на него, ничтожно пустяковый. - Прекрати! Не надо передо мной извиняться. - Я сожалею о своих словах. Я выпалил первое, что пришло на ум, не подумав о последствиях. Ты простишь меня, Лили? Мерлин, да что же это такое! Я чувствую, как к лицу приливает краска: у меня это весьма редкое явление. Зачем он так унижается? Хочет, чтобы я чувствовала себя последней сволочью? Спасибо, я чувствую, но к этому прибавляется еще один бонус: в душе просыпается нечто, похожее на сострадание. От взгляда его раскаивающихся серых глаз, я чувствую, словно во мне лопается какая-то хрупкая струна, о существовании которой я раньше не ведала ни сном, ни духом. - Эм-м-м, ты знаешь, все нормально, - говорю я, отворачиваясь. – Правда, все нормально. Ну, я пошла. Какое счастье, что он не последовал за мной! Последующие часы я пыталась отделаться от этого странного чувства. Сходила в библиотеку, наведалась к Хагриду, пытаясь хоть как-то развеяться, однако все было тщетно. Скорпиус словно вселил в меня это чувство, неизвестной мне ментальной силой запихал в мою голову. Ладно. Ничего. И с этим справлялись. День клонится к вечеру. Замок, по которому я брожу последние полчаса, постепенно пустеет: кажется, никто не в силах больше терпеть напряженную обстановку, воздух, наверное, уже впитал эти бесконечные «кого он выберет?». Не в силах больше терпеть, я отправляюсь в Большой зал, украшенный по случаю Хеллоуина. Почти вся школа собралась! Удивительно. Кто-то нервно грызет ногти, кто-то и вовсе дрожит. Вот это я понимаю, влияние интриги вечера. Я сажусь между Хьюго и Диком. Тарелки наполняются едой, но у студентов явно нет аппетита. Я принадлежу к небольшой стайке людей, которые спокойно едят, несмотря на нараставшее напряжение. Сегодня, как и вчера, среди привычных блюд стоят заморские, и я с удовольствием их поглощаю. В Зал вносят Кубок, и все замирают. На преподавательском столе лежит Распределяющая шляпа. Зачем? Кроме меня, я думаю, это никого не интересует. Когда кубки и тарелки пустеют, МакГонагалл поднимается. - Вот и приблизился долгожданный миг, - торжественно произнесла она. – Скоро мы узнаем имена двенадцати Чемпионов, которые удостоятся чести защищать достоинство своих школ. Кубок огня с минуты на минуту примет решение Зал погрузился в полутьму: МакГонагалл взмахнула волшебной палочкой, и все свечи, помимо тех, что были в висевших под потолком тыквах, погасли. Пламя налилось красным, взметнулось вверх, и из Кубка вылетела обгоревшая бумажка. МакГонагалл поймала ее, и… - «Чемпион Дурмстранга – Яков Менгельский»! Тот самый шкафоподобный тип под оглушительные, хоть и немногочисленные аплодисменты, поднялся из-за гриффиндорского стола и ровной походкой направился к МакГонагалл. Она что-то сказала ему, и он встал рядом с ней, глядя на нас, учеников, сверху вниз. Нет, ерунда… Мое имя никогда не вылетит оттуда… Пламя вновь покраснело, и вновь из него вылетела бумажка: - «Чемпион Хогвартса – Альбус Поттер»! У меня словно землю из-под ног выбили. Раздаются бурные аплодисменты, все гриффиндорцы, кроме меня, поднимаются со скамей, чтобы поприветствовать своего Чемпиона. Я беспомощно оглядываюсь вокруг, мое сознание наполняется ужасом. Ни восторга, ни радости. Альбус! Какой кошмар! Как это могло произойти? Как он посмел бросить свое имя?! Он же не один из этих идиотов, он умный и рассудительный, он должен был понимать, что из себя представляет этот проклятый Турнир! И все повторяется вновь и вновь. - «Чемпион Шармбатона – Белль Феррер»! Аплодисменты. - «Чемпион Дурмстранга – Павел Ярцев»! Аплодисменты. - «Чемпион Дурмстранга – Николин Вачовски»! Аплодисменты. - «Чемпион Хогвартса – Лили Поттер»! Взрыв аплодисментов чуть не оглушает меня. Первые несколько секунд до меня не доходит, но сидящий рядом Дик начинает восторженно вопить и трясти меня за плечо, возвращая в реальность и заставляя принять ее, сколь неожиданной и пугающей она ни была. - Поттер! Поттер! – кричат все вокруг. – Мы точно победим, у нас их целых двое! Однокурсники поднимаются со своих мест и пожимают мне руки по очереди, подбадривающе трясут за плечо и не перестают восторгаться. Я хочу найти взглядом Хьюго, или Уитни, или хотя бы Люка, но я хочу убраться как можно дальше от толпы возбужденных гриффиндорцев. Я иду к МакГонагалл. Читаю в ее глазах немой укор, чувствую: она считает, что мне здесь не место. Занимаю место по правую руку от Альбуса, стараясь не смотреть на него. - «Чемпион Шармбатона – Базилио Венгарди»! Что я здесь делаю? Как я тут оказалась? Какие они высокие, совсем взрослые! Я чувствую себя ничтожно малой в сравнении с ними. - «Чемпион Шармбатона – Джерард де Кельяж»! Как, как Кубок мог выбрать меня? Идиотская штуковина! - «Чемпион Хогвартса – Эндрю МакМинстер» Да нет, конечно, это я идиотка! Я сама во всем виновата! Глупая, глупая, глупая девица! Считала себя умнее всех, и так легко попалась в ловушку, которую, как считала, сумею обойти! - «Чемпион Дурмстранга – Гай Бекендорф!» Представляю, как я смотрюсь рядом с этими громилами! Все наверняка думают, что у меня суицидальные наклонности, раз я решила потягаться с ними в сообразительности и магических способностях. Или что я выскочка. - «Чемпион Шармбатона – Фелиций Линаж-Гренуй»! Мерлин, когда же все это закончится… - «Чемпион Хогвартса – Хьюго Уизли»! Я схватилась за руку Ала, чтобы не упасть. Хьюго! Мне кажется, меня угробит не Турнир, а сегодняшний вечер! Как же мне хочется, чтобы все это оказалось сном… обычным кошмаром… Пусть меня разбудит папа или Дарина, пусть выльют мне на голову ведро воды или хотя бы стащат с меня одеяло, ну пожалуйста… Хьюго встает рядом со мной, в его глазах – растерянность. Он не понимает, что происходит… Думаю, я выглядела точно так же минутами ранее. Но одумываться поздно – мы оба знали, на что подписываемся. Меня не пугает неизбежность Турнира, меня раздражает то, что я позволила ему себя одурачить. - Превосходно! – произнесла МакГонагалл. – Теперь мы знаем имена двенадцати Чемпионов. Я хочу дать слово нашей Распределяющей шляпе. Я услышала знакомый скрипучий голос за своей спиной: - Двое убийц и двое мошенников, Двое оплошают и умрут Трое падут и пропадут, Мы не узнаем, что с ними станется, Трое достойных у Кубка останется.