Восстать из пепла

- Как ты могла?! Голос Альбуса слышат за несколько километров отсюда, я уверена. Его взгляд, обычно сияющий добротой и рассудительностью, сейчас наполнен испепеляющим гневом, если не яростью, и осуждением. Когда наши глаза встречаются, я едва сдерживаюсь от того, чтобы отвести взгляд: кажется, на меня смотрит не мой старший брат, а неизвестное мне доселе дьявольское создание, которое в него вселилось. Пол задрожал, словно предостерегая меня. Ал настолько не контролирует себя, что из него, помимо криков, вырывается еще и стихийная магия. - Я говорил тебе! – кричал он, сжимая руки в кулаки и шагая по комнате взад-вперед. - Я предупреждал, что может случиться неизбежное! Какого черта ты меня никогда не слушаешь?! - Не кричи так, словно я уже умерла! - Все к этому идет! Как странно видеть его таким. Он, наверное, единственный человек в моей жизни, который никогда не повышал на меня голос. Как бы ему не нравилось то, что я делаю, как себя веду, Альбус говорил со мной спокойно и непринужденно, и лишь изредка я слышала в его голосе нотку упрека. Я слушала только себя, независимо от чужих советов и предостережений, и Ал был единственным, кто принял это и не пытался навязать свое мнение. - Просто невероятный оптимизм. За язвительностью я скрывала закипавший со скоростью неуловимого снитча гнев, хотя прекрасно знала, что надолго меня не хватит. - Прекрати ерничать! – рявкнул он, и я чуть было не отшатнулась. – Ты хоть представляешь, во что ввязываешься? Или у тебя помутился рассудок, раз считаешь, что сможешь не то что бы выиграть этот Турнир, а хотя бы просто выжить?! Это тебе не глупая детская игра, в которой хватит одной смекалки, ясно? Какая же ты глупая! - Благодарю! – отчеканила я, явственно чувствуя, как внутри у меня все бурлит от ярости. - Ты подумала об отце? Обо мне, о Джеймсе? Ты вообще когда-нибудь думаешь о ком-то, кроме себя? Нет, конечно, ты же у нас независимая личность, слишком умная для того, чтобы слушать советы глупеньких людишек, и слишком эгоистичная, чтобы позаботиться о них! - Да как ты смеешь?! – я вскочила, как ужаленная. – Кем ты себя возомнил? Ученым? Философом? Плевать я хотела, что ты там обо мне думаешь! Я хочу нормальной человеческой жизни! Хочу, чтобы мне не ставили в пример Розу и Альбуса, двух невероятно умных членов нашей семьи! Мною тоже можно гордиться, ясно? Да что это за мир такой, в котором лицемерие ценится выше честности?! По щекам покатились непрошеные слезы. Мой голос дрожал от ненависти и возмущения. Казалось, из меня вылилось все, что копилось последние годы, все те невысказанные мысли, что так долго томились в плену. По идее, я должна была накричать не на Альбуса, а на всю семью: на бабушку, которая предпочитала видеть во мне только плохое, на маму, считавшую, что я не заслужила ее любви, на Розу, потому что она тщательно скрывала все свои недостатки за непроницаемой маской милой улыбчивой девочки. Несправедливо вышло. - Эй, вы чего тут орете? – в спальню вошел Люк. Я тут же отвернулась к окну: слезы показывали мою уязвимость. Я не хотела, чтобы кто-то знал, что меня в определенный момент можно сломать. Я думала, ему ответит Альбус, однако тот молчал. И я молчала, потому что из-за слез мой голос надломился и задрожал, и, скажи я хоть слово, выдам себя с головой. - Что происходит? – не отстает Люк. – Решили перебить друг друга до начала Турнира? - Альбус готовится к моим похоронам, - сказала я, резко повернувшись, и зашагала прочь. Мало мне своих нагнетающих мыслей, так еще и Альбус вздумал сыпать нравоучениями! Думает, я сама не жалею о том, что так оплошала? Думает, я невероятно счастлива от того, что Кубок выбрал меня? Нет, черт побери, я проклинаю собственную глупость, Кубок огня и снова себя, потому что не позволила никому отговорить себя от этой граничащей с самоубийством затеи. Что ждет меня впереди? Смерть. Я почти осязаемо чувствую, как костлявые и шероховатые ручонки смерти обвиваются вокруг моей шеи, и стоит им чуть-чуть напрячься – прощай, Лили Поттер. Я трясу головой, словно отгоняя плохое видение, и иду к своей спальне. Из гостиной слышится хор голосов. Празднуют. Конечно, аж трое Чемпионов – гриффиндорцы, разве это не повод закатить шумную гулянку? Однако, не думаю, что на праздник явятся сами виновники торжества: уж я-то точно нет. Альбус не любит быть в центре внимания, а Хьюго сейчас в том же состоянии, что и я – проклинает себя и ждет неминуемой смерти. Первый тур – двадцать третьего ноября. Осталось чуть больше трех недель. Мерлин, за что? Почему из огромной толпы идиотов Кубок выделил именно меня? Как там говорила Шляпа… двое убийц, двое мошенников, двое умрут по собственной глупости, трое пропадут навсегда, остальные – те, кто достоин Кубка. Я – не убийца, мошенничать тоже не собираюсь. По мне так, лучше проиграть в честном бою, чем выигрывать путем обмана. Из этого следует, что я либо умру, либо пропаду навечно, что, кажется, равносильно смерти, или окажусь достойной Кубка. Последнее – маловероятно, а из этого следует вывод, что я, скорее всего, погибну страшной и мучительной смертью. Зашибись! Вот уж не думала, что помру на шестнадцатом году жизни. В голову закрадывается горькая мысль: Джордж умер, не дожив до шестнадцати. - Поздравляю, Лили! – навстречу мне идет Вайлет Джеймисон, девушка с шестого курса. – Я уверенна, победа за нами! Я улыбаюсь ей, потому что она говорит со мной искренне, торжествующе. Как бы я не маялась по поводу своей скорой (наверняка!) смерти, от ее пожелания на моей душе становится легче и теплее. Слова Вайлет, словно яркий луч света, на один короткий миг прорвались сквозь бездну моих переживаний. Меня иногда с легкостью можно разозлить, а обрадовать – еще проще. Она убегает, и не успеваю сказать ей ни слова. Надеюсь провести время в одиночестве, обдумать все хорошенько, может, составить завещание… Спальня встречает меня тишиной, несмотря на то, что в ней, к сожалению, находится один человек. Дарина молчаливо наблюдает за тем, как я вхожу и прямой походкой направляюсь к подоконнику. Я сажусь на него и смотрю в окно, жалея о том, что в нашей спальне нет занавесок, и я не могу спрятаться за ними от всего мира. Впрочем, что-то мне подсказывает, что у меня и так неплохо получается - Зачем ты это сделала? – прерывает тишину, лучшую спутницу моих раздумий, непривычно нервный голос Дарины. – Зачем бросила свое имя? - Захотела и бросила. Не собираюсь я ни перед кем отсчитываться. Никто не узнает, что я сомневаюсь в своем выборе, я покажу свою твердость и непоколебимость. - Зачем? – не отставала Дарина. – Я просто не понимаю. Я не ожидала этого от тебя. - Я говорила, что брошу, так что… - Я помню, но я думала, что ты сказала это, чтобы разозлить меня. Разве нет? - Нет. Помимо тебя, есть куча людей, которых мне хотелось бы разозлить. - Объясни мне. - Что тебе объяснить? - Зачем ты это сделала. - Ты не поймешь. Я и сама не очень понимаю. Что, если вспомнить, побудило меня к тому, чтобы решиться и бросить свое имя в Кубок? Слова Дарины – сущий пустяк, но они не только разозлили меня на короткий миг, а еще и задели спрятанное мною очень глубоко желание. Желание, способное въесться в самую сущность человека, растоптать его «Я» и заставить подчиняться. - Я постараюсь, - отзывается Дарина так тихим и сочувствующим голосом, словно заранее извиняется за то, что может меня неправильно понять. - Ты не сможешь. У тебя нет толпы кузин и кузенов, которых бы ставили тебе в пример, а тебе самой твердили, что у тебя нет способностей. Знаешь, почему меня не выносит бабушка? Потому что я, в отличие от остальных, веду себя так, как считаю нужным, а не так, как она того требует. Она не терпит независимости, не терпит, когда ее авторитет отрицают, посылая к черту все наставления. А знаешь, что самое худшее? Я всю жизнь притворяюсь, что мне плевать на то, что она считает меня ничтожеством, ведь в глубине души я сама осознаю это. Но все рано или поздно меняется. Пусть я не отличница, не идеальная дочь или сестра, и далеко не самый лучший человек на планете, но я сильная. И я хочу доказать это не только себе, но и всем, кто в этом сомневается. - Ты не ничтожество, - сказала Дарина, словно из всего, что я сказала, она услышала только это. – Слышишь? Она встала и подошла ко мне. Несколько секунд мы безмолвно смотрели друг другу в глаза, как если бы пытались передать все те чувства, которые невозможно просто объяснить словами. - Тебе не нужно никому ничего доказывать. Может, ты не знала, но многие девчонки тебе завидуют, и не потому, что твой отец очень знаменит; ты поступаешь так, как считаешь нужным, и не обращаешь внимания на других. Ты не даешь себя в обиду, и своих друзей, для тебя подраться с мальчишкой – не значит совершить нечто непозволительное для девушки. Поверь, девчонки многие отдали бы за то, чтобы накостылять кому-то, вроде Фрэнка. - Что? – неподдельно удивляюсь я. – Они завидуют тому, что я могу накостылять кому-то, а они нет? - Ну да, я же вижу. Но они не могут так просто взять и подраться с парнем, зная, что он физически сильнее, чем они. А ты… - А я чокнутая, мне можно. Мы улыбаемся друг другу, словно бы и не было двух недель беспрерывной холодной войны. Я только сейчас начинаю понимать, как мне ее все это время не хватало. Впрочем, ничего удивительного: я так люблю одиночество, что каждое мгновение, проведенное в уединении, заставляет меня забывать обо всем на свете. Реальность с жадностью впивается в мое горло, высасывая проснувшиеся вдруг положительные чувства: я участвую в Турнире. Нет, не так: я – та самая идиотка, которая участвует в Турнире. И я не одна. Помимо меня, есть еще один человек, которому грозит большая опасность. - Скоро вернусь, - сказала я и поспешно покинула комнату. Хьюго бросил в Кубок свое имя по той же причине, что и я. Мы – самые младшие в огромной семейке Поттер-Уизли, единственные внуки Молли Уизли, о чьих способностях она не хвастала знакомым, попросту думая, что их нет. Конечно, нам хочется доказать обратное! В спальне его не обнаружилось, как, впрочем, и кого-то другого. Может, он бродит по замку, раздумывает о том, как ему быть и что делать. Из гостиной доносится шум: громкая музыка, голоса, смех смешались в единую какофонию звуков. Желая посмотреть, что там происходит, я спускаюсь по винтовой лестнице. Альбус и Хьюго, в окружении нескольких десятков ребят, восседают на диване возле камина, широко улыбаются, принимая поздравления от всех, кому не лень обратиться к Чемпионам. Какая же я наивная! Оба – Альбус и Хьюго, - наслаждаются внезапно свалившейся на них славой! *** Куда бы я ни пошла, меня сопровождали, помимо мрачных мыслей о моей скорой гибели, любопытные взгляды учеников-идиотов. Что, я вдруг стала такой интересной? Оглядывают меня с головы до ног, словно оценивают, и я начинаю понимать знаменитых людей, на которых точно так же беспрерывно пялятся из года в год. Я веду себя так, как будто они недостойны моего внимания: делаю вид, что не замечаю ни их дотошных взглядов, ни раздражающего шепота вокруг. А вот если кто-нибудь из них выскажет мне прямо свои претензии, у меня найдется и грубое словечко, и сила для удара, а может, для нескольких, если дело дойдет до драки. Гриффиндорцы наперебой поздравляют меня. Я в ответ благодарю и улыбаюсь: искренне и снисходительно, как маленьким глупеньким детям, которые завидуют человеку, попавшему в клетку с грозным драконом, считая, что ему невероятно повезло напороться на такое приключение. Да, они откровенно глупы, но все же прямо-таки лучатся добродушием, и я не могу реагировать на это с презрением. Не получается. Иногда я задумываюсь: может, все не так ужасно, как я предполагаю? Но каждый раз, когда эта мысль закрадывается в мою голову, я беру книгу «Подлинная история Турнира», взятую вчера вечером у профессора Долгопупса, и просматриваю списки детей, погибших на этом состязании за все годы его проведения. Как будто главной целью Турнира были многочисленные смерти подростков от тринадцати и выше. - Лили, ты все? – интересуется Дарина. Мы с ней и Уитни идем в Хогсмид. Подруги давно собрались, а я сегодня немного заторможенная: стоит мне подумать о чем-то, как я ухватываюсь за эту мысль и начинаю вести внутренний монолог. - Да, - говорю я, натягивая шапку. - Медленно ты собираешься, - говорит Томас. - Ах, ну прости, что отняла твою прерогативу, - ухмыльнулась я. – Обычно ты у нас, как капуша. Будем считать, что я отомстила тебе за все время, проведенное в ожидании того, как ты выберешь, что надеть. Миновав Филча, которому вдруг захотелось поорать на огромного семикурсника, мы выходим из замка. Поздняя осень окончательно вступила в свои права: пожелтевшие листья, словно уличные бродяги, промокли от утреннего дождя, трава была в том же самом бедственном положении. Солнце светило отчаянно ярко, но не грело. Серые тучи, кажется, обиженные на весь мир и потому угрюмые, застилали отдающее легкой голубизной небо. Все вокруг смеялись и болтали. - Помните, Уитни раньше думала, что сливочное пиво – это алкогольный напиток? – вдруг произнесла я. Дарина рассмеялась. - Ну да, родители ведь говорили мне, что это отвратительное пойло! – оправдываясь, отозвалась Уитни. - Помню. «Что вы делаете, какой ужас, не смейте это пить!» - передразнила я ее. - А ты на четвертом курсе была влюблена в Алекса Мэттьюсса, - надулась Уитни. – За тобой смешно было наблюдать. Ты выскакивала везде, где только могла, так тебе хотелось, чтобы он обратил на тебя внимание. - Помню, - я скривилась. – Два месяца вела себя, как влюбленная идиотка. Однако, прошу заметить, никто из вас так и не понял бы, что я влюбилась, если бы я вам сама не сказала. - Мне ты сказала раньше, - заметила Дарина. – Я с самого начала была в курсе, а Уитни узнала уже в конце. - Когда мои светлые чувства угасли! – театрально приложив руку ко лбу, провозгласила я. – Ладно, я рада, что это было, но еще больше рада, что это закончилось. - Зато Дарина у нас постоянно влюбляется, - закатила глаза Уитни, словно считала это неимоверной глупостью. – Что ни день, то новый ухажер. - Неправда! – возмутилась Дарина, и как-то робко добавила: - Просто вокруг так много милых парней! Теперь настала моя очередь закатить глаза: лично я никого из окружения Дарины милым не считала. Да и вообще никого из школы. Я и правда была влюблена в Алекса (какое ужасное слово – влюблена), но ведь рано или поздно это должно было случиться: он больше всех вписывался в образ «идеального парня» - умного, красивого, веселого, вот я и клюнула на него. Слава Мерлину, вскоре из меня вышла вся эта влюбленная дурь. Мы зашли в паб «Три метлы». Мне захотелось провалиться под землю, когда мой взгляд упал на папу, сидевшего за дальним столиком у окна. Как он похудел! Рядом с ним сидели мама и тетя Гермиона: обе выглядели намного здоровее и ухоженнее, чем он, и меня чуть ли не возмутил этот контраст. Разумеется, их прихода следовало ожидать. Кто-кто, а уж папа точно одним из первых узнает обо всем, что происходит в Хогвартсе, и то, что он не написал мне гневное (наверняка!) письмо, значит лишь то, что вместо этого будет кое-что похуже. Они заметили меня сразу же, как я вошла. Мама помахала мне, и я, поймав недоуменный взгляд подруг, сказала «Сейчас вернусь» и направилась к их столику, как на смертную казнь. Тетя Гермиона обняла меня, мама кивнула, а папа в мою сторону вообще старался не смотреть. - Где Альбус и Хьюго? – спросила тетя Гермиона, бросая нетерпеливые взгляды на дверь. - Я думаю, где-то в Венеции, если оказались умнее меня, - стараясь не выдать неуверенность и неловкость, говорю я. - Если бы они оказались умнее тебя, то не бросали бы свои имена в Кубок, - резко произносит отец. Мама сжимает его руку, словно успокаивает. Так вот, зачем она здесь! Чтобы папа не раздражался. Конечно, глупо было предполагать, что она захотела увидеть меня или Альбуса. - А в чем, собственно, дело? – мой тон становится холодным и самоуверенным – никто не должен знать, что я неуверенна в правильности своих действий, пусть думают, что все идет так, как я планировала. - Хьюго, Альбус! – позвала тетя Гермиона. В толпе учеников, только что вошедших в «Три метлы», я заприметила знакомые черную и рыжую шевелюры. Через несколько секунд их обладатели, провожаемые взглядами посетителей, сумели пробиться сквозь толпу. Тетя Гермиона по очереди обняла их, от мамы они удостоились кивка, и уселись по обе стороны от меня. - Я думаю, вы понимаете, зачем мы пришли, - голос тети Гермионы дрожал, словно она говорила о чем-то страшном и едва сдерживала себя от истерики. Я впервые видела ее такой. Как бы ее ни злил дядя Рон, насколько нахальными бы ни были выходки Хьюго, она всегда сохраняла предельное спокойствие. - Понимаем, - Хьюго, к моей неожиданности, широко улыбнулся, словно был именинником на празднике и ждал поздравлений. - Понимаешь? – медленно, словно пробуя слово на вкус, переспросила тетя Гермиона. – Понимаешь, говоришь? Ее ноздри по-смешному раздулись, но Хьюго не было смешно, ему было страшно. Он вжался в стул, словно хотел слиться с ним, подобно хамелеону, чтобы мать его не видела, а от улыбки остались лишь воспоминания. - Не надо, - мама слегка дернула ее за руку, отговаривая от необдуманного поступка. Гермиона тяжело вздохнула. Было похоже, что она про себя считает до десяти: уж я-то знаю, в минуты гнева это успокаивает. - Так, - произносит она. – Для начала ответьте мне на один вопрос: зачем? Зачем вы это сделали? Мы погрузились в глубокое молчание. Вот как, как им объяснить, зачем мне это понадобилось? Все равно не поймут. Что бы я им не ответила, это вызовет у них лишь всплеск негодования и недоумения. Быть может, еще спросят меня, почему я такая идиотка. Поймав на себе непроницаемый взгляд отца, за которым, как я думала, он скрывал разочарование и злость, я вдруг пожелала оказаться как можно дальше отсюда: хоть на Ямайке, хоть в бочке с итальянским кетчупом. - Мне захотелось, - просто ответила я. - Мне тоже, - вторил мне Хьюго, видимо, не придумав, что ответить. - И мне, - глухо отозвался Альбус, избегая моего взгляда, будто он ему неприятен. - Надо же, как у них все просто, - прокомментировала мама, непонятно к кому обращаясь. Я бросила на нее взгляд, в который постаралась вложить все те отвращение и злость, вызванные ее ехидной и неуместной фразой. Она это заметила, но ничего не сказала – привыкла уже. - Вот, значит, как? – никогда тетя Гермиона не говорила так грозно, по крайней мере, со мной. – И вы, конечно же, решили, что грех будет не пойти на поводу у этого глупого желания? - А в чем дело-то? – спросил Хьюго с величайшим недоумением на лице. – Я думал, вы за нас порадуетесь. Мама посмотрела на него так, словно впервые в жизни увидела своего племянника: должна заметить, к нему она относилась куда заботливее, чем к нам с Альбусом, родным детям. - Молчать, Хьюго Рональд Уизли! – прикрикнула тетя, которую последняя фраза Хьюго вывела из себя. – Я очень сомневаюсь в том, что ты вообще в состоянии думать! По крайней мере, головой ты точно ни разу в жизни не думал, если судить по тому, что ты пожелал стать Чемпионом! - Получается, мы все не думали, - справедливо заметила я, встав на сторону кузена. - Я в этом не сомневаюсь! Как вы могли так поступить? Неужели не понимаете, какие опасности вам грозят? Турнир Двенадцати Волшебников, надо же! Если вам лень было прочитать несколько книг о том, сколько жизней погубил Турнир, могли бы попросту спросить у нас! Альбус, я понимаю, что ты очень умен, но где, позволь спросить, был твой ум, когда ты бросал свое имя в Кубок? - Отлично, - я поднялась. – Вы сделали все, что хотели: обвинили нас в неимоверной глупости и прочитали лекцию о том, какие мы идиоты. Разговор окончен, я полагаю? - А ты, Лили! Зачем тебе понадобилось повторять за ними? Такое ощущение, что она видит во мне пятилетнюю девочку, которая плетется "хвостиком" за старшими, повторяя их действия и выражения. - Ни за кем я не повторяла! - Тогда что же? – вместо тети Гермионы спрашивает отец. Он неотрывно смотрел мне в глаза, будто полагал, что сможет прочитать в них ответ. Впрочем, это был единственный способ узнать от меня правду. - Захотела и все. До свидания. Неужели они не видят бесполезности своих упреков? Уже ничьи слова не имеют значения. Бесполезно обвинять тех, кто уже шагнул в клетку со свирепым драконом, в их бесконечной глупости. Осознание собственного идиотизма, упреки взрослых, желание обернуть время вспять – ничто не остановит неумолимого приближения Турнира.