Восстать из пепла

По оконному стеклу слезами простирались капли дождя. Громоподобные завывания ветра, словно мольбы продрогшего от холода и сырости путника, заставляли содрогаться и будили в моем истосковавшемся со скуки воображении пугающие и зловещие картины. А вдруг на заднем дворе то высокое крепкое дерево, чьи ветви так надежно укрывали меня от задиристых настроений Джеймса и упреков бабушки, рухнет под натиском бури? Безжизненный ствол не похоронят, подобно человеческому праху, под землей и со всеми почестями. Мама, переняв беспощадность ветра, одним взмахом палочки заставит его исчезнуть, и ей будет наплевать, что она отправила в небытие часть моего далекого детства. — Ты дрыхнуть собираешься или нет? — интересуется Фред. С заплетенными в хвост волосами, достающими ему аж до поясницы, он до ужаса напоминает дядю Билла с фотографий тридцатилетней давности. Он хмурится, губы от недовольства сжимаются в тонкую бледно-розовую полоску, и я понимаю: его широкая улыбка вовсе не бессмертна. Как и ничто на свете. — Нет пока, — отвечаю я. Каким бы большим ни был данный нам промежуток времени, мы все равно растратим его. Впустую или нет — решать лишь нам. Бесконечный ручеек времени огибает и горные просторы, и засилье снега и ледников, и улицы оживленных городов, и покинутые людьми еще сотни, тысячи лет назад болота. Да, время бессмертно, но нам с этого какой толк? Мы — смертны. Мы — лишь одни из миллиардов звеньев этой жизненной цепочки; целехонькие звенья, пока что не тронутые временем, пока что живые и не изломанные прихотью судьбы. Даже слова издеваются над нами, напоминая, что мы смертны. Пока что, сейчас, сегодня, завтра, никогда, когда-нибудь — много ли еще перечислять? Неизбежность смерти пугает тех, чьи жизни наполнены радостью и счастьем. Много ли таких? Много ли в мире тех, кто боится смерти? А пугает ли она солдат, гордо вышагивающих навстречу жестокому бою? Разумеется. А пугает ли она матерей, заслоняющих своим телом любимых детей от смертельной опасности? Скорее всего. Раньше я думала, что смельчаки не боятся ровным счетом ничего. Теперь я знаю: настоящая смелость заключается не в отсутствии страхов, а в преодолении их. Лишь смельчак способен пойти на свой страх с целью победить его; пускай не с гордо поднятой головой, пускай, дрожа всем телом и обливаясь потом, пускай. Я слышу, как кто-то осушает стакан. — Иди спать, — говорит Джеймс. Его голос не был таким серьезным с тех пор, как мы спрятали от него все бутылки виски. Волосы его растрепаны больше обычного, под глазами — мешки, как у папы и... как у всех. — Уже двенадцать. Нечего тебе здесь торчать. По его стакану стекают ярко-красные капельки — Хочу и торчу. Что это ты там пьешь? — Тыквенный сок, — отвечает он, как бы от нечего делать отодвигая бутылку огненного виски. — Да ну? А пахнет что-то совсем не тыквенным соком. Дни последних месяцев были похожи один на другой. Мистер Крессвелл каждый день неизменно приходил в три часа дня и силками тянул меня, как он сам выражался, «к совершенству». С двойным усердием он вдалбливал в меня свои убеждения, советовал наиболее удобные, по его мнению, позиции во время боя. Но все это было ерундой в сравнении с тем, что он чуть ли не клешнями вытягивал из меня понимание того, что в сражении нужно рассуждать логически. «К черту логику, — говорил он, — логика порождает страх, а на страх нечего тратить времени. Любому врагу, мал он или велик, стар или молод, умен или глуп, нужно дать бой». Легко ему было рассуждать: в магии с ним мало кто потягается. За два месяца я довольно неплохо научилась отбивать его ловко посланные заклятия и даже задевать своими. Реакция, словно бы уснувшая после прекращения тренировок по квиддичу, очнулась и сулила мне удачное прохождение третьего испытания. Мистер Крессвелл остался доволен, хотя и постарался скрыть это за привычной маской равнодушия. — И обещай мне, что не бросишь занятия и будешь укреплять свои способности на практике! — сказал он мне напоследок с жесткой суровостью. — Мне бы для начала выжить, — ответила тогда я. То ли его оскорбила моя неуверенность в том, что, после преподанных им уроков я сумею остаться в живых, то ли еще что, и он нахмурился. Я была благодарна ему за то, что он потратил на меня столько времени и попытался научить всему, что знает сам — это действительно неоценимая помощь. Но представляет ли он, что ждет меня на третьем испытании? Если да, то он постарался вбить в меня те знания, советы и умения, которые несомненно понадобятся мне двадцать третьего числа. То есть, завтра. То есть, уже сегодня. — Ну что, назовешь имена своих поклонников? — нарушает тишину псевдо-веселый голос Фреда. — Да, — тут же подхватил Джеймс, — кого бить будем? Поклонники. Тоже мне, придумали. Да после моей гневной тирады на втором испытании все ненавидят меня. Хотя нет, не все. В голове вдруг зародилась картина, на которой Джеймс и Фред, вооружившись ремнем и битой, с одинаково злорадствующими улыбками гоняются за испуганным таким вниманием Малфоем. — Некого бить, — соврала я. — И вообще, чего это вы вдруг заинтересовались моими несуществующими поклонниками? — Ну, как, — Джеймс надел на себя маску тщеславия, соответствующую выражению «никто мне не ровня», — далеко не каждый заслуживает петь рулады о том, какая ты замечательная-умная-сильная и носить тебе тапки по первой команде. Во-первых, ты чемпионка, а во вторых — это самое главное, — сестра величайшего за всю историю магии волшебника, самого лучшего игрока в квиддич... — Как мило, что ты такого высокого мнения об Але, — ухмыльнулась я. Фред хихикнул. Джеймс вздохнул с видом великомученика: — Хотелось бы мне вернуться на десять лет назад. В детстве ты не была такой противной. — А ты был еще противнее, чем сейчас. — Прошу занести в протокол, адвокат Уизли, — с деланно возмущенным видом произнес Джеймс, — эта гнусная особа раздирает мою несчастную душу своими оскорблениями. Что за дети пошли, ужас! В наше время подобных вам, юная леди, сжигали на кострах! — Ой-ой, пойду-ка я от греха подальше, не то в Азкабан отправите, — пропищала я озабоченно, и, бросив последний взгляд в окно, покинула кухню. — Зайду к Алу. Гостиную окутывали тьма и зловещая тишина. Чувствуя, как мое тело накрывает мгновенный страх, я отряхиваюсь и иду вперед, минуя устрашающие тени, отбрасываемые столом, креслом и вазой с цветами. В детстве я до смерти боялась бродить по дому в темноте: любой скрип заставлял меня вздрагивать, любой шорох из погруженного во тьму угла приводил меня в панический ужас. В восемь лет я будила Джеймса глубокой ночью и умоляла его проводить меня на кухню — за стаканом воды. Сначала он смеялся и называл меня трусишкой, а потом все-таки провожал, не забывая при этом время от времени издавать зловещие звуки и щипать меня за плечи. Нужно отдать ему должное, он никому о моем страхе не рассказывал. Вопреки моим ожиданиям, Альбус не спал, а с удовольствием читал книгу. Пару недель назад он вновь заговорил, но передвигался по-прежнему с трудом. — Я думала, ты уже спишь, — сказала я. — Нет, как видишь, — он оторвал внимательный взгляд от книги и одарил им меня. — Что-то случилось? Случилось, но захочет ли он об этом услышать? Не пожалею ли я, когда расскажу ему, и не пожалеет ли он, когда узнает? Но ведь кому-то я должна рассказать, и более подходящей кандидатуры, чем Альбус, не сыскать во всем белом свете. Он не проболтается и будет держать язык за зубами. Не уносить же мне тайну с собой в могилу. — Малфой признался, — выдавила я. — Признался в чем? — приподнял брови Ал. — Ты сам знаешь, в чем. Он же с тобой трепался про это перед первым испытанием. Я-то думала, его лицо окрасится таким удивлением, какого он не испытывал и в тот раз, когда увидел Сириуса год назад на нашей кухне. Но Ал лишь округлил глаза на мгновенье. — Серьезно? Он и вправду признался тебе в любви? — он почесал затылок. — Я от него этого не ожидал. — И все? Это все, что ты можешь сказать мне? — Ну-у, — замялся Альбус, — я же знал об этом с самого начала, даже, позволю себе заметить, раньше, чем он сам признался себе в этом. Для меня его признание вполне ожидаемо. Как ты на это отреагировала? Надеюсь, он еще жив? — Жив-жив. — Ладно уж, следующая новость точно поразит его. — На это я сказала ему, что... эм-м... Как же все таки неудобно обсуждать подобные вещи с Альбусом! В плане объекта для исповеди даже Джеймс был бы предпочтительнее. А уж Дарине и Уитни я бы вмиг без заминок все выдала. — Сказала что? — Что люблю другого. — Так, — брат решительно отложил книгу, окончательно решив, что сейчас ему совершенно не до нее, — и что последовало за этим? — Ну-у... он напился на вечеринке, которую Люк устроил у нас в гостиной, и на следующий день я нашла его лежащим в одной постели с Розой. Судя по разбросанной одежде, у него с ней что-то было. — С КЕМ? С РОЗОЙ? Мои слова наконец-то возымели эффект. Брови Ала поползли вверх, словно были живыми и пытались убежать от монстра, глаза чуть не повылезали из орбит, и брат стал немного напоминать не всегда адекватную миссис Блэк с портрета на площади Гриммо. В немом недоумении открылся рот, и он приложил к нему ладонь. — Наверное, у меня было такое же лицо, когда я это увидела, — без насмешки заметила я. — Но... но ведь...— в растерянности мямлил Альбус, словно первокурсник, чье зелье получилось похожим на расплавленную пластмассу и воняло соответствующим образом. Было такое ощущение, что прямо на его глазах обрывается чья-то жизнь. — Этого быть не может! Лили, это абсолютно исключено! Ничего безумнее в жизни не слышал: чтобы Скорпиус... с Розой... — Я говорю тебе то, что я видела, и... — Но это же уму непостижимо! — горячо оборвал он меня, точно взял на себя роль адвоката Скорпиуса. — Малфой, конечно, далеко не самый прекрасный человек на земле, он самоуверенный, заносчивый, но на такую низость он не способен! — Ты забываешь о том, что он был пьян, — невозмутимо сказала я. — Он и пьяным ничего такого не посмел бы сделать! Во-первых, предавать свои чувства к тебе он ни за что не стал бы, во-вторых, Розу он глубоко презирает с самой первой встречи, в-третьих, в его семейном уставе прямым текстом сказано, что до скрепления узами брака строго запрещается заниматься... этим. — Это все, конечно, очень интересно, но ты забываешь о том, какое действие на людей оказывает алкоголь. Хочешь иллюстрацию? Могу сбегать вниз и сфотографировать Джеймса, он как раз там напивается. Ал неопределенно дернул плечами, и, кажется, остыв, устремил полный раздумий взгляд в потолок. — Ты сказала ему, что влюблена в другого, — произнес он через пару минут. Разгоряченность оставила его, выражение лица стало не просто спокойным, а бесстрастно-прохладным. — Это правда? У меня мелькнула мысль, что он прекрасно знает: ложь. Ложь трусихи, которой не хватило духа сказать правду. — Нет. Он посмотрел мне прямо в глаза, и на один кратчайший миг я подумала, что это не брат укоряюще смотрит на меня, а отец. Интересно, что бы он сказал мне, будь на месте Ала? Что я поступила дурно, обманув Скорпиуса, что людям нужно говорить правду, какой бы она ни была? Не могла я сказать ему правду. Не могла ранить его еще сильнее после того, как узнала, что именно из-за меня он обречен быть несчастным до тех пор, пока не разлюбит. Брат смотрел на меня долго-долго, а потом негромко спросил: — А ты не думала, что все вещи в нашей жизни предначертаны судьбой? — То есть? — Ты не предполагала, что все в нашей жизни происходит не случайно? Что, например, жестокие войны начинаются не из-за конфликтов государств, а по прихоти судьбы? — Я нахмурилась. — Хорошо, масштабные события можно отбросить в сторону. Представь, что все встречи, разлуки, ссоры, расставания — это одни из многочисленных хитросплетений судьбы или рока. А вдруг и безответная любовь Скорпиуса тоже предусмотрена кем-то или чем-то? — Что ты хочешь этим сказать? — недоумевала я. — А то, Лили, что двум людям для счастья может быть достаточно и того, что один любит другого. Вычеркни из памяти неприятную картину, забудь обо всем плохом, что между вами происходило и дай ему шанс осчастливить тебя. — Осчастливить меня? — переспросила я. — Я, по-твоему, должна приютить его из жалости, как бездомного котенка? Он — человек, и с ним нельзя обходиться подобным образом. И как ты представляешь нас вместе? Он будет, подобно рабу, исполнять все мои желания и прихоти, а я без конца жалеть его? — Дай ему шанс осчастливить себя, — повторил Ал с еще большей твердостью. — Кто знает, быть может, сейчас ты упускаешь свой единственный шанс на счастливую жизнь? — А если нет? — с вызовом поинтересовалась я. — Если впереди меня ждет настоящее счастье, если нужно лишь чуть-чуть подождать? Он пожал плечами и надел на лицо маску непроницаемости. Уставившись в стену, он нахмурил брови и задумался. Голова его наполнилась мыслями, но я, даже чувствуя неладное, не могла прочитать их. — Ты хочешь увидеть Вильгельмину? — произнесла я со всей мягкостью, на какую была способна. — Не особенно, — отозвался он. — Даже не скучаешь? — Нет. — Что-то я тебя не понимаю. А как же любовь и все прочее? В книгах, между прочим, пишут, что разлука с любимым человеком очень мучительна. — Я ее не люблю, — сказал Альбус, и, поймав мой недоуменный взгляд, добавил: — Больше не люблю. У нас с ней все шло под откос. Хотя я не заметил, что ее это сильно волновало. Сначала все было замечательно, но позже она стала отдаляться от меня. Я жутко нервничал, раздражался, а она с улыбкой врала, что у нее нет времени и уверяла, что ее это очень расстраивает. — Может, у нее и впрямь не было времени? — Было, еще как, — брат гневно прищурился, перебирая в голове неприятные воспоминания. — Совершенно обезумев, я начал следить за ней — разумеется, в мантии-невидимке. Все свободное время она проводила за болтовней и прогулками с подругами. И после этого смела говорить мне в лицо, что тратит все свободное время на учебу. — Но ведь вы с ней... обнимались перед вторым испытанием, я помню. — Я думаю, она пришла поиграть на публику, не более. — Выходит, она лицемерила? — возмутилась я. Мне захотелось лично повесить ее вниз головой над той пропастью из первого испытания. — Вот ведь дрянь! — Дрянь или не дрянь, — пожал плечами Альбус, — а урок я из этого вынес. И он называется «в любой непонятной ситуации используй мантию-невидимку». — Хотя бы так. Ты слишком хорош для нее, — заявила я, потрепав его по голове. — Она тебе не ровня. — Я знаю, — неожиданно самоуверенно отозвался Ал. В этот момент я подумала, что сейчас он, наверное, единственный раз в жизни так сильно похож на Джеймса. Перед тем, как оставить его наедине с книгой, я дала обещание, что зайду к нему утром перед отбытием в Хогвартс. Дверь в кухню была плотно закрыта, вопреки этому слышался доносящийся оттуда громкий храп. Закатив глаза, я быстренько пробралась мимо пугающих теней в гостиной и вошла в кухню. Взъерошенный, как воробей, Джеймс спал, уткнувшись лицом в стол, едва касаясь пальцами полупустой бутылки виски. Фред и вовсе развалился на полу, положив голову на кастрюлю для супа (хорошо, что пустую) и тихонько посапывая. Живя с Джеймсом, я выучила почти все календарные праздники наизусть — чаще всего они использовались им поводом для того, чтобы выпить. Впрочем, это не значит, что выпить без повода он не мог. Покачав головой, я переступила через спящего Фреда и подошла к окну. Буря не желает утихать. Ветер гоняет обрывки газет, выброшенные нерадивыми людьми упаковки из-под чипсов, шоколадных батончиков, пустые пластмассовые бутылки, как безжалостный дьявол гоняет неупокоенные души. Беспорядочное передвижение мусора наводило на меня непонятный благоговейный страх. Было что-то демоническое в этом зрелище. Но здесь мне нечего бояться. Дома я в полной безопасности — так говорит папа. Он единственный человек, которому я верю беспрекословно. Из гостиной донесся шипящий звук взметнувшегося вверх огня. Привычный звук в такое непривычное время. — Лили! — визжащий режущий голос чуть не оглушил меня на месте. — Маленькая дрянь, выходи немедленно! Я прекрасно знаю, что ты здесь! Сейчас ты у меня за все ответишь! В голове мелькнула безумная мысль: мама. Но я отлично помнила, что она легла спать около одиннадцати. Неужели я сделала в ее сне что-то такое, за что ей безумно хотелось бы поорать на меня наяву? — Прекрати немедленно! — устыдила непонятно кого тетя Гермиона. — Ты слышишь меня? Не смей сваливать на других вину за свой отвратительный поступок! Я поспешила в гостиную, и от собственного нетерпения едва не пострадала, чуть не врезавшись в стул. В гостиной находились несколько человек: тетя Гермиона, Хьюго и Роза. Естественно, понимая, что Хьюго не мог вопить девчачьим голосом, я взглянула на Розу. — Ну? — мрачно произнесла я. — Чего хотела? Выглядела она весьма и весьма странно. Под глазами залегли мешки, совсем как у тети Гермионы: неужто и она занята теперь делами, в которые меня старались не посвящать? Веснушки на бледном лице покрыты темным налетом, напоминающим загар. Волосы, всегда убранные в аккуратную прическу, свисали безжизненными растрепанными патлами. Одета была кузина тоже против привычного изящного обыкновения: в здорово растянутый колючий свитер и джинсы. У меня создалось впечатление, что я в параллельном мире, и сейчас из кухни должен вылететь Джеймс в розовом платьишке феи. — Ты! — рыкнула она. Выражение лица, всю жизнь державшееся лживо-благодушным, исказилось гримасой ненависти. Она двинулась на меня, но тетя Гермиона встала у нее на пути. — Отойди, мама! Эта мерзавка обязана ответить за все, что произошло! — Вау! И в чем, интересно, я виновата на этот раз? — не без доли ехидства поинтересовалась я. — В природных катаклизмах? В понижении курса галеона? — Мама, отойди, я придушу ее! — Поумерь свой пыл, Роза Уизли! — голос тети Гермионы стал еще суровее. Я не могла поверить, что прямо сейчас на моих глазах она отчитывает Розу. Да-да, послушную умницу Розу, а не взбалмошного Хьюго. Мир сошел с ума. — И прекрати разговаривать в подобном тоне! В сложившейся ситуации вина лежит полностью на твоих плечах! Губы Розы задрожали. Бросив на меня яростный испепеляющий взгляд, она отступила к камину. Хьюго посмотрел на меня, потом переглянулся с матерью. Та прикрыла глаза и едва слышно вздохнула, как будто больше всего на свете желала, чтобы все происходящее оказалось страшным сном. Тетя Гермиона заткнула Розу, это замечательно — я-то думала, что не доживу до этого отрадного момента. Но от меня явно что-то скрывали. — Что происходит? — нарушила я недолгую тишину. Все присутствующие вмиг обратили на меня свои взгляды. — Может, объясните, наконец? — Объяснить? — переспросила Роза. Ее глаза заметали молнии, а ноздри раздулись. — Ах, тебе объяснить? Из-за тебя я беременна от Малфоя, кретинка! Меня как ледяной водой окатило. Длинная цепь мыслей обратилась в прах. Я перевела взгляд на тетю, губы которой были плотно сжаты, на Хьюго, отчего-то раскрасневшегося. Они так и стояли, замерев, подобно статуям. Время остановилось? — Чего? — лишь это я сумела выудить из водоворота мыслей в голове. Подобного рода розыгрыши были не в ее стиле. Насолить исподтишка, выставить в дурном свете таким образом, чтобы не затронуть собственную репутацию и не прослыть сплетницей — да, это она делала мастерски. Но придуряться в присутствии тети Гермионы, таким образом признавая, что у нее с Малфоем что-то было, — Мерлин упаси, кузина слишком дорожила своим ангельским образом. Беременна. Бе-ре-мен-на. Роза Уизли беременна от Скорпиуса Малфоя! «Как это могло произойти?» — ошарашено проговорил голос в моей голове. «Ой, а ты не знаешь, как такое происходит?» — съехидничал второй голос. «Напомнить, откуда дети берутся?» — добавил третий. «А Малфой знает?» — полюбопытствовал четвертый. — Что слышала! — взвизгнула Роза. Я смерила Розу долгим невидящим взглядом. Я считала, что моя теория о давней влюбленности Розы в Малфоя не имеет право на существование. А если... если Малфой тоже был... нет, не может быть, ведь Ал подтвердил, что Розу он ненавидел. А если Роза его — нет, то что тогда? Что, если она настолько сильно помешалась из-за тщательно замаскированной в ненависть любви к нему, что нашла способ влюбить его в себя? Но ради чего? Ради того, чтобы он смотрел на нее влюбленными глазами, ради поцелуев или даже плотских утех? Изумление вылилось в крайнюю заторможенность действий. Посмотрела на Хьюго — он едва заметно кивнул и поджал губы, совсем как мать. — Прекрати немедленно, — сказала тетя Гермиона. — Прости, Лили, но тебе придется выслушать. А теперь, дорогая Роза, — она произнесла слово «дорогая» таким тоном, что стало ясно — ей как никогда хочется хорошенько наорать на нее, — расскажи, пожалуйста, то, что рассказала мне несколько часов назад. — Но, мама! — истерично вскричала Роза. Для полного соответствия образу сумасшедшей ей не хватало смирительной рубашки и зажатого в руках острого ножа. Под удивительно суровым взглядом матери она сжалась и задрожала. Перечить ей она не смела, и, скрипя зубами, словно хищное животное, начала повествование: — Ну хорошо, я тебе все расскажу. В день твоего позорного побега мне совершенно несправедливо объявили бойкот! По твоей вине меня начали презирать! Ты не представляешь, Лили Поттер, как я тебя ненавидела! После фиаско с первым испытанием я терпеливо ждала подходящего случая, чтобы чуть-чуть подпортить твою сладкую жизнь. И дождалась! В день вечеринки в гостиной Гриффиндора я подлила в два стакана любовное зелье и тщательно охраняла их, ожидая прихода тебя и Малфоя. Малфой, напившись до чертиков, уже не особенно разбирал, что пьет — и выпил смешанное с зельем виски. Она замолчала. Медленно, но верно, для меня все начало проясняться: невидимая кисть наносила четкие красочные мазки и создавала картину на доселе пустом холсте . Малфоя опьянил не только алкоголь — также он находился под действием любовного напитка! — Продолжай, — велела тетя Гермиона. — Но... — Я сказала: продолжай. Хьюго, иди проведай Альбуса. Я даже удивилась, с какой прытью он отправился наверх, выполняя волю матери. Роза смерила меня полным ненависти взглядом. Было видно, что продолжать ей совсем не хочется, как не хочется высокомерному, ослепленному самолюбием человеку признавать глупо допущенную ошибку. — Я выпила то зелье вместо тебя, — бесцветным голосом произнесла она. — На следующий день я проснулась, и... вспомнила все. Как мы с ним оказались в его спальне, как он целовал меня... — она тряхнула головой и издала рычание. — Пока в заново переживала всю эту мерзость и осознавала происходящее, Малфой со всеми удобствами преспокойно валялся на кровати и бормотал твое имя во сне. Ты должна была оказаться на моем месте! Ненавижу тебя! Ты испоганила мне всю жизнь! Было ощущение, что на меня вылили нечто мерзкое, и мне до ужаса захотелось в душ, чтобы смыть с себя все это. Холст запестрил красками, картина была почти закончена — не хватало лишь пары деталей. Сходя с ума от ненависти, Роза придумала гениальный, по ее мнению, план, чтобы опозорить и меня, и Скорпиуса. Опьяненная мнимой гениальностью самой себя, не учла лишь того, что может стать жертвой собственной коварности. И попала на удочку, как охотник попадает на свой капкан. Какое расстройство! — Что здесь происходит? — раздался позади голос матери. Сонная, одетая в длинный шелковый халат, такая же растрепанная, как и Роза, она спустилась к нам и оглядела всех присутствующих. — О, тебе сейчас расскажут увлекательнейшую историю, — заверила я, кивком указав на Розу. — Тетя Гермиона, можно вас на минуту? — Конечно. Ступайте на кухню, я скоро подойду. Мы поднялись наверх и зашли в первую попавшуюся комнату — комнату Джеймса. — Мне очень жаль, — проговорила тетя. — И безумно стыдно за Розу. Я и понятия не имела, что она такое способна! — Вы не виноваты. Она действительно?.. — Да, — быстро ответила тетя Гермиона. Ее губы сжались, а лицо приобрело такое потерянное выражение, что мне стало глубоко ее жаль. Она не виновата в глупости Розы, но ей, как матери, придется расплачиваться за ее глупость. — Мы сегодня были у целителя в Больнице Святого Мунго. Мадам Помфри неделю назад написала мне о постоянном посещении Розой больничного крыла и предположила, что она ждет ребенка. Можешь представить мое возмущение? Я едва не устроила Поппи скандал, но спустя некоторое время сама убедилась, что все симптомы указывают на беременность. Я целую неделю пыталась выудить из нее информацию, но она крепко держала язык за зубами. — А дядя Рон? Он знает? — Знает, к сожалению, — судя по ее лицу, без скандала не обошлось. — Роза рассказала все как раз перед его уходом. Извинившись, она отправилась на кухню, оставив меня наедине с моими мыслями. Я никогда не перестану поражаться тому, насколько, порой, мерзко поступают люди. Кузина рассчитывала застать меня с Малфоем и растрепать об этом всей школе, надеясь выместить, наконец, свою ненависть. Как же это низко! А самым гнусным было то, что Роза втянула в проблемы и родителей, и Скорпиуса, которые не были ни в чем не виноваты. А если бы, не дай Мерлин, на ее месте оказалась я? Вина осталась бы за Розой, только расхлебывать все пришлось бы не ей, а мне, а также моим родителям. Живи мы при пуританских нравах восемнадцатого века, меня бы и вовсе заставили носить на груди знак позора, как главной героине книги «Алая буква». Бедный Скорпиус! Мало ему от меня досталось, так еще и Роза решила отыграться на нем. Сколько бед ему от нашей семейки! Черт побери, это несправедливо, он ни в чем не виноват! Все это проклятая Роза... уверена, она все это так не оставит, напридумывает еще кучу всяких способов испортить ему жизнь. И он ни о чем еще не знает... Я улеглась на кровать Джеймса и сама не заметила, как уснула. Казалось, сон продлился умопомрачительно короткое время, когда над ухом раздался голос Хьюго: — Поднимайся, — сказал он. — Уже девять часов. Каким бы большим ни был данный нам промежуток времени, мы все равно растратим его. Впустую или нет — решать лишь нам. Бесконечный ручеек времени огибает и горные просторы, и засилье снега и ледников, и улицы оживленных городов, и покинутые людьми еще сотни, тысячи лет назад болота. Да, время бессмертно, но нам с этого какой толк? Мы — смертны. Мы — лишь одни из миллиардов звеньев этой жизненной цепочки; целехонькие звенья, пока что не тронутые временем, пока что живые и не изломанные прихотью судьбы. Сколько бы времени ни отмерила нам судьба, нам будет мало. И в предполагаемом конце мы будем терзать себя, винить в том, что потратили жизнь впустую и не сумели оставить след, доказательство того, что когда-то жили на этой земле. Сколько времени судьба отмерила мне? Я размышляла над этим вопросом, когда обнимала Альбуса и, слушая его подбадривающие слова, не слышала их; когда неприметная заколка, бывшая порталом, загорелась ярким светом, и я едва успела коснуться ее; когда неожиданно для себя увидела ограждение, чья высота скрывалась в далеких облаках. — Это лабиринт, — прошептал Хьюго. Мысли отпустили меня, вернув в неизбежное настоящее. Зрительские трибуны сотрясали крики и аплодисменты, а я вместе с Хьюго, мамой, Джеймсом и тетей Гермионой стояла посреди импровизированного старта. По обе стороны от нас находились другие чемпионы, почти все с семьями. Павла Ярцева было не разглядеть за крепко обнимавшими его женщинами — его матерью и девушкой. Гай Бекендорф с мрачным спокойствием смотрел впереди себя. Базилио Венгарди трепал по плечу мужчина, очень похожий на него — видимо, его отец, и слезно обнимала высокая белокурая женщина. Уалдорф трепал какую-то чушь в микрофон, но я не слушала. Отца снова нет рядом. Работа и спасение чужих жизней оказались для него важнее, чем собственная дочь. Я обернулась. Где-то в этой огромной толпе находятся и Дарина, и Уитни, и Люк, и, скорее всего, Малфой. Я не вижу их, зато они меня — наверняка. Глупые зрители. Знали бы они, что я сейчас чувствую, вмиг бы урезонились и перестали хлопать! Ни о каком восторге и речи бы не шло, они бы забились в истерике и молили бы о пощаде! Они бы свои души дьяволу продали, лишь бы не испытывать того, что испытываю сейчас я! — ... Хьюго Уизли! Мистер Уизли, пройдите, пожалуйста, к четвертой двери! — прогремел голос комментатора. Я оглянулась по сторонам. Чемпионов, помимо меня и Хьюго, не осталось. Кузен, ни разу не обернувшись, прошел к указанной двери. Тетя Гермиона сглотнула, глядя ему вслед, и приложила руку к губам. Раздался хлопок, мгновение — и дверь за Хьюго с громким скрипом закрылась. — Лили Поттер! — провозгласил Уалдорф. — Мисс Поттер, пройдите к пятой двери. — Я пойду с тобой, — сказал Джеймс, хватая меня за руку. — Нет, — сказала я, пытаясь отцепиться. — Прекрати! Хватит! — Я пойду и надеру всем задницы! — Нет. Это сказала не я. Это сказала мама. Я заметила, что она крепко взяла Джеймса за руку, поймала ее взгляд и, чувствуя ослабевшую хватку брата, уловила момент и в несколько шагов пересекла расстояние, отделяющее меня от указанного места. Раздался хлопок. Не теряя времени, я с силой сжала палочку и оттолкнула массивную дверь — впереди меня ждала темнота. Дверь с пугающе громким скрипом закрылась, и меня отрезало от всеобщих аплодисментов и криков, я словно нырнула в другой мир. До дрожи боясь в детстве темноты, я твердо знала, что, если из омута тени на меня нападет кровожадное чудовище, то меня непременно спасут: папа, Джеймс или Ал ни за что не оставят меня в беде. До дрожи боясь темноты сейчас, я прекрасно понимаю, что спасти меня не в силах никто, помимо меня самой. Перед тем, как двинуться вперед, я обернулась. Сложно поверить, что от целого привычного мира меня отделяют лишь толстые стены живой изгороди лабиринта. На двери ярко светящимся , как патронус, серебром, была выгравирована надпись на латинском: «Lasciate ogni speranza voi ch'entrate». «Оставь надежду, всяк сюда входящий».*