Восстать из пепла

Это нельзя было назвать предательством. Нельзя было. Он мне ничего не обещал. Но внутри все равно бушевал ураган из горечи и разочарования. Как он мог так поступить? КАК ему совести хватило сначала признаться мне в любви, не говоря уже об остальном, а потом взять и переспать с Розой?! А в том, что они не просто лежали на его кровати голенькие, я просто уверена! Малфой… с Розой… С РОЗОЙ! С которой его семь лет связывала взаимная ненависть! С этой скрытой лицемеркой, показной святошей, которую все боготворят! А ее-то как угораздило?.. Стоп. Малфой признался мне в любви в школьном, чтоб его, коридоре, и теперь я не уверена, что мы там находились одни. А что, если?.. Если, например, одна из ее подружек услышала все то, что сказал мне Малфой, и, не дожидаясь, как я на это отреагирую, побежала в гостиную и растрепала Розе? А Роза, подумав, что я отвечу ему взаимностью, решила, что мы с ним теперь счастливы вместе, и поспешила рушить нашу псевдо-идиллию! Нет… нет, точно нет, как бы правдиво этот вариант ни звучал. Роза прекрасно видела, в каком состоянии вернулся Малфой, еще отметила, что «у него несчастный вид». А что, если… если она, на самом деле, не ненавидела Малфоя? Что, если она его любила, и страдала от того, что он не отвечает взаимностью? Тогда пламенная любовь ослепила ее, и она воспользовалась моментом, пока он был пьян… Мой пыл остудила мысль, что Малфой действительно был пьян, а пьяные люди обычно не думают головой и не могут трезво воспринимать ситуацию. Его сознание было затуманено огненным виски, и сознательно он не предал своих чувств. Скорпиус был пьян. А вот Роза не была. И это неспроста. *** Жизнь дома протекала иначе, чем в школе. Никакие правила не сковывали моей свободы: я ложилась во столько, во сколько хотела, просыпалась, когда хотела, могла завтракать, обедать и ужинать в любое время дня и ночи. Ну и, конечно, самое главное, ни о каких уроках и речи не шло. Странно было вновь оказаться дома, учитывая, что первый месяц, прожитый на площади Гриммо, я была полностью уверенна в том, что не вернусь туда ни за какие шоколадные лягушки. Легко, очень легко представить, какую злость я тогда испытывала, с каким отвращением и разочарованием думала о Фреде, Альбусе, Хьюго, Сириусе… Я ушла из дома после того, как к нашей компании приклеилась Роза. Торчала в своей комнате, как изгой, однако никому и в голову не пришло просто взять и поинтересоваться, что со мной происходит. Сейчас я понимаю: не следовало сдаваться без боя. Альбус целыми днями неподвижно лежал в своей комнате. В первый раз, пробыв с ним не более пяти минут, я чуть не расплакалась: сложно было осознать, что этот человек, похожий на безжизненную куклу и безмолвный, словно у него отрезали язык, и впрямь мой брат. Но я привыкла. Я сидела с ним по несколько часов в день, поила его зельями и смазывала шрамы, тонкими нитями рассыпавшиеся по его телу. Не в силах говорить, он молча наблюдал за мной. Его глаза всегда были открыты, наверное, даже в мое отсутствие – ужасно тоскливо было об этом думать, и потому я старалась проводить с ним как можно больше времени. Спустя две недели после моего прибытия, он начал двигаться. Целитель Моран, навещавший Ала каждую неделю по просьбе отца и начавший было отчаиваться, несказанно обрадовался. Очевидно, пророчество о выздоровлении Ала начало сбываться. - Ему нельзя читать? – спросила я однажды у отца. То был один из редких вечеров, когда ему удавалось поужинать дома: работа по-прежнему отнимала у него бесстыдно много времени. - Не сейчас, - отозвался он. Вилка с куском отбивной, которую он держал в руках, застыла на полпути ко рту. Папа старался этого не показывать, но, я знала точно, он переживал за Ала не меньше моего, а то и больше. – Любая нагрузка может навредить ему. Он недостаточно окреп. - Подумаешь, просто подержать книгу! Что же ему теперь, все время без дела валяться? Он, наверное, уже успел досконально каждую трещинку на потолке изучить. - Для тебя и для меня это совершенно не сложно, но Альбус, в сравнении с нами, очень слаб. Что для нас плевое дело – для него целое достижение. Он только начал поправляться, и я не хочу пренебрегать его здоровьем. Но ты можешь почитать ему сама, я уверен, это его развлечет. И я читала. Громко, выразительно, стараясь не сбиваться. Судя по улыбке, которую он с трудом выдавливал из себя, ему нравилось. Помимо меня и Ала, дома находилась мама, и то иногда она отлучалась на день или два. Нам с Алом запрещалось покидать дом; но, если Ал просто физически не был способен на это, то я вынуждена была коротать дни за книгами живая и здоровая, в ожидании, когда отец позволит мне выйти. Дом, как предупредил папа, огражден всеми существующими средствами защиты, исключая возможность входа или выхода. Тот же целитель Моран пользовался каминной сетью, только как-то странно: сначала он стучал палочкой по определенным местам на камине, затем бормотал длинное заклинание (да так тихо, что я не могла различить ни слова), и только после этого бросал порошок в пламя и исчезал. Этот же ритуал проводили все, кому приходилось посещать наш дом: чаще всего, это были дядя Рон или тетя Гермиона. С одной стороны, я понимала, к чему такие меры предосторожности: дядя Билл говорил, что, возможно, война не за горами. Я не хотела принимать этого. Слово «война» часто фигурировало в рассказах отца и всех Уизли, ужас войны представлялся мне столь же далеким, как само адское пекло. С другой стороны, меня немного забавляла и смешила одна мысль, которую я поспешила озвучить: - Неужели папа и вправду думает, что к нам в дом ни с того ни с сего могут ворваться страшные люди, вроде Пожирателей смерти, и перебить всех? - Кто сказал, что «ни с того ни с сего»? – осведомилась тетя Гермиона, в тот раз ужинавшая со мной и мамой. – Лили, он принимает самое активное участие во всех защитных действиях. С его приказов отсекаются всяческие возможные нападения, по всей Англии выставляются мракоборцы. В отдельных случаях он сам патрулирует днями и ночами. Именно ему сотни людей обязаны своими жизнями. - Почему он все это делает? – спросила я. - Гарри пытается оградить страну от опасности. – Тетя переглянулась с мамой, та равнодушно пожала плечами. – Разве ты не знаешь, что происходит? О, ну конечно не знаешь, - в ее голосе проскользнуло презрение, - ведь в газетах о таком не пишут. Скорее, редактор «Пророка» покончит жизнь самоубийством, чем опубликует статью обо всем, что так долго скрывали от магического сообщества. - Это примерно одно и то же, - заметила Джинни. – Никому не хватит смелости, чтобы пожертвовать своими интересами ради блага остальных. Среднестатистическая семья узнает новости или из газет, или от своих родственников и друзей. В «Пророке» действительно ни о чем зловещем не упоминалось. Помимо Турнира, разумеется. В основном, эти раболепствующие трусы писали о том, как хорошо потрудились организаторы, сколько мешков галеонов потратили, и как повезло всем ныне живущим волшебникам иметь возможность взглянуть на Турнир собственными глазами. Никто не желал объяснять мне, что творится вокруг, словно сговорились хранить эту тайну до скончания веков. Прошел март, с его нескончаемыми завываниями ветра и непродолжительными дождями. С приходом апреля солнце стало гораздо приветливее, так что пришлось позабыть о теплой одежде и толстых одеялах. Если заглянуть в окно, то можно увидеть цветущие, радующие глаз, лужайки. Однако, несмотря на все свои преимущества перед дождливым мартом, апрель по природе своей непредсказуем: всякий, кто прожил в Англии хотя бы несколько лет, знает, что в этом месяце в целях предосторожности следует носить с собой зонтик. В середине апреля отец объявил, что нашел для меня преподавателя. - Преподавателя? – моему огорчению не было предела. Если школьные уроки я могла загулять, то уроки на дому – нет, нет и еще раз нет. Эх, я только начала наслаждаться бездельем! - Он будет заниматься с тобой Заклинаниями и Защитой от Темных Искусств. В особенности Защитой от Темных Искусств, - непререкаемым решительным тоном сообщил папа. – Чем сильнее ты будешь стараться, тем больше достигнешь к третьему испытанию. До этого тебе немало пришлось натерпеться, я знаю, - сказал он, поймав мой вопросительный взгляд, - тебя подвергали опасностям, из которых мог выбраться не всякий взрослый человек. Могло случиться непоправимое. Теперь я, имея возможность укрепить твои знания на практике, не буду таковую упускать. - То есть, меня будут тренировать к третьему испытанию? - Именно так. Всем своим видом он дал понять – решение окончательное и обжалованию не подлежит. Я и не думала спорить с ним, отнекиваться, ругаться. Отец хотел, чтобы я справилась с третьим испытанием и вернулась, если не здоровой, то, по крайней мере, живой, - это было ясно как день. - Тебе нужно очень старательно и прилежно учиться, - поучала меня тетя Гермиона за день до занятия. Она заявилась около семи часов вечера, как обычно, жутко уставшая, но от этого не менее серьезная. – Забудь обо всех развлечениях, выброси из головы мусор и дай учебе поглотить тебя целиком. Оставь все ненужное на заднем плане – к этому можно будет вернуться не ранее, чем третье испытание будет пройдено. Пожалуйста, постарайся. Мы все очень беспокоимся. - Наверное, даже больше меня, - сказала я с легкой ухмылкой. - Ты говоришь почти так же, как Хьюго, - судя по выражению лица, тете это ни коим образом не нравилось. – У него тоже скоро начнутся индивидуальные занятия. Такое ощущение, что чувство страха у вас обоих полностью атрофировалось. - Сейчас мне нечего бояться. Только зря нервы истрачу. Страх начнет просыпаться уже впритык к третьему испытанию – за день или два. Меня ограждают два месяца. В разговор вмешалась Джинни: - Разве боязнь собственной смерти может пробудиться или заснуть в зависимости от обстоятельств? Страх не засыпает. Страх равномерным слоем растягивается на долгие годы, закрадываясь в каждую частицу нашей души и отравляя нашу жизнь ожиданием. Впервые в жизни она смотрела на меня без приевшегося равнодушия. В ее светло-карих глазах отражалась заинтересованность, в ее голосе не было места презрительным или раздражительным ноткам; впервые в жизни, в сознательной жизни, я могла назвать ее своей матерью. И заодно удивиться тому, насколько сильно мы отличаемся друг от друга. - Тогда выходит, что я не боюсь Турнира. - Какое бесстрашие! – она с коротким смешком похлопала в ладоши, не заметив неодобрительного взгляда, который послала ей тетя Гермиона. – Выдумывать у тебя неплохо получается – и это, кстати, единственное твое сходство с Джеймсом. В детстве он напоминал мне маленького львенка: без конца храбрился и выпячивал свой нрав. То, что других приводило в ужас, у него вызывало лишь смешок. И на него, в конце концов, нашлась управа. В лице моей матери. - Ты преувеличиваешь, - сказала я. – Никому и в голову не придет бояться бабушку. - Ему пришло, - мама бесстрастно пожала плечами. – Пауки, змеи, страшные картинки – все блекло в сравнении с гневом моей матери. Она всегда умела выказывать свое недовольство таким образом, что всем вокруг становилось не по себе. - Что ты хочешь всем этим сказать? - Что и ты тоже чего-то боишься. Чего-то или кого-то – не суть. Я боялась. Не нужно быть всемогущим Мерлином, чтобы понять это – ведь у каждого человека есть личный страх. Страх – это слабость, сущая тьма, безжалостно поглощающая крупицы света, а следом и нас целиком своими силками. Ни страхам, ни слабостям нельзя позволить властвовать над собой, какой бы сильной ни была их хватка. В поражении человека над страхом виновен один лишь человек: если бы не было проигравшего, не было бы и победителя. Тетя Гермиона поспешила замять паузу: - В субботу мне удалось встретиться с Розой в Хогсмиде. - Ты ни о чем ей не рассказывала? – как бы мимолетно спросила мама. По быстрому насмешливому взгляду, коим она меня наградила, я поняла, что меня поддразнивают. Надеется вывести меня из себя. Ну и пусть ничего мне не рассказывают! Переживу. Привыкну. В конце концов, если бы папа считал нужным сообщить мне о чем-то, он бы сообщил. Уж ему-то я доверяю. - Нет, нет, у нее и без того полно хлопот. Она выглядела безумно уставшей, едва держалась на ногах. Я, конечно же, немедля отвела ее в больничное крыло. У семикурсников чудовищные нагрузки! - Это тебе Роза сказала? – спросила Джинни, подливая чай в узорчатую миниатюрную чашечку из своего любимого сервиза. - Нет, представляешь, она и виду не подала. - Все они, дети, такие, - Джинни задумчиво уставилась на свои руки, на короткий миг мне показалось, что она в другой вселенной. – Делают вид, что им все нипочем, прячут все свои треволнения и слабости в надежном сейфе, не зная, что мы, родители, можем видеть сквозь толстые стены. - На одного лишь Хьюго это правило не распространялось. Никогда не забуду, как занималась с ними в детстве. Хьюго прикидывался больным, чтобы не ходить на уроки, а Роза всегда была прилежной ученицей и жаждала знаний. - Хьюго так похож на Рона! А Роза просто умница, - сказала Джинни. Любая тема, касающаяся непосредственно Розы, занимательной мне не казалась, и я, поняв, что ничего интересного я больше не услышу, поспешила оставить их. Интересно, как вытянулись бы лица мамы и тети Гермионы, узнай они, что их несравненная Роза переспала с кем-то? Хотелось бы узнать, какими словечками наградила бы тетушка свою дочь. И как отреагировало бы все семейство? Я могла бы спросить у кого угодно, можно ли неприкосновенным благочестивым святошам спать с кем попало, и, после ответа «нет», «обрадовать» всю родню фактом, что в их непревзойденной Розе нет ничего святого и в помине. Какая услада для моего настрадавшегося сердца! От одной мысли об этом по моим жилам струится теплое торжество правды; правды, которая кое-кому покажется ужасно горькой на вкус. Конечно, я никому не расскажу. Хоть и буду жалеть, наверное, всю оставшуюся жизнь, пока бабушка будет нахваливать свою любимую внучку, а меня одаривать лишь недовольством. Я никому не расскажу. Этот поступок достоин Розы, но никак не меня. Но, с другой стороны… Окажись я на месте Розы (да никогда на свете!), а она на моем, та бы растрепала всему живому, и, в первую очередь, моим родителям, братьям, а затем и всем Уизли. Представляю, как выглядело бы письмецо, посланное ею моим родителям. Лживые фразочки вроде «мне очень жаль, что все так вышло» и «я никому ни о чем не расскажу» стали бы ключевыми. Не сомневаюсь, при первом удобном случае она бы хотела заклеймить меня позором. А чего хочу я? Справедливости, правды. Хочу так долго и страстно, что в минуты слабости кажется: я не сдержусь, они все узнают, именно я явлюсь к ним с истиной. Желание вернуться на кухню и рассказать все обвивает меня змеей, подначивает словно искуситель, но, я знаю: змеям не нужна справедливость. Змеи представляют собой мерзость, которая гнездится в душе каждого человека и ждет своего часа. То, что опутывало меня, не хотело справедливости: оно хотело мести. Чем сильнее был натиск выплывшей из глубины моей души мстительности, тем упрямее я говорила себе: нет. Никто не узнает. Не от меня. *** Взметнувшееся ввысь зеленое пламя в камине оповестило о госте. Он появился ровно в три часа дня, как и обещал папа. Одетый в строгую новенькую мантию, он взмахом палочки очистил ее от сажи и пепла, с важным видом поправил ворот и шагнул ко мне навстречу. - Мистер Крессвелл? - Мисс Поттер, - он протянул мне руку для рукопожатия. Так приветствуют равных. – Ваш отец поведал мне, что у вас неприятности. Я не мог оставить свою ученицу в беде. Его немолодое морщинистое лицо омрачала усталость и невесть откуда взявшиеся шрамы, белевшие на слегка загорелом лице. Глаза, сиявшие неугасимым блеском прежде, потускнели и посерели теперь, словно из них выпили весь цвет. - Я думала, вы осваиваете профессию мракоборца. - Тогда можно сказать, что я взял себе небольшой перерыв. Я улыбнулась. Очень благородно с его стороны прийти ко мне на помощь, особенно путем лишения работы, о которой он мечтал всю жизнь. Это просто неоценимо. - Благодаря вам я сумела выжить. - Знаю, знаю, - сказал он, окинув мимолетным взглядом гостиную, а затем взглянул на меня. – Эрклинги, дементоры, если не ошибаюсь… - Да. А откуда вы… - … кресло для ведьминого купания. - Что? – оторопела я. – Что за кресло? - Кресло, окунавшее вас в воду, - снисходительно ответил Крессвелл. – Активно использовалось инквизицией в средние века. Одно из самых популярных орудий пыток для ведьм. Если быть точным, для маггловских женщин, которых считали ведьмами, потому что, в основном, обвинения в колдовстве падали на людей, магией не владеющих. Орудие пыток! «Ведьмино купание» - не очень точное название, скорее, «ведьмино утопление». Получается, организаторы не сами додумались, они заглянули вглубь веков и решили испытать на мне самое настоящее орудие пыток! Одно из тех, о каких очень подробно написано в старых библиотечных фолиантах на площади Гриммо! «…пламя есть упокоение колдунам и ведьмам. Страшатся они воды, ибо в воде есть боль их и смерть их». - А почему считается, что ведьмам и колдунам не страшен огонь, а страшна лишь вода? – спросила я, очень надеясь услышать подробный ответ. - Считается кем? – рассмеялся Крессвелл. – Старыми чистокровными перечницами, которые потчевали своих внуков глупыми байками – вот кем. - То есть, это просто выдумка? - Разумеется. Ну-с, где мы будем заниматься? Я провела его на второй этаж, в комнату, специально отведенную папой для наших занятий. В ней витала холодная пустота и запах пыли, делая несколько похожей на одну из негостеприимных комнат на площади Гриммо, куда давно не ступала нога человека. В этой комнате мы раньше укладывали одного-двух гостей на ночь – наиболее часто ими были Уизли, - и, судя по всему, комната довольно долгое время совсем не использовалась. Две кровати, стол и шкаф были предусмотрительно сдвинуты к стенам, оставляя достаточно пространства для, скажем, дуэли. - Мне нужно будет записывать? – спросила я. - А вы помните, чтобы я заставлял вас делать это на уроках ПГН? Нет, нет, и еще раз нет. У нас слишком мало времени для того, чтобы тратить его на что-то, помимо практики. – Мистер Крессвелл обвел комнату медленным оценивающим взглядом. Кажется, его все устраивало. - Практика закрепляет реакцию, ловкость, помогает определить наши сильные и слабые стороны. И чаще всего слабых сторон куда больше, чем мы могли бы предположить, - жестко завершил он, словно хотел сбить с меня несуществующую спесь. Неужели думает, что, после прохождения двух испытаний, я считаю себя невероятно умной и талантливой? - Я предполагаю, что слабых сторон у меня больше, чем сильных, - с некоторым вызовом ответила я. - Это похвально. Говорят, что способности соперника лучше переоценить, чем недооценить – в этом случае и речи не будет о неприятных неожиданностях. Со своими способностями дела обстоят наоборот: чем больше ты себя недооцениваешь, тем сильнее стремишься к совершенствованию. Выскочки, считающие себя талантливее других, в первом же бою позорно погибают от простецкого заклятия. А все почему? Поначалу я думала, что он сам ответит на свой вопрос, но спустя несколько секунд молчания поняла, что он хочет услышать мой ответ. - Думают, что, раз у них такие замечательные способности, их никто не достанет. – Преподаватель утвердительно кивнул, а я продолжила: - Высокомерие делает людей недалекими, они теряют бдительность, опираясь на свои сомнительные способности. - Много я на своем веку повидал выскочек, - с налетом горечи заметил мистер Кресвелл, но, откашлявшись, будто сказал что-то неприличное, сухо добавил: - Всех их перебили, всех до единого. И поделом. Итак, довольно болтовни! Начнем с простого. Попробуй меня обезоружить. Эта идея насторожила меня с самого начала. Вряд ли так легко и просто обезоружить человека, который лет двадцать преподавал Защиту от Темных искусств и почти год проработал мракоборцем. Так что особенно я ни на что не надеялась, когда, направив свою палочку на его, произнесла: - Экспеллиармус! - Протего! – моментальный взмах – заклинание срикошетило, и моя палочка вылетела из руки и с громким стуком ударилась о стену. - Что за обреченность, мисс? Обезоруживание преподавателя карается смертной казнью? – саркастично поинтересовался он, в то время как я проверяла, не повредилась ли палочка. - Но ведь с самого начала было ясно, что у меня не получится. - И что с того? Вы в любом случае должны были приложить все усилия. - По-моему, бессмысленно тратить на это силы. - Силы для того и нужны, чтобы их тратить, мисс. В бою вам некогда будет думать о том, куда направить большую силу, а куда меньшую, поэтому сохраняйте равномерность. - А если я знаю, что соперник сильнее меня? - Не думайте об этом. Будь ваш противник хоть лучшим дуэлянтом за всю историю волшебства – не следует настраиваться на поражение. Боритесь. И на время отключайте страх, который твердит вам, что победить его будет нереально. - А если это не страх? Если это логика? Как я смогу победить опытного волшебника, который знает в двести раз больше заклятий? - Логика! – фыркнул мистер Крессвелл. – К черту логику. Тот, кто настраивает себя на проигрыш, проигрывает, еще не начав сражаться. Следующие пять часов я безуспешно пыталась обезоружить его, наслать заклятие немоты, обездвижить. Разумеется, ничего не выходило. Он отбивал все с таким пренебрежением и спокойствием, что я чувствовала себя, в сравнении с ним, ничтожной волшебницей. Не было похоже, что я хотя бы чуть-чуть утруждаю его. Если на протяжении всего занятия на него нападала усталость от нескончаемых атак, которые он с легкостью прерывал, то он очень хорошо это скрывал. Двигался он быстро, палочкой управлял так ловко, что казалось, она является продолжением его руки. Мгновенная реакция мистера Крессвелла меня восхищала: только я успевала договорить заклятие, он уже взмахивал палочкой и отбивал его. Когда мистер Крессвелл сказал, нам потребуются долго и усиленно тренироваться, я поняла, что он не в восторге от моих способностей. Я чуть не упала духом, а он добавил: - Вам, мисс, многому предстоит научиться. Вы слишком привыкли к коллективному обучению. Лично я считаю, что к каждому ученику должен быть индивидуальный подход, и школьное образование не способствует приобретению у учеников особых навыков, которые позже окажутся необходимыми. После ухода мистера Крессвелла я, совершенно измотанная, улеглась на диване в гостиной. Не такая уж я плохая волшебница. Мистер Крессвелл – волшебник слишком высокого для меня уровня. Если бы, скажем, пришлось сражаться с человеком, чьи знания и опыт не превышают моих, я бы могла победить. Но даже от понимания этой мысли мне немного тоскливо. Я отправилась на кухню, и в наплывшем на меня унынии съела полкоробки шоколадных конфет. Джеймс, когда ему становилось тоскливо (будь у меня его пустоголовость и легкомыслие, я бы тоже грустила раз в год), выпивал с пять рюмок огненного виски. Он как-то странно на него действовал: после третьей рюмки Джеймса неизменно тянуло на душевные разговоры, после четвертой он начинал заунывно петь, а после пятой он заявлял, что люди произошли от карликовых пушистиков и сваливался со стула. Я скучаю по этому оболтусу. По всем оболтусам своей большой семейки. Наверное, мне впервые в жизни хочется не уединения, а чтобы их болтовня и смех наполнили этот холодный пустующий дом. Джеймс, принятый во второй состав команды «Пушки Педдл» и вместе с ними колесил по Европе. Теду с беременной Мари совершенно не до меня. Со слов папы я знала, что Фред и Луис занимаются чем-то очень полезным. На вопрос «чем?» он отвечал своим коронным «я не могу тебе сказать», и это говорило о том, что их дела тем или иным образом связаны со всей этой суматохой вокруг. В гостиной затрещал огонь, и я поняла, что у меня гости. - Эй! – послышался крик. – Где вы все? - Тед? Я тут же понеслась в гостиную. Посередине гостиной стоял, в перепачканной сажей одежде и оттого не менее счастливый, Тедди Люпин. Тедди почти не изменился с тех пор, как мы виделись год назад. Он был одет в те же неизменные дырявые джинсы и канареечно-желтую майку, которые носил во все дни, кроме праздничных. Волосы его переливались всеми цветами радуги, напоминая оперение райской птицы – хотя и привыкла к его метаморфическим способностям, выглядело это довольно странно. На лице Теда сияла широкая улыбка, заставлявшая невольно улыбаться в ответ. - Мальчик! – крепко обнимая меня, заорал он мне на ухо, так что я чуть не оглохла. – Мари родила мальчика, представляешь?! Я только что из больницы, там все собрались! Мы назвали его Римусом, в честь моего отца! - Поздравляю! Вот те на. И это у Теда, у Теда родился сын! У Теда, с которым мы в детстве лазили по деревьям, который лет десять назад опоил Джеймса огненным виски! Невероятное близко. Так близко, что даже не верится. - А на кого он похож? – полюбопытствовала я. – Или пока не понятно? - По-моему, на Мари, а Мари говорит, что на меня! Но глаза у него точно мои! – с явной гордостью поведал Тед. Выглядел он довольным, как Живоглот, сумевший стянуть со стола куриную ножку. – Мне пора, ладно? Нужно зайти к тете Андж и Хьюго, а потом обратно к Мари! Не забудь передать Алу! – наказал он, напоследок обняв и расцеловав меня. Опьяненный счастьем, он стукнулся о камин, но это его не отрезвило: он, наоборот, расхохотался. Помахав мне, проделал с камином тот же ритуал, что выделывали остальные, и растворился во взметнувшемся вверх зеленом пламени.