Восстать из пепла

- Люмос! Светящийся серебром огонек рассеял омут тьмы, осевший на лабиринт тяжелым покрывалом. Впереди меня ждал лишь беспроглядный мрак. Казалось, он влачил свое существование здесь многие-многие годы, чтобы не позволить почве прорасти и сохранить голую землю нетронутой, как старую одинокую деву. Я медленной поступью двинулась вперед, акцентируя все внимание на том, что впереди, но не забывая время от времени и поглядывать по сторонам. Тишина давит на меня такой тяжкой ношей, которая не подвластна и самым отвратительным громоподобным звукам, существующим в природе: вместо безмолвия я предпочла бы тяжелый барабанный бой. В нескольких футах впереди, покрытый дымкой сырого и затхлого тумана, проглядывается перекресток дорог. Любопытно. Они предоставляют мне возможность выбора – продолжить идти прямо или же свернуть налево или направо? Как будто знают, что, если предоставить мне право выбирать, я в девяноста девяти процентах случаев выберу неправильно. Всю жизнь так было. На перепутье ждет столб, величиной напоминающий фонарь, с прибитой к нему гвоздями табличкой. Мне вспоминаются сцены из фильмов, когда главные герои, заблудившись, замечают такие указатели и, следуя им, неминуемо оказываются в передряге – либо юморной, либо кошмарной, в зависимости от жанра фильма. У меня тут все в стиле ужастика, так что на первый вариант рассчитывать не приходится. Рядом со стрелкой влево угольно-черным выведено – «Смерть», дорога отделана величественно блистающим мрамором. Словно бы одна большая могильная плита. Если так, я даже знаю, для кого ее соорудили. Рядом со стрелкой, указывающей прямо, не написано ничего, лишь небрежно процарапан чем-то острым символ бесконечности – перевернутая восьмерка. Рядом со стрелкой вправо аккуратным каллиграфическим почерком, ужасно напоминающим почерк Ала, красными чернилами обозначено – «Жизнь». Дорога отшлифована белоснежным мрамором, словно занесена снегом. Если верить табличке, то на левой дороге меня ждет смерть, на правой – жизнь, а на прямой – черт его знает. А если не верить? С чего бы мне вообще доверять людям, которые занимались организацией всего этого? Их главная цель – убить меня, если бы моя жизнь висела на волоске, они бы его безо всяких заминок обрубили. С другой стороны, вдруг они и надеялись на то, что я не поверю им? Черт его знает! Я направляю палочку поочередно на каждую из дорог. Они похожи друг на друга, подобно сестрам, той таинственной мрачностью неизвестности, сокрытой в выжидающей тьме. Что бы там не значилось на табличке, прохождение каждого пути сопряжено с опасностями – в этом я не сомневаюсь. Пойти налево? Если верить обозначению «Смерть», то фактически это самоубийство. А если не верить? Если это лишь средство для запугивания? Страх перед именем, говорила тетя Гермиона, только усиливает страх перед тем, кто его носит. Тут практически то же самое. За столь ужасным словом может скрываться что угодно. Пойти направо? Сомневаюсь, что по этому пути я выйду на зеленую полянку с цветочками, бабочками и маленькими ласковыми единорогами. Нет, нет, это слишком просто. Дорога направо может быть в сто раз опаснее, чем дорога налево. Организаторы и впрямь настолько глупы, что решили, будто сумеют спрятать опасность за красиво выведенным и полным надежды и чувства защищенности словом «Жизнь»? И кому как не мне знать, что может скрываться под маской добродушия и благочестия? Какой смысл они спрятали под перевернутой восьмеркой? Неужели имелся в виду бесконечный путь, нескончаемый путь, полный ужасов и злобных монстров, норовящих меня сожрать? Черт его знает. Издали, с правой дороги, до меня доносится легкий шорох. Я автоматически сжимаю палочку. Шорох прекращается, а затем вновь начинается. Приобретая некую музыкальность, обращается в ненавязчивую песнь ветра. С постепенностью тающего на ладони снега набирает низкую звучность, свойственную мужским голосам, и кажется, что на правой дороге от меня прячется заблудившийся путник. - Иди ко мне… - доносится тягучий, словно джем, и одновременно легкий, словно тополиный пух, голос. Я слышала этот голос. Я знала этот голос. – Иди ко мне… - Внутри меня как будто бы затрепетали крылья. Магия едва уловимой воздушной нитью тянула меня к дороге с обозначением «Жизнь», палочка выскользнула из обессилевших рук и с глухим стуком упала на землю. – Иди… Невидимые нити мягко стянули мое сердце и ненавязчиво потянули вперед. Ощущение ждущего меня впереди счастья окрылило. Он там, совсем близко, он ждет меня… - Лили… - звали меня. – Лили… Я остановилась. Голос до боли знаком, воспоминания о нем зарыты где-то в глубине моего сознания, но я не могу докопаться до них, не могу понять, почему он так тянет меня… И почему таким сладостным выходит звучание моего имени из его уст… В голове что-то щелкает, и я останавливаюсь. Стоп. А кто это? Кто это «он»? И почему я, собственно, должна к нему идти? Нити сдавили меня больнее и с силой железных цепей попытались сдвинуть вперед, но я вцепилась в столб, сопротивляясь скорее инстинктивно, чем осознанно. Неизведанная, страшная сила тянула меня к правой дороге. - Нет уж! – рыкнула я, так крепко вцепившись в столб, что ладони побелели со стремительностью тонущего в воде камня. Нити вдруг отцепились от меня, как будто цепи, захватившие меня в плен, рухнули на землю. Я со скоростью света подняла палочку и направила ее на правую дорогу. Ничего. Словно не оттуда на меня сейчас свалилась магия притяжения. Нужно выбрать побыстрее. Мало ли, какие еще силы на меня накинутся? Да нет, черт побери, никакой разницы – пойду я направо, прямо или налево, на меня в любом случае свалится столько опасностей, сколько мне и не снилось. Это третье испытание. Не стоит ждать чего-то хорошего. Смерив все вокруг коротким взглядом, задумавшись лишь на жалкую долю секунды, я выдохнула и продолжила путь по прямой. Огонек на конце палочки, огонек надежды, мой единственный путник, напоминает о том, что впереди меня ждет окончание Турнира. Окончание Турнира! Неужели? Неужели это я едва не свалилась в лавовую реку, а затем обратила ее в лед? Неужели меня едва не постигла участь средневековых ведьм, умерших из-за магловского пыточного орудия? Неужели я едва не погибла от рук ополоумевшего дурмстрангца и спаслась благодаря вовремя брошенной мне папой Распределяющей шляпы? Странно получается. Она едва не отправила меня учиться на Слизерин, и почти пять лет спустя я вытащила из ее нутра меч Гриффиндора – прямое доказательство того, что я как раз таки не слизеринка, а гриффиндорка. Истинная гриффиндорка. Я чувствую, что земля под ногами с каждым моим шагом становится все мягче и мягче – создается впечатление, что я хожу по песочному пляжу. В прошлый раз на моем пути тоже был песчаный пляж, и, если вспомнить, что на меня свалилось… - Уйди оттуда! Это зыбучие пески! Я едва не подпрыгнула и чуть не выронила палочку. Он стоял в нескольких футах от меня, взъерошенный, в порванной одежде, как будто только что вырвался из зарослей терновника. Хьюго. На меня напало такое облегчение, словно с плеч сняли тяжелый груз. На щеке кузена красовался красный порез, а под глазом – синяк размером с галеон. - Как ты здесь ока… - Уйди оттуда! – повторил он с несвойственной ему твердостью. – Я едва не угодил в такую же кучу. – Я мигом рванула назад, остановившись лишь тогда, когда удостоверилась, что земля под моими ногами твердее некуда. Хьюго кашлянул, и, с некоторой манерностью подтянув плечи, наслал на так называемые зыбучие пески заклятие: - Конверси синер! Огромная куча песка поднялась в воздух, словно стая ошалелых мошек, в один миг обратилась в пепел, который тут же унес внезапно поднявшийся сильный ветер. Хьюго с самым что ни на есть равнодушным выражением лица отряхнул руки, как если бы они были испачканы, и уставился на землю. - Что там у тебя случилось? – спросила я, приближаясь к нему. – И спасибо. Кажется, если бы не ты, мне бы пришлось попрощаться с жизнью. - Да ладно, - он поднял взгляд, но каким-то волшебным образом не замечал меня. Вид у него был не то что не торжественный… даже робкий, скорее. Словно бы он стеснялся того, что спас меня. – Ничего особенного. - Что с тобой? Почему у тебя такой вид, словно ты лет двести скрываешься от работников психушки? Он улыбнулся – несмело, едва заметно. И пробормотал: - Извини. – Осмелившись, наконец, посмотреть мне в глаза, он покраснел, словно помидор. – Я вел себя как полный идиот. Не надо было заводить дружбу с когтевранцами. Эх, Хьюго! Знал бы ты, какими изощренными способами я в глубине души хотела убить тебя за это! Знал бы ты, сколько ненависти к этим заносчивым выскочкам когтевранцам я испытывала! И как много раз проматывала внутри нашу последнюю ссору… Тебя не было со мной в реальности, но в мыслях-тайничках ты присутствовал несмотря ни на что. - И почему ты вдруг ни с того ни с сего это понял? – поинтересовалась я. Злость на кузена, кипевшая внутри меня едким варевом очень долго и очень глубоко, словно бы начала испаряться. - Просто… - Просто до тебя вдруг дошло, что твои новые дружки – далеко не самые лучшие люди на планете? - В общем, да. – Я поняла, что на эту мысль его натолкнула одна из многих свершенных ими гадостей. Но какая именно – этого я понять не могла. Он кашлянул и неловко протянул мне руку. – Мир? - Мир, - и мы немедля скрепили его рукопожатием. – Что, вместе пойдем? - Я для этого и нашел тебя! – воскликнул Хьюго. – Я подумал, может, лучше нам вместе пройти Лабиринт? А что? У нас и в отдельности много шансов на победу, но вместе мы просто обязаны победить! Сколь сильно он не отличался бы от своей сестры, глубоко неуважаемой мною, между ними все же было одно сходство: они оба умели подпортить мне идиллию. Я смотрела на Хьюго долго-долго, не понимая, какого черта он улыбается, и правда ли он мог вообразить себе, что после его слов я буду скакать от радости. - «Победить»? – переспросила я. – То есть, тебя только это интересует? Только мысли о чертовой победе подстегнули тебя на то, чтобы найти меня? - Нет! – вскинулся он, активно мотая головой. – Просто ведь это безопаснее. Вдвоем мы не пропадем. - «Безопаснее», - повторила я. Меня раздирали противоречия. С одной стороны, кузен прав – да и мне легче от того, что он рядом. С другой стороны, ведь остальные чемпионы сражаются в одиночку. – И нечестно по отношению к другим. - Они старше нас на несколько лет! Видела, какие сильные, сколько заклятий знают? Было нечестно по отношению к нам оставлять таких соперников! - Не сваливай на других! Мы сами выбрали свою участь, и нам за это расплачиваться! Мозгами нужно было думать, перед тем как бросать свое имя в Кубок, а затем уже жаловаться на несправедливости! - Кто бы говорил! – лицо кузена побагровело, а ноздри раздулись. – Думаешь, я не знаю, как тебе хочется выделиться? Думаешь, не понимаю, что ты чувствуешь? Мы с тобой всю жизнь были отбросами семьи, конечно, мы не могли не воспользоваться возможностью прославиться и показать, на что мы способны! Мне надоело чувствовать себя никем, ясно? Но раньше у меня не было выбора. А сейчас, сейчас, когда мы оставили позади даже Ала, ты представляешь, как мы прославимся? Меня не пугал маниакальный блеск в его глазах. Не пугала палочка, которую он, вспылив, направил прямо в мое лицо. Не пугали его побагровевшие щеки, придававшие ему еще больше сумасшествия. Меня пугали его слова. Неужели он столько лет скрывал в себе этот гнев, это чувство собственной ничтожности? Даже я, при всей своей запальчивости и неуверенности, не испытывала подобного ни от постоянных бабушкиных придирок, ни от придирок кого либо еще. Я привыкла к ним, как и к тому, что похвалой меня могут наградить лишь отец или дядя Билл. Но Хьюго… - Как они могли довести тебя до такого? – тихо произнесла я. Он дернул головой и резко отвернулся. Мне не верилось, что этот парень, в каждом жесте которого проглядывается столько неуверенности, и есть мой кузен. Ведь в нем пофигизма больше, чем в Джеймсе легкомыслия! Я легонько коснулась его плеча, как Малфоя несколько месяцев назад, и он вздрогнул. - Прекрати, - сказала я. – Наплюй на все, что тебе когда либо говорили. Ты прошел два испытания. Целых два испытания – и остался в живых. Мы с тобой не ничтожества. Ничтожества сдаются, ничтожества трусливо сбегают от опасности и думают лишь о собственной шкуре. Мы сильнее, чем кто либо. Идем. Я пошла вперед. Не сказав ни слова, он пошел следом за мной. Наплевать на честность, наплевать на справедливость. Я не могу оставить его одного. Вперед мы отправимся вместе – вместе погибнем, вместе победим или просто выберемся из этого Лабиринта проигравшими. Все почти окончено. Почти. Осталось чуть-чуть. Быть может, даже считанные минуты – если кто-то из наших соперников в двух шагах от Кубка чемпионов. Опасности не видно. Разумнее бы было с нашей стороны остаться на месте и дождаться того момента, когда Павел, Бекендорф или Линаж-Гренуй коснутся Кубка, и тогда все будет кончено. Мы с Хьюго останемся в живых, Ал тем более – его жизни уже ничто не угрожает. Разве не этого я хотела? Разве не об этом беспокоилась на протяжении всего Турнира? Есть ли вообще смысл искать этот Кубок? Я чувствовала, что во мне борются две стихии. Всю жизнь чувствовала. Словно лев и змея, они сцеплялись каждый раз, когда речь шла о выборе – честь или бесчестие? Они вели свой бой годы, быть может, уже не одно десятилетие. Честь выигрывала битвы, но не выигрывала войну. Ее вообще никто никогда не выигрывал. Честь заставила меня держать язык за зубами, когда я увидела Розу в постели с Малфоем – бесчестие пыталось заставить меня растрепать об этом всем и вся. Честь заставила меня позволить Менгельскому взять палочку и проиграть в равном бою со мной – бесчестие не сумело убедить меня прикончить его, невооруженного, на месте. - Лили! Смотри, что это там?! – вырвал меня из раздумий голос Хьюго. Первой стремительной мыслью была: черт побери, нечего отвлекаться на мысли, когда кругом столько опасностей! Сквозь дымчатый полумрак, напоминающий туман, к нам просачивался яркий, цвета серебрящейся в небе луны, свет. Тучки искрящейся пыли плавали в нем и оседали на землю, подобно оседавшему на деревья инею. Источник света находился в ярде от нас за проемом живой изгороди, и был таким же лучистым, как солнышко. - Кубок! – проговорил Хьюго упавшим голосом. Он замер и с видом пьяного человека уставился в одну точку. Его глаза загорелись отражением света. Дыхание Хьюго замедлилось, затем участилось, руки задрожали, и палочка едва не выпала. Издав некоторое подобие звериного рыка, он встрепенулся и со скоростью гепарда помчался вперед. Я застыла в безмолвии. В горле застрял ком. Он ушел. Не ушел, он сбежал, сбежал без меня! Да как он посмел?! Я рванула за ним со всей скоростью, на какую только была способна. Силу подкрепляли возмущение, негодование – черт знает, что еще за чувства обуревают в момент, когда чувствуешь себя преданной? Собственное дыхание и шаги сбились в какофонию звуков вместе с пронизывающим до самых потаенных глубин слуха скрежетом. По мере моего приближения он становился все громче и громче, и я поняла, что впереди меня ожидает неприятный сюрприз. Дыхание сбивалось, бег с жадностью алчущего грешника высасывал из меня силы. Правый бок живота пронзила колющая боль, став, пожалуй, единственным путником, который в ближайшее время уж точно не собирался покидать меня. Турнир… Впереди меня ждет победа, а внутри зарождается горечь: почему, очутившись на пару ярдов от Кубка, я все равно умудрилась упустить его?! Победа с деланной скорбью на лице и со злорадством внутри помахала мне платочком и стала дожидаться моего кузена. Пока все будут просить у него автографы и умолять сфотографироваться с Кубком, я придушу его… Силуэт Хьюго резко контрастировал на фоне слепящего света. Кузен остановился, и в голову мне закралась мысль: а если он и не пытался заполучить Кубок первым?.. Источником света оказалась висящая в воздухе сфера. Мои глаза заслезились, и сфера, будто поняв свою оплошность, разлетелась на тысячи осколков словно хрустальная ваза. Осколки эти, воинственно просветив пару секунд, обратились в пыль и нашли свой покой на земле. Скрежет, ставший уже невыносимым, заставил меня приложить руки к ушам. Хьюго, как ни в чем ни бывало, молча смотрел впереди себя. - Какого черта?! – рыкнула я, со всей силы толкая его в бок. Он не обратил на меня никакого внимания. Застыв в подобии безмолвных статуй из музеев древности, Хьюго освещал палочкой воцарившуюся тьму. Лицо кузена окаменело и побледнело, рот был в беззвучии открыт. Предполагая худшее, я посмотрела туда, куда был обращен взгляд его остекленевших глаз. От безумного взгляда фиолетовых глаз я едва не подпрыгнула. Лицо этого существа было изуродовано одутловатостью, на белоснежной коже красовались синюшные ответвления вен. Длинные волосы, совсем как у женщины, говорили о том, что это существо и было некогда женщиной. Было. Лет двести назад. Оно было одето в длинное изорванное платье цвета уличной грязи, воронкообразный воротник, говоривший о былом великолепии, напоминал половую тряпку. Существо открыло рот, и я едва не оглохла от ужасной пронзающей мелодии, напоминавшей трение железа о камень. - НЕТ! – резко оттолкнул меня Хьюго, когда я направила палочку на монстра. – Не смей! Я не позволю тебе причинить ей вред! Если ты тронешь ее, я убью тебя! - Ты что, башкой долбанулся?! – заорала я, и чудом не оглохла. Все во мне кипело: осталось совсем чуть-чуть до конца этого кошмара, а он страдает дурью. Меня колотило от гнева. – Живо пошли за Кубком! - Плевать я хотел на Кубок! – губы кузена скривились в хищном оскале. Он набросился на меня, повалил на землю и заорал прямо в ухо: - Я люблю ее! Он вырвал из моей руки палочку и швырнул ее в темноту. Я вскочила, но Хьюго схватил меня за ногу и со всей силы дал мне кулаком в живот. На мгновенье перед моими глазами все расплылось, и я, кажется, забыла как дышать. Хьюго рядом со мной уже не было. Происходящее сложилось в четкую картину, когда ко мне вернулась возможность соображать. Кузен, долговязый и сутулящийся словно старушка, приближался к монстру, из чьего горла вырывался ужасающий скрежет. Он должен был, как минимум, не привлекать, но Хьюго велся на него как на самую прекрасную мелодию Моцарта – при всем при том, что классику он, к неудовольствию своей матери, глубоко ненавидел. - Ты прекрасна, - прошептал Хьюго. Его голосу отозвалась зловещая тишина. Монстр широко улыбнулся, открывая неприглядный вид на гнилые зубы. – Ты прекрасна. Да как же можно видеть прекрасное в… этом?! Как можно повестись на… это?! Это монстр! Только магия может околдовать разум до такой степени, чтобы заставить человека видеть прекрасное в отвратительном! Магия сирен! Все сходится! Когда мы проходили их на ПГН, там творилось полнейшее безумие: все мальчики были очарованы пением плавающей в огромном аквариуме сирены и вели себя словно зомби, в то время как я пыталась заткнуть себе уши, чтобы не слышать звука, убивающего мой мозг. Женщины-сирены не способны околдовать человеческую особь женского пола, их магия просто-напросто не может запудрить мне мозги! - Я готов отдать за тебя жизнь, - прошептал Хьюго. Тебе и придется – такова плата за пребывание с ней. Да только я не позволю. Я вскочила на ноги и бросилась на него, толкая подальше от сирены. Кое-как умудрившись вырвать палочку из его рук, я направила ее на сирену. Та обнажила гнилые зубы и одним рывком поднялась на ноги. Но ведь у сирен рыбий хвост вместо ног… - Остолбеней! – Ничего не произошло. Я затрясла палочкой, как неисправным телефоном. Чувствуя на себе взгляд монстра, я задрожала. – Петрификус Тоталус! Асцендио! Из палочки вылетел сноп искр. Фиолетовые глаза прищурились, их обладательница раскрыла рот и издала некое подобие рыка – почти как Хьюго несколько минут назад, но более пронзительный и писклявый. Недобрый знак. Она набросилась на меня с яростью хищного зверя. Ее склизкие когтистые руки, воняющие тухлой рыбой, сжались на моей шее, я схватила ее за волосы и принялась со всей силы бить коленом в живот. Ее это нисколько не волновало, она лишь сильнее сдавливала мое горло. Чувствуя, что воздух перестает поступать в легкие и на меня находит головокружение, я схватила ее за запястье и попыталась ослабить хватку. На глаза налегла тьма… Какая глупая смерть. Сквозь ниспадающий на глаза шатер тьмы я вижу, что вокруг все посветлело, будто кто-то включил свет. Из далеко мира, называемого прошлым, до меня глухим эхом доносится голос мистера Крессвелла: «Инферналы. Это оживленные волей темного волшебника тела умерших людей. В силу того, что живыми они не являются, большинство заклятий на них не действует – ни защитных, ни боевых. Дать им отпор можно, лишь уничтожив их полностью. Как? – спросите вы. И я вам отвечу: сжечь». - Инсендио! – прохрипела я. Огонь лизнул ее макушку, и я почувствовала вонь жженых волос. Монстр заорал своим скрипящим голосом и отпустил меня, я со всей мочи кинулась к живой изгороди и обессилено рухнула. Жадно глотая воздух, я с мстительным удовольствием наблюдала за тем, как языки пламени скользят по ее телу и моментально превращают в кучку праха – на моих глазах словно разрушился замок из песка. - Какая жестокость, мисс Поттер. Передо мной стоял, ухмыляясь, человек, которого мой отец обещал отправить в Азкабан. Бердженс. Я поднялась и направила на него палочку. - Полюбоваться пришли? – спросила я. – Надеялись наткнуться на два трупа? - Ну что вы, - обиженно отозвался он, - разумеется, нет. Каждый чемпион имеет для меня огромное значение. Живой чемпион, я хотел сказать. И, чтобы убедить вас в этом, позволю себе напомнить – сегодня на вашем пути не встретилось ни единой опасности. Помимо, конечно, этого… м-м… существа. А все почему, как, по-вашему? Потому что мы дорожим жизнями чемпионов, и вашей в частности. - Я заметила. И драконом, и лавовой рекой, и креслом для ведьминого купания вы меня наградили исключительно из-за чистой любви. Организатор недовольно цокнул. Моя рука дрожала, но палочку я не опускала. Над нами вновь висела сфера, подобно мощной лампе освещая все вокруг. Недалеко от меня сжался на земле Хьюго, прижимая руки к ушам – поздновато до него дошло, что вой полусирены-полуинфернала не отличался красивым исполнением. То, что от нее осталось, лежало посреди залы подобно кучке песка. - Вы принимаете все слишком близко к сердцу, - заметил Бердженс. – И опустите палочку, пожалуйста. С вашей стороны очень невежливо будет нападать на безоружного. Или вы решили последовать примеру мистера Менгельского? Я не ответила, продолжая смотреть на него. - Знаете, что, мисс. Я здесь не один, понимаете? Совсем недалеко, - он указал рукой на противоположное ограждение, - меня дожидаются мои люди. И, поверьте, если вы попытаетесь что-нибудь сделать со мной, вам придется за это отвечать. Моя жизнь дорого стоит. - Жизнь Белль Феррер тоже дорого стоит, - отозвалась я. – И остальных погибших чемпионов. Однако вы об этом позабыли, к моему глубочайшему сожалению. Ступефай! Бердженса отбросило назад, и он врезался о противоположную стену с такой силой, что, казалось, легкими ушибами не отделается. Глядя на его обмякшее тело, я почувствовала слабое удовлетворение. Рядом послышался шум голосов, но они моментально стихли. В боковом проходе показался человек, и я вмиг подняла палочку, но, увидев кто это, едва не упала. Мадам Селвин. Ее длинные черные волосы развевались на ветру, глаза, бывшие немногим светлее волос, при взгляде на меня прищурились. Пухлые губы, накрашенные кроваво-красной помадой, сошлись в улыбке. Подол длинного черного платья из бархата скользил по земле, словно толстая змея. Встав напротив меня, Джезабель Селвин улыбнулась. Тонко, ехидно. - Не ожидала, правда? – произнесла она. Я продолжала тупо пялиться на нее. Мир вокруг перевернулся. Было такое чувство, что я вновь оказалась в параллельной вселенной. Но я, наверное, и не покидала ее! Реальность, что творилась вокруг, показалась мне такой глупой и невозможной, что я аж поразилась своей наивности. Джордж погиб? Не может этого быть! Я стала чемпионкой? Совершенно исключено! Малфой влюблен в меня? Ха, чушь! Сириус Блэк вернулся из Арки? Невозможно! Роза Уизли – беременна? Нет, Мерлин упаси! Бывшая директриса Хогвартса заодно с организаторами Турнира? Нет, нет и еще раз НЕТ! - Ах, какой удар, мисс Поттер! – проворковала она с издевкой. Уйди, галлюцинация, подумала я. Мадам Селвин расхохоталась. – Что же ты молчишь, дорогуша? Скажи что-нибудь! Например, как ты рада меня видеть. Она вновь рассмеялась. Я знала этот смех. Громкий, надрывный, сумасшедший и безумно злой. Его я ни с чем не перепутала бы. Я слышала его в ту ночь, когда нашла умирающего Джорджа в пустом кабинете. - О, я знаю, как давно ты хотела встретиться со мной! – продолжала издеваться она. – Все же не каждый день убивают лучших друзей, верно? Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Сердце бьется так усиленно и громко, что я слышу его сквозь громоподобный смех. Краски стираются со всего окружающего мира, обращая его в сплошную бездну, и льются в одно большое ведро. Этого не может быть. Этого не может быть. Я опускаю палочку. Почти невидящий взгляд сосредотачивается на кучке пепла, оставшейся после монстра, едва не задушившего меня. Мертвое тело – все равно что песок. Если в нем нет души, то оно не имеет ценности. У того, кто отбирает чужие ценности, души нет и подавно. - О-о-о, - этот звук был похож на кошачье мурчанье, - ты об этом не знала, верно? Тебе никто не сказал. – Она вновь расхохоталась – смехом, напоминающим раскат грома. Ее хохот оглушил бы меня, если бы мне было на него не наплевать. – Я убила его, Поттер. Я убила его! А хочешь знать, почему? Он мешался у меня под ногами. Да, Поттер, - она обнажила зубы в хищной улыбке, - твой грязнокровный друг всего-навсего мешался под ногами, не более чем половая тряпка. Следующие две секунды расплылись перед глазами – так быстро я кинулась на нее. Зажатая между пальцами палочка вылетела в момент стремительного приближения моего кулака к ее плечу; перед глазами все мутнело, и я не поняла, почему не почувствовала столкновения. Кто-то схватил меня за ворот куртки и швырнул на землю, словно пакет с мусором. Голова потяжелела и налилась свинцом. Рядом со мной стоял, ухмыляясь, высокий небритый мужчина в перепачканной чем-то красным мантии. - Наша мисс Поттер отличается жуткой самонадеянностью! – заметила Селвин. – В связи с этим, хорошей беседы у нас с ней не получится. Свяжи ее, Элдрик, да побыстрее. - Инкарцеро! Зная, что за этим последует, я немедленно отползла – не знаю зачем, это не могло помочь. Толстые веревки, взявшиеся из воздуха, опутали меня от шеи до голеней, словно хищные змеи. Я начала брыкаться. - Неуогомонная выскочка, - криво улыбнулась бывшая директриса, глядя на мои жалкие попытки. – Я даже жалею, что не исключила тебя из Хогвартса, как меня убеждал Смит. Правда, теперь это не имеет никакого значения – в школу ты не вернешься. Парализуй ее для верности, животное. - Как скажете, мадам, - прислужник поклонился ей с грацией великана. Селвин побелела от злости, а глаза ее загорелись огнем: - Не смей называть меня так! Я мисс! – прошипела она. – И позови остальных, иначе и прикончу тебя на месте. Он пробормотал заклятие парализации и ушел куда-то. Мое тело словно охватил мороз: я чувствовала, как на кости и мышцы налегает убийственный холод, а кровь превращается в лед. И все это несмотря на горячую злость и нетерпение мести, бушевавшие в душе адским пламенем. Вернулся он не один. Следом за ним шли двадцать, нет, тридцать человек – и все мужчины. Толстые, худые, высокие, низкие, но чем-то объединенные. На всех была надеты черные мантии с ядовито-зелеными значками на груди, изображающими перевернутые восьмерки. С их приходом в воздухе буквально витал запах опасности – и я чувствовала его, и он был хуже всякой другой вони, какую мне в своей жизни довелось почувствовать. Внутри меня все сжалось. Я связана, парализована, и ничего не могу сделать с этим. - Хочешь, я расскажу тебе свою историю, Поттер? – сладко промурлыкала Селвин, дразняще расхаживая возле меня. – Она ничуть не хуже тех, что мамочка и папочка рассказывали тебе перед сном. Мою мать звали Беллатриса Лестрейндж. Она была одной из самых ярых сторонниц Волдеморта, которого, по вине твоего дражайшего папочки, не стало почти тридцать лет назад. Как и моей матери, - с прохладным презрением добавила она, - но это не имеет совершенно никакого значения. Мать оставила меня и брата на попечение своей сестрице Нарциссе – моей тетке, а сама занялась более важными вещами, такими как убийства маглов и грязнокровок. После первого падения Волдеморта, моих родителей отправили в Азкабан, а тетка сдала меня с братом в магловский приют, перед этим дав нам другую фамилиию. Ты знаешь, что такое ненависть, Поттер? Я – да. Все семь лет жизни в приюте я была окружена тупоголовыми магловскими отродьями, вечно орущими младенцами и убогой обстановкой. Я, наследница знаменитых и почитаемых родов Лестрейнджей, Блэков и Розье, была вынуждена питаться мерзкой кашей, напоминающей великанью блювотину, спать на дырявом матраце и укрываться тонким тряпьем, в то время как даже паршивые грязнокровки учились в Хогвартсе! – Лицо ее исказила такая ненависть, что я решила, она могла сравниться с той, которую я испытывала в данный момент к ней. – Тетка выбросила мое письмо из Хогвартса еще до этого и написала директору отказ. Дождавшись совершеннолетия, я сбежала из этих нищенских апартаментов и нашла Нарциссу, единственное, что она сделала для меня – отдала ключ от сейфа в Гринготтсе. Все эти благонравные мудрецы, твердящие, что деньги портят нашу душу – нищие тупицы. Мое счастье было в золоте, Поттер. Сокровищам Лестрейнджей не было предела – я тратила целые бочки каждый день, но они не кончались, обещая мне безбедное существование. Затем я поняла, что денег мне недостаточно. Мне захотелось владеть магией. Я нашла подходящего учителя в Лютном переулке, одного из тех диких оборванцев, и за десять лет он научил меня таким стезям волшебства, что тебе даже не снились! Когда ему пришло время подыхать, он передал мне свой дар некромагии. Помнишь птичку с пророчеством, Поттер? Это моих рук дело. Я училась магии не для того, чтобы делать волшебные салюты или чинить фарфоровые вазочки, как тупые бездарные грязнокровки. Лишь достойнейшие вправе владеть магией, и я одна из них. Я добьюсь того, чего не удалось добиться моим предкам – уничтожу всех, в чьих жилах течет грязная магловская кровь. Кровь каждого волшебника будет чистой, как родниковая вода. Грязнокровкам будет отведена роль безропотных рабов, которым, к тому же, будет запрещено размножаться. Последние двадцать лет я собирала сторонников по всему миру – под мои знамена встали самые сильные, самые способные волшебники. Но этого недостаточно. Нам нужна новая кровь. Для этого, Поттер, мы и организовали Турнир Двенадцати Волшебников. Изначально планировалось, что чемпионов будет пятьдесят, но благочестивые ублюдки из Министерства отказались от такого расклада и настояли на двенадцати. Больше половины из вас не дошли даже до третьего испытания. Слабаки! Знаешь, почему я убила твоего дружка? Это весьма занимательная история, тебе стоит послушать. Летом я решила свести старые счеты со старухой, бывшей директрисой приюта, в котором мне пришлось ютиться – и я свела, и заодно с ее муженьком. Дэвону выпало несчастье, - она изобразила на лице скорбное выражение, - оказаться там в самый неподходящий момент. Разумеется, у меня не было желания на следующий день прочитать в газетах огромный заголовок «Директриса Хогвартса – убийца беспомощных старух». Он сбежал и наложил на свой дом заклятия, так что я не могла достать его все лето. И ему хватило глупости вернуться в Хогвартс – более того, никому ничего не сообщить об этом инциденте. Я перехватила письмо, которое он послал тебе, пришла в назначенное место чуть раньше и встретила его вместо тебя. Ее лицо исказила мерзкая улыбка, бывшая ей под стать. С громкостью десяти барабанов прогремел гром, в высокой тьме множества серых туч промелькнула молния. Я захотела, чтобы еще один такой заряд прошелся по голове дочери Беллатрисы Лестрейндж и убил ее на месте. Но этого не произошло, и она продолжила: - Сейчас мне нечего опасаться, что в газетах сообщат о причиненных нами неудобствах. Газеты подчиняются нам, как и половина Министерства – высокопоставленная половина, причем. Сейчас ты со своим кузеном либо присоединишься к нам, либо помрешь самой ужасной смертью – долгой и мучительной. Такой шанс предоставляется раз в жизни, Поттер. Выбирай. Словно внемля моим мыслям, вновь загремел гром. Я смотрю на нее и думаю, как я ее ненавижу. Она рассказывала о приюте, в который ее поместила тетя, и о детях, которых она не выносила. Всего-то? Это лишь презрение капризной девицы, привыкшей жить в роскоши и возомнившей себя королевой. Ненависть – настоящая жгучая ненависть – это то, что я сейчас испытываю к ней. К ее издевательской улыбке в частности. - Ну что, Поттер? Ты выбрала? Из толпы ее прихвостней доносятся смешки и ругательства. Лед, сковавший меня благодаря парализующему заклятию, тает – его растопил горячий вулкан, чья лава растекается по моим жилам, скользит по моим костям и накрывает сердце. - Я лучше помру в дьявольских силках, чем буду служить тебе! – выплевываю я. Ее лицо омрачила тень, но в следующий миг Лестрейндж произнесла: - Замечательно. Твоей судьбе не позавидуешь. Дьявольские силки, говоришь? Фе, как банально! Я придумала тебе смерть гораздо более интересную. Я знаю, тебе безумно понравилось то орудие пыток… как же оно называлось? Кресло для ведьминого купания! Что ни говори, а пытают маглы отменно… А волшебники – еще лучше. Пытайте ее! Пытайте ее до тех пор, пока ее связки не порвутся от воплей ужаса! Она захлопала в ладоши. Толпа весело заголосила. Ко мне подошли двое – их дикие улыбки внушили мне ужас и заставили понять всю серьезность моего положения. Повсюду – враги. Я безоружна и связана. Хьюго без сознания. Если у меня будет хоть малейший шанс спастись бегством, я потрачу его на то, чтобы расквитаться с этой женщиной. - Развяжите ее! – приказала она. – Я хочу увидеть ее брыкание. Один из подошедших схватил меня за плечо и поставил на землю, другой заклятием перерезал веревки, сковывавшие меня. Чувство свободы манило меня как никогда: я попыталась вырвать палочку из его руки, но он схватил меня за волосы и швырнул на землю. - Круцио! – взревел мужской голос. Мое тело пронзила тысяча раскаленных на огне гвоздей. Острия впивались в каждую клетку, в каждый дюйм, и были настолько длинными, что доходили глубоко-глубоко, причиняя настолько невероятную боль, что, казалось, все жизненно важные органы превратились в кровавое месиво. Я услышала смех. Громкий смех кровожадных гиен, которые наслаждаются зрелищем. Он пал на меня тяжелой ношей, забивая гвозди еще глубже, и я была уверенна, что все они прошли сквозь меня, и что моя кровь льется водопадом и питает эту сухую бездушную землю, которую я ощущаю лицом. Я пытаюсь сказать хоть что-нибудь, чтобы подпортить им жестокую забаву. Я не в силах. Пытаюсь зарычать, как рычат храбрые львы при смерти. Не могу. Из горла вырываются лишь громкие стоны, и они немедленно сливаются с всеобщим смехом в единую песнь ужаса. Дядя Рон любил рассказывать нам обо всем, о чем мы только ни просили. Джеймс спрашивал о квиддиче, Альбус – о самых знаменитых волшебниках прошлых веков, Фред – о том, как его отец вместе со своим братом-близнецом создали магазин «Всевозможные волшебные вредилки». Дядя с удовольствием отвечал. Но однажды я, после прочтения одной из папиных книг без его ведома, спросила дядю Рона о том, что испытывают люди, когда на них применяют Круциатус. Тетя Гермиона строго-настрого запретила говорить об этом, но дядя Рон, дождавшись, когда она отойдет, сказал: ощущения такие, будто тело со всей силы бьет током. Автор книги, которую я прочитала, убеждал, что Круциатус вызывает чувство воспламенения тела и одновременно разделения его на кусочки острым ножом. Оба они оказались неправы. Но, если не учитывать собственных ощущений, неужели физическая боль может быть настолько сильна? Чем можно доказать, что Круциатус наносит урон моему телу, а не моей душе? Почему никто не задумывался о том, что боль в самом деле пронзает то облачко света, живущее во мне и поддерживающее жизнь? - Круцио! – вновь гремит слово, словно приговор. Сил на стоны больше не хватает, зато смех не прекращается. Что сказал бы отец, если бы увидел, что я не сражаюсь? Что бы он подумал, глядя на то, как я позволяю этим проклятым гадам издеваться надо мной? Будь он здесь, он бы такое им устроил! Они бы пожалели, что на свет появились! Но… его нет. Пора бы уже смириться с тем, что никто не придет мне на помощь. Пора научиться защищать себя. Я сильна, кто бы там что ни говорил. Я сильна до сих пор, хотя они думают, что втоптали меня в грязь, и я не смогу подняться. Моя сила не может обратиться в пепел, она ждет своего часа, она возгорится пламенем тогда, когда я захочу. И я хочу сейчас. Превозмогая боль, я пошевелила пальцами. Будет непросто, но я смогу. Крики, улюлюканье, хохот, смешки, низкие мужские голоса и высокий женский, напоминающий змеиное шипение – все слилось в один сплошной звук, пытающийся призвать к моей слабости и заставить вновь оказаться лицом в грязи. Оказавшись на ногах, я нашла глазами Лестрейндж. Она хохотала, как и все прочие. Палочка Хьюго, единственная возможная защитница, валялась в трех шагах от меня. - Круцио! Новые волны боли подкрепили старую, и я позволила стону вырваться из груди. Новый взрыв хохота. Нужно позволить им думать, что я очень слаба, и сделать рывок в тот момент, когда они не ожидают. - Круцио! – Новая волна. – Круцио! – Еще одна. – Круцио! – И еще одна. - Она что, бессмертная? – спросил кто-то. - Скучно что-то, - сказал еще один громким басом. – Она даже не рыпается. Давайте убьем ее? - Нет! – прошипела Лестрейндж. – Пока я не прикажу, нет! Пытайте дальше! - А-а-а-а! – завопил один из мужчин. Я под шумок кинулась за палочкой, не переставая чувствовать горячую колющую боль каждой частицей тела. Обратив взгляд на толпу людей, я увидела среди них Хьюго, о котором все забыли. Приспешник Лестрейндж с гримасой боли на лице держался за окровавленную руку, трое других упали без сознания. Хьюго же приложил палочку к голове низкорослого лысого мужчины. - Либо вы отпустите нас, либо я убью его, - проговорил он дрожащим голосом. Я в подтверждение его слов направила палочку в сторону Лестрейндж и ее прислужников, следя за тем, чтобы никто из них не вздумал доставать палочку. Они расхохотались. Я оглушила одного, двоих, троих, предвкушая десерт в виде бездыханного трупа Лестрейндж. Хохот прекратился. - Ты всего-навсего мальчишка, - сладко заметила она. – Твое маленькое сердечко не может допустить, чтобы ты кого-нибудь убил. Знаешь, как мучаются совестливые убийцы, когда им снятся их жертвы? Я тоже не знаю. Она расхохоталась. - Я убью его! – взвизгнул Хьюго. Я про себя чертыхнулась: они не примут всерьез слова человека, который визжит как маленькая девчонка. – Тебе ясно? Убью! Убью, если вы не отдадите нам Кубок и не отпустите нас! Какой, к черту, Кубок?! Плевать я хотела на Кубок! Я не уйду отсюда, пока не расквитаюсь! - Нужен Кубок? Забирай. Акцио, Кубок! Светящийся Кубок, прозрачный, словно хрусталь, оказался у нее в руках. Она кинула его Хьюго, тот поймал и прижал его к груди. - Идем, - сказал он спокойнее, держа мужчину за шиворот и тыкая палочкой в его глаз. – Идем же, Лили! - Иди, - отозвалась я, не сводя взгляда с Лестрейндж. – А я скоро подойду. - Ты что, сошла с ума?! Идем же, Кубок перенесет нас в школу, нам нужно… Я не оставлю тебя здесь, ясно? Идем! Я оторвала взгляд от Лестрейндж и посмотрела на него. Кубок смотрелся с ним куда лучше, чем смотрелся бы со мной. Он выглядел победителем, хотя и не чувствовал себя им. Пусть он один явится к публике – они так ждут его. Пусть позовет на помощь, и пусть она явится лишь после того момента, как я прикончу Селвин. Я уловила мелькнувшую рядом тень, а потом мне в ухо прошептали: - Пламенный привет от Менгельского. Глаза Хьюго расширились. Я выронила палочку и встретилась взглядом с толстым черноволосым мужчиной, в нос ударил сильный запах пота. Правый бок живота пронзил холодок, затем жар, и мужчина, широко улыбнувшись, отошел. Я опустила глаза вниз и, смотря несколько секунд, не могла поверить. Из живота торчала рукоятка серебряного кинжала, лезвие целиком скрывалось в моей плоти. Невыносимая боль, пламенная, как угольки в пылающем камине, заставила меня охнуть и упасть на колени. Горячая кровь заструилась из раны ручьем, я почувствовала ее выворачивающий наизнанку запах. Совсем близко раздаются звуки борьбы – у Хьюго отобрали палочку и приставили ее к его лбу. Но он словно не замечает: взгляд его расширенных от ужаса глаз прикован ко мне. Прислужники Лестрейндж хохочут. Сама она, улыбаясь привычной издевательской улыбкой, легко подбегает ко мне и поворачивается лицом к публике: - Посмотрите, она умирает! Она умирает! Какая глупая смерть! Поздравим победительницу Турнира Двенадцати Волшебников! Наградим ее Кубком посмертно! Кто-то швырнул Кубок в мою сторону, так что он оказался на земле в нескольких дюймах от меня. Боль прожигала насквозь, кровь не переставала сочиться. Наверное, уже и не перестанет. Одежда липла к телу, как в тот раз, на втором испытании. - Черт бы с ней, - расхохотался кто-то, - примемся за второго! Нет! – пронеслось в голове, но сил, чтобы сказать это вслух, не находилось. А Лестрейндж продолжала плясать около меня под всеобщее хлопанье и улюлюканье. Коротко вздохнув и зажмурившись, я взялась за рукоятку кинжала и, прикусив губу, со всех сил выдернула его из своей плоти. Короткий рывок – и я держу Лестрейндж за волосы и прижимаю нож к ее горлу. Она притихла. Улюлюканье прекратилось. Парень, вот-вот собиравшийся послать в Хьюго заклятие – наверняка Круциатус – застыл. - Если вы не отпустите его, - язык заплетался, голос дрожал, - я убью ее. На этот раз угроза не вызвала смеха. - Ты не убьешь ее, - заметил бородатый мужчина лет пятидесяти. - Да ну? – выдавила я, и придавила горло женщины ножом, словно резала масло. Она завизжала, и я едва не оглохла. По лезвию кинжала заструилась кровь – на этот раз ее. – В самом деле? - Отпусти его! – взвизгнула Лестрейндж. Она уж точно желала своей смерти меньше меня. – Отпусти, сказала! Пусть второй уходит! Он нам ни к чему! Я не отпускала ее до тех пор, пока Хьюго не добрался до меня и не взял Кубок в свои руки. В тот самый миг, когда она стремглав бросилась к своим, я бессильно рухнула, а кузен приложил мою руку к Кубку, дотронулся сам и пробормотал заклятие: «Портус! Отемус!». Все тело сдавило и куда-то понесло – меня словно схватили за живот гигантские щипцы. Боль от этого только усилилось, рану жгло сильнее и сильнее. В голове мелькнула безумная мысль: может, я уже в аду? Но она пропала бесследно, в отличие от мстительной горечи, которая так и не дождалась своего освобождения. Я не убила ее. И теперь уже вряд ли получится. Откуда-то издалека раздались аплодисменты. Хьюго кричал, перебивая шум – я узнала его голос. Все затихло, но он продолжал кричать что-то, и я не понимала, что именно. Кажется, уже забыла родной язык… Затем послышались вопли – ужасные, громогласные, выдающие людской страх и смятение. Быть может, я и вправду в аду? А что, неупокоенные души как раз так и кричат… Я открываю глаза – все вокруг расплывчатое, как на неудачном фото. Мелькают чьи-то лица, слышатся знакомые голоса, но они настолько далеко, что я не могу разобрать, кому они принадлежат. Я чувствую, что засыпаю, глаза слипаются и медленно-медленно закрываются. Кто-то с силой трясет меня за плечо, а затем тряска проходит, и я открываю глаза. Золотистые лучи солнца слепят, и я зажмуриваюсь. Правый бок живота не жжет, раны нет вовсе, как будто она мне привиделась. Свежая ярко-зеленая трава шевелится по велению легкого ветра, а цветы всевозможных окрасок со скромностью первокурсников выглядывают из-за ее волн. Пушистые облака безмятежно плывут по голубому небу, похожие на странствующие корабли. Земля в нескольких футах от меня обрывалась, я подошла ближе. Два шага – и меня ждет неминуемое падение с высоты равной примерно десяти футам, удар о камни, перелом костей, и, скорее всего, смерть. Или не смерть? Можно ли умереть в мире, где и так все мертвы? Осторожно ступив еще на один шаг вперед, я глянула вниз. Скала была покрыта многолетним слоем желтой извести, словно старая, всеми забытая, запыленная и неухоженная картина. Кристально чистая вода, благодаря нечастым порывам ветра, ударялась о скалы, покрывалась шипящей пеной и скрывалась в озер¬ной глади, и, не принимая поражения, упрямо продолжала эту бесконечную цепь. Я знала это место. Я была в этом месте. Но как?.. - Здравствуй, Лили. Я обернулась. Рядом со мной стоял мужчина лет сорока, невысокий и худой. В его светло-каштановых волосах виднелась седина, светло-карие глаза золотились на солнце. Он точно был не старше моего отца, но выглядел не менее утомленным и усталым. - Здравствуйте, - сказала я. Мужчина улыбнулся, и улыбка его была столь близкой и знакомой, что я подумала: а не встречала ли я его раньше? Скорее всего, нет, но… он напоминал мне кого-то. Я улыбнулась в ответ. - Прогуляемся? – предложил он. - Давайте. - Тебе здесь нравится? – поинтересовался он. - Да, но… почему я здесь? И кто вы? - Я думаю, ответы на эти вопросы ты должна дать себе сама. Почему ты здесь? – повторил он медленно. – Ответов на этот вопрос много, но лишь один из них является верным. Целый простор для фантазии! - Ну-у-у… я примерно понимаю, но… почему я здесь? Я умерла, да? Он рассмеялся, как будто это и вправду было смешно: - Умерла ли ты? Нет, конечно нет. Твое время еще не пришло. Мы пошли по широкой тропинке, и мой взгляд случайно упал на небольшой круг из обугленных деревяшек и углей. Здесь был костер… Конечно, здесь был костер! - Здесь… - Тише, - он приложил палец к губам. – Мне кажется, тебя кто-то зовет. Я затихла и прислушалась. До ушей донесся шепоток – легкий и ненавязчивый, словно ветер. Трава зашуршала, откуда-то издалека раздалось переливчатое пение птиц. Битье волн о скалы стало еще сильнее, в небе промелькнула серебром молния и загремел гром. - Тебя там ждут, - заметил мой спутник, и мягко улыбнулся: – Я рад был повидаться с тобой. Ты очень похожа на своего отца. - Вы зна… - Тебя там ждут, - повторил он и указал пальцем на небо. – Прощай, Лили. Тело вновь сдавило, на этот раз в области шеи. Веки сомкнулись сами собой, и я воспарила в теплом воздухе, а ветер, насвистывая свою веселую неумолкающую песню, уносил меня прочь.