Восстать из пепла

Спешу познакомить вас, читатели, с последней главой первой части фанфика. Но, для начала, хотелось бы чуток позанудствовать и написать все же несколько хороших слов нескольким хорошим людям, а также поблагодарить некоторые музыкальные группы за то, что они есть. От всей души спасибо за песни, особенно вдохновлявшие меня на написание этой части, а именно: All the right moves – One Republic In the shadows – The Rasmus Apologize – One Republic, Timbaland Playing the angel – Depeche mode Seven devils – Florence and the Machine Cry – James Blunt Game of the thrones (main theme) – Ramin Djawadi Mad world - Tears For Fears Все эти песни вы можете прослушать вот здесь: http://vk.com/roadtonowhere.hyst?w=wall-47258441_170%2Fall Также жду верных читателей в группе по фанфику, где вы можете поучаствовать в обсуждениях или же обратиться ко мне: http://vk.com/roadtonowhere.hyst Теперь хочу поблагодарить замечательных людей, которые подбадривали меня своими отзывами на протяжении всего фика (или не всего). Вы, дорогие мои, способствовали поднятию моей ленивой задницы с кресла и написания мною около трехста страниц! Гомер – первый читатель, неутомимый комментатор, спасибо за то, что ты был со мной с самого начала, каким-то образом предугадывал (и до сих пор предугадываешь) предстоящие в фике события и стал первым человеком, с которым можно поговорить о засранке Розе, солнышке Альбусе и няшном Люке! Дуэлянтка Эрмайон – за кучу мыслей, большие рассуждения, поправки и подбадривания, и за то, что ты есть! ойша – за свет в оконце и постоянные эмоциональные отзывы! hoppipola, Mayfly, шаера, Laura Collins, Аринчик – за светлые, хоть и непостоянные, отзывы и подбадривания! сана – за эмоциональность и постоянство отзывов, за искренность и поддержку! Applebloom – за большущие искренние отзывы, веселых пони, которые ожидают того, чего ожидаю я, и неоценимую поддержку! Хрустальная балерина – за твои отзывы, длиной в Останкинскую башню, веру в сильную Лили и мягкосердечность к Скорпиусу! Лорд Слизерин, SlavaP – за отзывы, бывшие обычно в числе первых, и, Лорд Слизерин, за «получается, Скорпиус погиб?». Ехе) В общем, ребята, большое вам спасибо! А теперь все, читатели. Вот и завершение этого этапа жизни Лили Поттер. _______________________________________________________________________ - Ты скоро поправишься. Все будет хорошо. Чудовищно яркая белизна больничного крыла и невыносимо яркий солнечный свет давили на меня с тяжестью небольшой планеты. Безупречно чистые белоснежные простыни, подушки, одеяла – все это пыталось задавить мое сознание заверениями в том, что все хорошо. Хотелось вылить ведро черной краски на свою койку, чтобы ее вид начал хоть как-то соответствовать действительности. Все будет хорошо. Какая ложь. Мою руку, безвольно лежащую на животе, на том месте, где с некоторых пор красовался розоватый затянувшийся шрам в несколько дюймов, сжали. - Ты слышишь меня? – спрашивает мама и повторяет, будто думает, что я глухая: - Ты скоро поправишься. Все будет хорошо. Мне хочется сказать: нет, нет, не будет. Никогда. Потому что из мира мертвых не возвращаются. Потому что зло никогда не бывает наказано. И потому что я, черт побери, не имею возможности ни стереть себе память, ни заново родиться. - Альбус ждет тебя дома, - говорит она. Альбус ждет. Теперь я понимаю, как он чувствовал себя все то время, пока ему приходилось довольствоваться безмолвием, слышать со всех сторон утешения и видеть озабоченные лица и тут и там. Когда я очнулась, подле меня сидели Джеймс и мама, с одинаково белыми как полотна лицами; мадам Помфри маячила где-то неподалеку и поминала кого-то не очень добрыми словами; Джеймс унесся куда-то, предварительно поклявшись своей честью, что обязательно скоро вернется. И он вернулся. И вытряхнул из бумажного пакета кучу всевозможных сладостей в разноцветных обертках мне на постель. - Ешь! – велел он. – Сейчас ты у меня как нюхлером укушенная забегаешь. Сладкое всю жизнь влияло на тебя больше, чем что либо еще. Я слабо улыбнулась. Он до сих пор считал меня маленькой девочкой, которую можно развеселить конфетами. Если не считал, то хотел в это верить. Пусть я находилась в больничном крыле, мысли мои летали далеко-далеко – не в плане расстояния, в плане времени. Первый курс, когда мы, смеясь, носились по школьным коридорам и пуляли в Пивза навозные бомбы. Второй курс, когда мы перебрасывались записками на уроках и чувствовали себя наикрутейшими храбрецами, переступающими закон, и несмотря ни на чьи упреки ужинали то за столом Гриффиндора, то за столом Слизерина. Третий курс, когда отсиживались в пабе «Три метлы», попивая сливочное пиво и хохоча над попытками Джеймса состроить глазки дочери мадам Розмерты. Четвертый курс, когда мы списывали друг у друга домашние задания и, глядя на остальных, считали себя безбородыми мудрецами. Затем злобный, сумасшедший смех – и все обрывается… Чувствуя подступающие слезы, я сию секунду отворачиваюсь. Я помню все, будто то было вчера. Что-то еще пытается вырваться из меня, но те жалкие крохи воли, оставшиеся во мне, не позволяют. Слезы туманом застилают глаза, катятся по щекам и капают на одеяло, словно вода из неисправного крана. - Лили, - заставив меня замереть, раздается рядом голос человека, которого я так желала увидеть. Я накидываюсь ему на шею, невзирая даже на то, что все старания скрыть слезы от Джеймса и мамы летят к чертям. Из груди вырываются так долго сдерживаемые рыдания, которым наконец дали волю. В его объятиях я чувствую себя сильнее и слабее одновременно. Сильнее – потому что он подпитывает меня своей собственной силой, слабее – потому что рядом с ним мне позволено быть таковой. Джорджа больше нет. Он не вернется. Из-за нее. Его жизнь забрала помешанная, сумасшедшая дрянь, которой все сходит с рук. Все сходит с рук… Нет, не все. Это не сойдет. Я не позволю. - Пойдем, прогуляемся, - слышу я голос мамы. - Но… - Идем. Удалившиеся со временем стук каблуков и недовольное цоканье повествуют о том, что мы остались одни. Я отрываюсь от отца и усаживаюсь на постель. Он, однако, садиться не спешит. - Прости меня, - говорит он. – Я с самого начала знал, что ничем хорошим это не закончится, я должен был сам отправиться с тобой в Лабиринт, тогда бы тебе не пришлось пережить этот кошмар! - Ты же знаешь, что не мог пойти со мной, - я настолько отвыкла говорить, что язык заплетается. – Контракт с Кубком и все такое. - Я знаю. Я жалею о том, что бездействовал, что так и не нашел способ обойти условия… - он поймал мой взгляд и кашлянул. – Наверное, пришла пора рассказать тебе все. С тех пор, как в Министерстве объявили о Турнире, я понял, что организовали его неспроста. К тому времени в Лондоне были убиты несколько человек, и посему я решил, что Турнир – лишь способ отвлечь внимание магического населения от реальных проблем. Я узнал о пророчестве, которое сулило тебе смерть, и заодно о том, что ты, Ал и Хьюго были выбраны Кубком в качестве чемпионов. К тому моменту приближенные к министру, и я в том числе, были в курсе того, кто стоит за всеми преступлениями, и мы понимали, что Турнир, одним из непосредственных организаторов которого являлась Джезабель Лестрейндж, не сулит чемпионам ничего хорошего. - Но как ты узнал, что она?.. – Я не стала силиться и договаривать, зная, что он поймет меня. - Я получил письмо от Джорджа. В нем он написал, что стал свидетелем жестокого убийства. - Когда ты получил это письмо? - Седьмого сентября. Если бы не он, мы бы не подумали ни о чем подобном. Седьмого сентября… Как раз в тот день, когда я нашла его умирающим в кабинете Защиты от Темных Искусств. Значит, он все таки успел… - Хьюго рассказал нам обо всем, что произошло в Лабиринте, - дрогнувшим голосом произнес отец. Поймав мой взгляд, он добавил: – Мы возродили Орден Феникса. Гермиона привела его на сегодняшнее собрание. Ты проявила настоящую выдержку. И это лишь одна из многих причин, почему я горжусь тобой. Он крепко сжимает мою руку. Я вижу в его глазах печаль – она скрывается за уверенностью и решительностью. Я знаю, он понимает, каково это – терять близких. И, если бы мог, то он бы забрал у меня эту боль, чтобы она не травила меня. - Подожди-ка… а что с остальными чемпионами? - Они не вернулись. Мы отправили людей в Лабиринт, но они пришли ни с чем. Не вернулись. На сегодняшний день три семьи потеряли своих сыновей. - Я думаю, мне пора, - отец попытался улыбнуться, но от этого мне стало только хуже. – К тебе ломятся посетители. Я понимаю, что ты хочешь побыть одна, но… они твои друзья, и не могут оставить тебя одну в такую трудную минуту. С его уходом все вокруг вновь начало давить на меня. Безукоризненно чистая обстановка стала раздражать больше вдвойне. В палату ворвались Фред, Джеймс, Дарина, Люк и Уитни. Я отвернулась и стала смотреть на стену невидящим взглядом. Кто-то обнимал меня, хлопал по плечу, шептал на ухо – что именно я не слышала и даже не пыталась услышать. - Нужно идти в Большой зал, - тихо сказала Дарина. Я встала и пошла. В коридорах слышались перешептывания, на меня показывали пальцами. Даже если бы кто-то выкрикнул мне что-то оскорбительное, я бы не стала останавливаться ради того, чтобы устроить ему сладкую жизнь. Большой зал, когда я вошла, взорвался аплодисментами, но я села за свой стол, ни на кого не глядя и делая вид, что никого не существует. Хотя нет, не делала. Для меня действительно никого и ничего не существовало. Лишь речь МакГонагалл сумела вырвать меня из прострации: она говорила о том, что приближаются темные времена, и что нам всем нужно сплотиться, чтобы не дать злым силам заполучить над нами власть. Когда директриса заговорила о жертвах, которые нам всем придется принести наступающей войне, я, не выдержав, поднялась и ушла. Откуда ей знать о жертвах?! Откуда, черт побери, знать о жертвах человеку, который никогда не жертвовал собственной жизнью? А Джордж пожертвовал и потому знал о жертвах все. А еще он был мертв. Фред и Джеймс следовали за мной по пятам. Хотели прорваться за мной к женским спальням, но магия Годрика Гриффиндора не пустила их. Уже будучи в спальне, я слышала, как они переговариваются насчет того, чем бы можно сбить эти чары, и как Джеймс, вспоминая молодые годы, во всеуслышание заявляет о том, что во время его обучения в Хогвартсе девчонкам самим приходилось за ним бегать. Собрав чемоданы за полчаса до отправления в Лондон, я применила к ним магию, заставив лететь в двух футах над землей следом за мной. Все время, пока мы шли до ворот замка, Фред пихал меня в плечо, а Джеймс рассуждал о всяких глупостях. У ворот замка нас встретила целая сотня скелетообразных крылатых лошадей – фестралов. Раньше я сгорала от желания увидеть их вживую, теперь же от одного их вида я чувствовала, что к глазам подступают слезы. Один из фестралов, наиболее грозный на вид, подбирается ко мне и смотрит своими большими светящимися, как путеводные звезды, глазами прямо мне в душу. Я подхожу ближе и глажу его по массивной шее: на миг он закрывает глаза от удовольствия. Я без сомнений сажусь в запряженную им повозку, Джеймс, Фред и откуда-то взявшаяся Дарина – следом. - Держи, - Джеймс подает мне большой натянутый мешочек, - это твой выигрыш. Две с половиной тысячи галеонов. У Хьюго столько же. Все ровно, я посчитал. - Они мне не нужны. Хочешь – забирай. - Мне они тоже не нужны. У меня своих полно. - Тогда передай папе. Пусть переведет их в Больницу Святого Мунго или еще куда. Я домой не вернусь. - А куда вернешься, на Гриммо? Э-э, нет уж! Победительнице Турнира Двенадцати волшебников не пристало жить в полуразрушенной хибаре, наводненной дохлыми шушерами. И Сириус поклялся, что проклянет тебя на всю жизнь, если ты предпочтешь родному дому мрачное обиталище его семейки. Площадь Гриммо, дом благороднейших Блэков… Мутное местечко, скажу я тебе. Его уже впору сносить. - Попробуй. Лучше как раз в тот момент, когда я буду там находиться. Сделай доброе дело. Повозка останавливается, и я, успев мимоходом заметить изумленный взгляд брата, выпрыгиваю из нее. Сдав чемоданы в багаж, я что есть сил бегу в поезд и занимаю свободное купе. Поезд несется вдаль. За окном мелькают усеянные пшеницей поля, ярко-зеленые луга, леса, рощи. Солнце светит так ярко, что хочется ослепнуть. Еще больше хочется, чтобы оно перестало светить и потухло навсегда. Дверь в купе открывается. Кто-то садится рядом со мной, и я слышу: - Мне очень жаль, что все так получилось. Малфой. Лицо его еще бледнее обычного, длинные блеклые ресницы золотятся в лучах солнца, а глаза более светлы и безжизненны, чем обычно. - О чем ты? - О том, что произошло в Лабиринте. Твой отец рассказал мне. Ты этого не заслужила. Не заслужила. А что, разве бывает, что в жизни все получают только то, что они заслужили? Мир несправедлив. Мир жесток. Мир безумен. Заслуживающие наказания не получают его, заслуживающих нормальной жизни судьба посылает в пекло. - А ты заслужил стать частью плана этой поганой лицемерки? – спросила я, неожиданно чувствуя, как внутри зарождается что-то знакомое в своей ненависти и решительности. Много ли нужно, чтобы вновь заставить меня чувствовать? Ни много ни мало – быть побитым судьбой еще больше, чем я. - Да. По крайней мере, так считает мой отец. - Что он сказал? - Немногое. Лишь уведомил в том, что я расплачусь за свою ошибку сполна. Ах, да, еще то, что свадьба состоится в начале августа. - Свадьба? Какая, к черту свадьба?! Ты ни в чем не виноват! Пусть эта тупица Роза сама на себе женится! - Успокойся, - сказал он так тихо, как только мог. – Отец Уизли заявился к моему, и, поскандалив порядком двух часов, они сошлись во мнении, что мой ребенок должен быть воспитан обоими родителями и носить мою фамилию. Пусть будет так. Лично мне уже все равно. - Это несправедливо. - Я знаю. Но я должен ответить за свою ошибку. Все равно ничего хорошего от жизни я не дождался бы. Но… Если бы не то проклятое зелье… - в какое-то мгновение показалось, что он заплачет, - я бы ни за что не стал… ни за что на свете… - Я знаю. Мы ехали в одном купе, не говоря друг другу больше ни слова. Спустя какое-то время Скорпиус бессильно положил голову на мое плечо. Я не возражала. Мне было все равно. Так мы и ехали вместе: два человека, побитые судьбой, изгнавшие себя из всего мира и не желавшие в него возвращаться. Из поезда мы вышли, не прощаясь, словно и не было между нами ни откровенных разговоров, ни часов молчаливого уединения. Меня зовут по имени, и вскоре окружает целая толпа родственников: Джеймс, мама, Тедди, Фред, Хьюго, дядя Билл, тетя Флер. Все приветствуют одинаковыми и уже привычными фразами, но, к счастью, не ждут ответа. Мне было о чем поплакать, но нечего было им сказать. Они, должно быть, это понимали. - Я поеду на площадь Гриммо, - просто говорю я, и, не обращая на них внимания, ухожу. Дядя Билл останавливает меня, указывает на двух мужчин в черных мантиях с белыми эмблемами на груди. Они будут сопровождать меня. Обняв дядю, я прощаюсь с ним, а затем отправляюсь следом за мракоборцами. У вокзала мы садимся в неприметную серую машину. - По дороге на площадь Гриммо вы можете подвезти меня кое-куда? – спрашиваю я. Мужчина, сидящий за рулем, сохраняя торжественную серьезность на лице, едва заметно кивает. Я не знаю, что ждет меня завтра и наступит ли оно для меня вообще. Я не знаю, что будет со мной не то, что через несколько дней – через несколько секунд, минут, часов. Я не знаю, сколько жизней унесет эта война, не знаю, есть ли что-то страшнее, чем смерть близких людей. Я не знаю, что ждет мою семью, моих друзей у надвигающегося порога тьмы. Я не знаю, хватит ли моих сил для того, чтобы сражаться, как сражались некогда мои родители. Я не знаю, не легче ли было бы мне просто погибнуть двадцать часов назад. Я знаю лишь одно. И, сидя у могилы Джорджа в мрачном кладбищенском безмолвии, нарушаемом лишь всхлипами, я, сквозь слезы, дрожащим голосом говорю: - Я заставлю ее ответить за все. Я заставлю ее пожалеть. Чего бы мне это ни стоило, я убью ее.

Вокруг меня одни знакомые лица, Стертые пятна, стертые лица Их погони с первым голосом птицы Тянут в пропасть, гонят в пропасть. Стекла глаз закрыли слезы от солнца, Взгляды пустые, нет эмоций. Отвернусь, прячась в бездну своей печали, Нет ни завтра, ни начала… Это несколько забавно, Печально в тот же миг, В лучших грезах я с отрадой Покидаю этот мир, В этом трудно признаваться, Это трудно принимать, Этот мир и впрямь безумен, Если мчат все по кругу опять. Безумный мир. Безумный мир.

Tears For Fears, «Mad world»