Восстать из пепла

Роза Уизли принялась орать на меня в первые же секунды нашей с ней встречи. Признаться, я была готова к этому повороту, а потому заранее припасла несколько довольно остроумных обзывательств, которыми можно броситься исключительно в сторону такой подлой и истеричной натуры, как она. Это вполне ожидаемо не просто не остановило ее, а лишь больше взбесило: от истеричного визга Фред зажал уши, а Альбус едва не упал со стула. Истерику Розы жестко пресек Сириус, назвав ее «визгливой стервятиной» и еще несколькими словами, о значении которых можно было лишь догадываться. Та, и без того бледная, побелев до уровня нашего холодильника, разревелась и ускакала прочь настолько быстро, насколько ей позволял живот размером с дыню. Об этом, разумеется, тут же узнали родители Розы: и если дядя Рон сохранял вид невозмутимый и даже где-то понимающий, то тетя Гермиона рвала и метала. Даже удивительно было видеть разгневанную тетушку, в глазах которой плескали демонические искры, на фоне идеально чистой кухоньки (о ее сохранности приходилось только мечтать, ведь понаслышке я знала, на что способна тетя в порыве гнева). Добрых полчаса она вдалбливала Сириусу, что он не смеет бросаться оскорблениями в сторону ее беременной дочери, я вдалбливала ей (ведь за меня же вступился Сириус), что ее беременная дочь – истеричка, и терпеть ее припадки мы не будем. Когда ко мне присоединился сам Блэк, на помощь к тетушке пришла мама. В то же время Фред и Джеймс довольно громко обсуждали, на чью сторону следует поставить, Хьюго пил сок уже не стаканами, а коробками, а Ал делал вид, будто ничего не происходит. Наши препирания закончил отец, когда, полусонный, спустился попить воды, а наткнулся на ссору в стиле бразильского сериала. - Розе следует думать, прежде чем накидываться на Лили с оскорблениями, - сказал он твердо, выслушав всех нас. – И также не забывать, что именно по ее вине Лили чуть не… пострадала. Я думаю, вам всем, - голос его стал жестче, когда мама открыла рот, - вам всем нужно помнить, что за сложившуюся ситуацию несет ответственность именно Роза, а не кто-то другой. Сириус, но оскорбления… - Она полностью заслужила, - отозвался Блэк. - Да стопудово! – Фред с Джеймсом дали друг другу «пять». - Успокойся, Гермиона, - устало махнул ей рукой отец, когда она попыталась что-то сказать. – Сириус, все признают, что вина Розы стопроцентна, однако это не значит, что вполне справедливо будет оскорблять ее. - А почему нет? – вмешалась я. – Она нас оскорбляет, значит, мы имеем полное право ей ответить. Если бы она вела себя нормально, мы бы на нее вообще внимания не обращали. - Она беременна! – взяла слово мама. Для меня было вполне ожидаемо, что она на стороне Розы – ее она всегда любила, по крайней мере, больше, чем меня. – А беременность означает ежедневные, ежесекундные всплески, вечно скачущие на пределе нервы и отрицательные эмоции! Розе приходится очень трудно! Я бы на тебя посмотрела, окажись ты на ее месте! - А ты бы и посмотрела! - насмешливо ответила я. – Выпей я зелье, как полагалось по ее гениальному плану. - Лили Поттер воспользовалась козырем! – прокомментировал Джеймс. – Чем на это ответит матушка? Мама послала ему гневный взгляд, и он скромно потупил глаза. - Это бездушно и бессовестно! Ваши оскорбления сказываются на ребенке! - Мамаша-истеричка сказывается на ребенке! Кое-как, но отцу все таки удалось урезонить маму и тетю Гермиону. Все еще возмущаясь друг другу, они ушли из кухни, а голоса их эхом доносились из гостиной. Сириус успокоился мгновенно, дал мне «пять» и уже пару минут спустя леветировал цветочный горшок в подозрительной близости от головы Джеймса. *** Честно говоря, я думала, что Альбус преувеличивал, когда писал, что из-за маминой обиды на выразившего свое недовольство ее едой Фреда им приходится ужинать печеньем. На деле же оказалось не совсем так, но лишь потому, что к печенью прибавлялись шоколадные батончики, сладкие булочки и чипсы. Первые две недели, конечно, подобное меню почти всех (помимо Ала, естественно, поскольку он знал о вреде подобной пищи) полностью устраивало, но, подумав хорошенько головами (и тут без помощи Ала тоже не могло обойтись), они поняли: дальше так продолжаться не может. Мама, смилостивившись (было даже удивительно, что она оставила любимого Джеймса без еды!), начала от случая к случаю нагружать холодильник едой из «Норы», которую для любимых внуков любезно готовила бабушка Молли. Благодаря недюжинному аппетиту мамонтов, они умудрялись съесть недельную норму за два-три дня. На следующий день после моего приезда оказалось, что последняя куриная ножка была съедена позавчера. Причем непонятно, кем именно: все – Джеймс, Ал, Фред и Хьюго – путались в показаниях. - Да это Хьюго, стопудово! – уверял Фред. – Он всегда больше всех жрет! - А сам-то! – возмутился Хьюго. – Да после тебя на столе одни крошки остаются! - А после тебя и крошек не остается! Ну ладно… Может быть, это Джеймс… да, точно, Джеймс! Я видел, как он на нее заглядывался! - Это Ал! - уверял в свою очередь Джеймс. – Это он с виду приличный интеллектуал, а стоит только отвернуться, он весь холодильник схомячит! Я, кинув выразительный взгляд на худощавую фигуру Альбуса, высказала, что очень в этом сомневаюсь. - А я ни с того ни с сего припомнил недавний случай, - подал голос Ал, и я поняла, что кое-кому несдобровать, - когда спустился на кухню, и моему взору предстал один высокий молодой человек, с громким чавканьем евший пирог с почками и запивавший его огненным виски. Интересно, кто же это мог быть… - Ну ладно, - сдался Джеймс. – Наверное, это Хьюго… Спор продолжился бы, если бы я не сказала, что их голодовку пора сворачивать. Удивительно, но меня услышали в секунду, и в комнате повисла гробовая тишина. А разве был другой выход? Эти люди даже плиту включать не умеют, не то что готовить… Вспомнить хотя бы, как жестоко обошелся с курицей Фред прошлым летом: курица бы в гробу перевернулась, если бы на тот момент уже не была на противне. Когда я жила на площади Гриммо, готовка лежала на плечах миссис Аллистер – по ее же наущению. Да и сама не особенно тянулась к кухне, зная, что она никогда не пустует, поскольку Том с бабушкой частенько там засиживались. Радуясь, что смогу заняться делом и принести пользу, я открыла холодильник. Сначала показалось, что я попала в рай. Сколько всего там было! Человек, умеющий готовить, за пять минут мог сделать из этого конфетку! А эти голодающие вряд ли в курсе, что это вообще съедобно. Взяла мамину кулинарную книгу; спустя десять минут отметив загнутыми уголками страницы с нужными рецептами, я, под восхищенные взгляды братьев и кузенов, взялась за готовку. - А Роза готовит сама и сама же все сжирает, - пожаловался Хьюго. - Неудивительно. Ал покинул нас: ему необходимо было вызубрить кучу учебников для поступления в школу целителей. Честно говоря, я не удивилась, узнав о выборе его профессии – его с легкостью можно было представить в лимонном халате; я никогда не сомневалась, что по стопам отца он не пойдет. Остальные напрочь отказались подниматься со своих мест. Боялись, видно, упустить момент. В целом, они мне не мешали – но ровно до тех пор, пока любознательный кузен с темным кулинарным прошлым не начал интересоваться, зачем я делаю то или иное. - А зачем ты режешь морковку кружочками? – спросил Фред. - Чтобы вас ими атаковать. - А зачем ты мешаешь яйца? - Хочу их на тебя вылить. Череда вопросов продолжилась. Кажется, Фред копил их всю свою жизнь, но почему-то побоялся задать своей матери. Когда нож в моей руке начал угрожающе подрагивать, любознательность его поугасла. Я продолжила готовить с уверенностью, что сегодня никого не убью. Когда с приготовлениями было закончено и оставалось лишь дождаться звонка таймера духовки, я присела за стол и потянулась. По кухне витал запах риса, курицы, помидоров и зелени. Джеймс потянул носом воздух и блаженно улыбнулся. Фред уставился на духовку так, словно она была сделана из золота и обделана драгоценными камнями, или, что еще того лучше, принадлежала к разряду вещей-вредилок и могла в любой момент взорваться. Хьюго перебивал аппетит попкорном. За всю свою жизнь я ни разу не видела их такими единодушными в своем умиротворении. В гостиной раздался шум. Я было подумала, что кто-то из Ордена заскочил к отцу, Джеймсу или Алу, как мои догадки разрушил знакомый серебристый баритон Мари-Виктуар: - О, Мерлин! Римус, поспокойнее, пожалуйста! Да что же ты не умеешь себя вести? В ответ раздался младенческий лепет. Кто-то рассмеялся. В следующую секунду в дверях кухни показался Тедди Люпин: он, ухмыляясь, кинулся ко мне, тут же споткнулся о порог и растянулся по полу. Джеймс, Фред и Хьюго расхохотались. - Ты как всегда в своем репертуаре, - усмехнулась я, поднявшись. Тед из-за редкостной рассеянности и неуклюжести постоянно врезался, спотыкался и падал на пустом месте. - Что поделать, нужно же как-то поддерживать свой образ! Он порывисто обнял меня. - Прости, долгих приветствий не будет, у меня на редкость ревнивая жена! - Страшно ревнивая, - согласилась Мари-Виктуар, прижимая к груди запеленованного ребенка. – Привет! У нас тут выдался свободный денек, и мы решили заскочить к вам, проведать! Что это вы делаете? Кто-то готовит? Пахнет вкусно! Она выглядела практически так же, как я ее запомнила два года назад, перед моим четвертым курсом. Блестящие огненно-рыжие волосы были уложены в прическу, мраморно-бледная кожа отсвечивала едва заметным серебристым цветом (эта особенность передалась ей от тети Флер). Глаза точь-в-точь того же цвета, что и у меня – голубые, маленький прямой носик и бледные-бледные, как у всех рыжих Уизли, брови. Она немного располнела, но это ей даже шло: и теперь-то, наверное, бабушка Молли не называет ее «недокормленным садовым гномом». Она передала младенца Теду: по его лицу расползлась коварная торжествующая улыбка (он явно гордился своим «достижением»), и парни заулюлюкали. Мари-Виктуар накинулась на меня с объятиями, приветствиями и вопросами, на которые я едва успевала давать односложные ответы. В ней всегда было много прыти: рядом с ней даже я волей-неволей приходила в заметное оживление. Джеймс тем временем подтрунивал над Тедом: - Вот, посмотрите, дамы и господа, чем чревато отсутствие в доме телевизора! – он указал на Римуса. Фред хихикнул. Волосы Теда из ярко-голубых обратились в сливовые. - Если следовать твоей логике, то ты аж всю жизнь пробудешь бездетным, - невозмутимо заметил Люпин. Но выглядеть серьезным с волосами подобного цвета у него никогда не получалось. – Это будет первый в истории случай, когда благодаря телевизору прервется целый род. - Почему прервется? – коротко рассмеявшись покрасневшему Джеймсу, поинтересовалась я. – Ведь еще есть Ал. - Это почему это прервется? – вмешался Джеймс возмущенно, как будто Тед сказал нечто немыслимое. – Если я не собираюсь жениться – а я не собираюсь! - то это не значит, что в мире больше не останется ни одного нормального человека с фамилией Поттер! Не забывай о внебрачных детях! Я в замешательстве приподняла брови. Джеймс продолжал: - У меня будет четверо сыновей! Одного я назову Джеймсом, другого Джеймсом, третьего Джеймсом, а четвертого… - Дай-ка угадаю, - встрял ехидный Фред, - наверное, Джеймсом? Брат недоуменно пожал плечами: - С чего ты взял? Оливером! Мари-Виктуар смотрела на меня выжидающе, а Тед, тем временем гремевший погремушкой над младенцем, будто всем своим видом призывал присоединиться. Меня отчего-то охватило странное смятение, и при каждой мысли о ребенке что-то заставляло держаться от него подальше и пытаться притворяться, что его нет вовсе. Но, в конце концов решив, что бояться его попросту глупо, я покончила с сомнениями. Римус Люпин оказался маленьким (в сравнении со мной уж конечно) бледноватым существом с крошечными чертами лица, пухлыми румяными щеками, бархатными, как персики, и весьма громким голоском. О громком голоске я узнала после того, как выяснилось, что «его непутевый папочка Тедди» (цитата Мари-Виктуар) забыл взять любимую игрушку Римуса – маленький золотой снитч. В тот момент, когда все выяснилось, маленький славный ребеночек обратился в потомка ведьмы-банши. От возмущенных криков мальчика Хьюго забился под стол; стол растрясся из неконтролируемой магии – причем вопрос состоял в том, кто именно не мог ее контролировать. Фред трусливо сбежал, размахивая, как знаменем сдавшегося, белой салфеткой. Джеймса от побега удерживал лишь запах еды и более крепкие нервы: уши он зажал руками, а рот демонстративно открыл буквой «О». Зато Тед и Виктуар восприняли отвратительный, вонзающийся острым ножом аж до костей вопль абсолютно нормально: пока молодая мать преспокойно и ласково, словно не слыша ужасного крика, ворковала сыну, молодой отец пускал из палочки снопы искр. Крики мальчика постепенно утихли, и скоро на маленьком личике появилось подобие улыбки. - Совсем как Роза! – вылезая из-под стола и отряхиваясь, сказал Хьюго. На его лице застыли остатки былого ужаса. – Генетика – страшная сила! Я поймала на себе внимательный взгляд Теда. Зазвенел таймер. Джеймс подскочил и ураганом понесся к духовке, как марафонец к отметке «Финиш». … С ужином было покончено – но не с едой, как ни странно. На курицу набросились вожаки стаи голодных баранов в виде моего брата и кузена, с видом поистине диким – они действительно так соскучились по нормальной еде или лишь хотели убедить меня в этом? Когда Джеймс вывалил себе на тарелку полкилограмма курицы и одну треть противня рисовой запеканки с грибами, меня такое положение дел не устроило, и минуту братец довольствовался лишь третьей частью этого. Вздохнув с видом великомученика, он пообещал вычеркнуть меня из завещания, но от еды, естественно, не отказался. У Хьюго запросы были поскромнее, и ужин на наши отношения не повлиял: как не вписывал он меня в свое несуществующее завещание, так и не собирался. Затем Фред прибежал на запах еды, но был гостеприимно встречен заклинанием парализации и воплем Джеймса: «Сам себе готовь, приживальщик!». Заклинание я сняла, но явный осадок Фреда, возмущенного таким отношением к себе, не смогла. - Влруг, вазывается! – говорил он с набитым ртом. – Преватей! Шоб я тевя еще за порог ускал, кожда ама риготови ирог с очками! Не поняв из этого монолога и половину, я приподняла бровь, когда Джеймс ответил ему: - Ой, как будто ты кипел желанием поделиться! Хотел надуть – свалить вместе с пирогом к себе и оставить меня, голодного и несчастного, на погибель! Эй, почему у него порция больше, чем у меня?! – Он потянулся к тарелке Фреда, явно желая вытянуть из нее добрую половину курицы. Я среагировала: нагнулась ближе, чтобы дать брату по голове. Фред зашикал и оттащил тарелку ближе к себе, так, чтобы безопасное расстояние отделяло ее и Джеймсов голодный желудок. - Я есть хочу! – плаксиво заявил брат. Его губы надулись, как у маленького ребенка, выпрашивающего конфету. - Поздравляю, возьми с полки медаль, - позволила я. - Ку-у-у-ушать! Ку-у-у-у-у-ушать! - Двадцатилетняя балда, - фыркнул Тед. Он сидел без дела: Мари ушла укладывать ребенка в комнату для гостей, и, видимо, сама решила прикорнуть. – Я удивляюсь, как ты шнурки без чьей-то помощи завязываешь. - Вот именно! – поддержала я. Джеймс театрально схватился руками за голову, как бы беззвучно вопрошая у Мерлина, почему мир так жесток с ним. – Тебе двадцать лет, а ты до сих пор не можешь приготовить банальный омлет! Как ты жить будешь? - Пф, омлет! Это меня недостойно! - Ах, простите, принц Уэльский, мы позабыли, что в ряд достойных вас вещей входит только сидеть на чьей-то шее, свесив ножки. Э-эй! – Тед постучал по его лбу. – Здесь кто-нибудь есть? Мозг арендовал это помещение, или условия аренды пришлись ему не по нраву? - Вы все злые! – сделал вывод брат и демонстративно отвернулся. Я закатила глаза и поднялась. Тед – вслед за мной. - Проведаю Мари, - пояснил он. Через минуту, когда я вернулась от Ала, он оказался сидящим в гостиной. Услышав мои шаги, Тед кивнул на место рядом с собой, и я поняла, что со мной хотят поговорить. Но вот о чем? Тем было более чем достаточно… - Никто не мог поверить, что Роза способна на такое, - проговорил он, глядя перед собой. По тому, как поменялся цвет его волос на угольно-черный, я поняла, что разговор этот будет приятен ему не больше, чем мне. С другой стороны, я испытывала двоякие чувства. Забыть о Розе, ее беременности, о Скорпиусе, ждущем свадьбы, как смертной казни, было бы так замечательно! Из всех грузов, давивших на меня, исключился бы один из самых тяжких в своем угнетении. Но, кроме этого, я чувствовала, что мне хочется говорить о Розе постоянно: о том, какой дрянью она оказалась, как все были изумлены ее поступком, как разочаровались в ней. - Вы ее очень плохо знали, - сдержанно ответила я. - В самом деле? Ты серьезно так думаешь? – едва слышно вздохнув, он покачал головой. Я прищурилась. Где же он был, когда бабушка Молли нахваливала Розу при каждом удобном случае? - А почему нет? Никто никогда не выказывал к ней… - слова совсем запутались в моей голове. Я вспомнила тот день, когда обнаружила Скорпиуса и Уизли в объятиях друг друга: вспомнить бы, что тогда первое пришло мне в голову? Слова «предатель», «лгун»? Или что-то еще? Не помню. – Ты же сам только что сказал, что никто не мог поверить в то, что… - И что с того? В каждом человеке много того, что может настораживать, однако это не обязательно означает его полную безнравственность и беспринципность вместе с неограниченным диапазоном подлости. - Очередная минута философии от Эдварда Люпина. - Да. Прости. Я люблю поумничать, ты же знаешь, - он дернул уголками губ, и его волосы налились розовым, имеющим место на День Святого Валентина. – Мари меня слушать отказывается, а Римус плачет каждый раз, когда слышит слова «безнравственность», «правосудие», «регресс» и «бытие». Ладно, о чем я? Ах, да. Ты была слишком маленькой и не помнишь, как вела себя Роза маленькой девочкой. - Не помню, как она вела себя тогда, но мне, знаешь ли, достаточно ее нынешнего поведения. С лихвой. - То было потом. Еще раньше, лет эдак двенадцать назад, - я мысленно подсчитала, что мне было четыре, - я отлично помню, как обстояли дела. Мне было тринадцать, я любил травологию и анализировать. С тех пор мало что изменилось, но травология понадобилась мне лишь для того, чтобы обрабатывать сыпь малыша отборными травами… Так о чем я? Да, вспомнил. Роза была самая тихая, самая серенькая из всех вас. Уж не знаю, почему ее обделяли вниманием, но точно помню, что обделяли. Она, как бы сказать… не навязывалась, но при этом было совершенно понятно, что завидовала: смотрела исподлобья, хмурясь, а потом убегала куда-то и возвращалась с красными глазами. – Я представила эту картину: шестилетняя рыжая девочка, словно отрезанная от всего мира невидимым барьером, наблюдала за тисканьем стаи детишек, слыша общий смех и сюсюканья. Затем она убегала, и никто, абсолютно никто не замечал ее отсутствия. Но как такое могло произойти? А тетя Гермиона, а дядя Рон? Мне не верилось. - Ее родители много работали, - пояснил Тед. – Это сейчас Гермиона начальница Отдела магического правопорядка, а Рон – заместитель Гарри; тогда же они только начали продвигаться по службе и довольно часто оставляли Розу и Хьюго в Норе или у вас. Она решила измениться. Перестала отсиживаться в уголке, заливалась смехом так громко, что невозможно было не обратить на нее внимание. Помнишь, в восемнадцать я уехал в кругосветное путешествие с тетей Лу и Рольфом? Вернувшись через год, я не мог поверить, что эта девочка, вокруг которой вьются и бабушка Уизли, и Джинни, и Анжелина, и почти все, что уж там – это тихая Роза, боявшаяся при всех чихнуть. Я не ожидала услышать историю ее преображения, право. Это было похоже на исследовательскую работу: я почувствовала себя юным ученым, сделавшим неожиданно открытие там, где никаким открытием и не пахло. Розе надоело сидеть в уголке и быть серой мышкой, хамелеоном, который из-за своего склада характера для всех сливается с мебелью. Видя, кто привлекает большее внимание – балагуры Джеймс и Фред, шумная Рокси и красивая Доминик – она решила стать такой же, как они. Я уже вижу, как она пытается шутить, прихорашиваться перед зеркалом… Мне было жаль ту маленькую Розу, застрявшую во времени навечно, ту одинокую, скромную, обделенную вниманием девочку, чьи слезы оставались укрытыми от всех. Но к Розе, жившей в соседней комнате, к Розе, истерящей по поводу и без, пытающейся правдами и неправдами заставить всех биться головой об стену, я жалости не испытывала. Я поняла то, что рассказал мне Тед, но вот зачем – оставалось загадкой. - Ты умнее многих, кого мне довелось встретить, - сказал он. Иногда, несмотря на молодость и негаснущий блеск глаз, он казался мне стариком. – И ты не станешь опускаться до ненависти и презрения, зная, что стоит за человеческой душой. Ведь не станешь? Мне хотелось сказать: «Захочу ненавидеть – и буду!». Но я не смогла бы, даже если бы очень захотела. Он знал меня куда лучше, чем мне желалось. Но как? Как он мог знать, что ненависть, злость, презрение к тем, в ком оставалось, несмотря ни на что, нечто хорошее – все это травило меня изнутри, пробуждая порой и отвращение к себе? Была то излишняя чувствительность, восприимчивость или что-то еще – кто знает? - Не стану, - ответила я. – Но это не значит, что я буду тихо отсиживаться, пока она пытается довести меня до белого каления. - Этих попыток будут сотни, - сообщил Тедди грустно, положив мне руку на плечо. Затем улыбнулся. – Ты, главное, держись и не твори глупостей. Все пройдет само собой – ты и не заметишь. Да и, мне кажется, тебе не о чем беспокоиться: как я слышал, кое-кто основательно встал на защиту твоей чести. - Ты о ком? – я понимала, кого он имеет в виду, но слова сами вырвались. - О Сириусе, естественно. Знаешь, что он сделал, когда увидел меня? Расхохотался. Как ненормальный, честное слово, - он улыбнулся воспоминаниям. Я тоже не могла вспоминать о нем без улыбки. – Что-то мне есть захотелось. Накормишь? - С ложечки – нет, давай уж как-нибудь сам, - ухмыльнулась я. – Эх, ни минуты покоя от вас нет… Кухня встретила нас увлеченной болтовней кузенов и Джеймса. Они громко и пристрастно спорили о том, кто в этом году завоюет кубок по квиддичу, не забывая время от времени пристукивать по столу кулаками в знак полнейшего негодования или бросать плотоядные взгляды на духовку, предварительно заколдованную мною так, чтобы из нее нельзя было вытащить содержимое. Вообще-то, Фреду, Джеймсу и Хьюго я, в целом, доверяла, а вот их непомерному аппетиту – нет. К нам спустился уставший Ал: зубрежка явно высасывала из него все соки. Я, ни секунды не сомневаясь, выложила на его тарелку гораздо большую порцию, чем досталась остальным. Он накинулся на еду не так дико, как остальные, но все же накинулся. Да и, как я заметила, он в последнее время стал немного беспокойным. - У него порция больше! – надулся Джеймс. – Так не честно! Я буду жаловаться в Визенгамот! - А я тебя из окна выкину, - пообещала я, накладывая Теду запеканку. Пока они мирно ели, Джеймс с Фредом кидались друг в друга конфетами, а Хьюго, по своему обыкновению, пил сок, я задумалась. Как можно было довести их до такого состояния? Я понимаю, что в репликах Джеймса много театральщины, но все таки! Из-за какой-то жалкой обиды мама перестала готовить – конечно, не самую лучшую еду в мире, но все же. Это банальная обида или позднее понимание, что ее кулинарные способности явно ниже среднего? Меня вдруг осенило. А почему, собственно, они должны были голодать? Как же это просто, просто до глупости! - Подождите-ка… а как же Кикимер? – Все подняли на меня взгляды, и я продолжила: - Неужели вам ни разу не приходило в голову попросить его приготовить еду? С его магией это на раз-два! - Приходило, - сказал Джеймс натянуто. Он опустил взгляд на столешницу и дрогнувшей рукой взлохматил волосы. Я почуяла неладное. - И?.. Он выжидающе глянул на Фреда, но тот, словно не замечая, невозмутимо уставился перед собой. Хьюго громко сглотнул, поднялся и как можно быстрее вышел из комнаты. Ал оторвался от тарелки и отложил вилку. Его пальцы непроизвольно сжали салфетку, разжались, и на стол упал белый бумажный комок. Я взглянула на Теда. Он тоже ничего не понимал. - Что такое? Ну? Что случилось? – еле выговорила я. В мое горло словно вцепились невидимые пальцы. Альбус поднял на меня взгляд и произнес так тихо, как только мог: - Кикимер умер. Внутри что-то вспыхнуло. На затылок накатила тяжесть, похожая на головную боль, усталость и тошноту одновременно. Я смотрела на свои пальцы, пока не почувствовала, как глаза обжигают наступающие слезы. Маленький, с ушами, напоминающими крылья летучей мыши, волосами, похожими на бороду Санта-Клауса… Он трансгрессировал со мной в Министерство с самого утра, почти месяц подряд… Он переправил меня на площадь Гриммо, благодаря ему, эльфу, которого я знала с самого детства, я приобрела еще один дом. Дом, в который хотелось возвращаться и из которого не хотелось уходить. Именно благодаря Кикимеру миссис Аллистер, Марион и Том сумели укрыться в бывшем доме Блэков; он помог им, хоть ворчал… И как, его нет больше?.. Был – и нет, словно и не было? Все это навалилось на меня с такой силой, что хотелось провалиться, найти его и сотню раз отблагодарить за все, что он для меня сделал… - Пойдем, - сказал Ал. - Куда? – из-за слез мне удалось ответить лишь свистящим шепотом. Он не ответил, а лишь повел к выходу. Тед печально смотрел мне вслед. Я не замечала, куда он ведет меня – было все равно. Хотя внутри тускло мерцал огонек надежды: страшное слово окажется шуткой, очередной неудачной шуткой Джеймса, или Фреда, или… Он посадил меня на кровать, и я, оглянувшись, поняла, что мы в его комнате. - Кикимер был очень стар, - спокойно сказал Альбус. - Не говори об этом так, словно это нормально! Ему-то легко говорить! Он плохо знал Кикимера, он никогда не просил у него помощи, никогда! - А что же в этом ненормального? – мягче спросил он, но от этого смысл его слов не смягчался. – Смерть – это естественно. Не говори, что это не так. Лучше умереть собственной смертью, чем быть убитым человеком или болезнью. - Или старостью. Иначе из-за чего он?.. - Лили, его никто к этому не принуждал. Он появился у нас месяц назад и сказал, что чувствует зов предков. Мы пытались объяснить ему, что… - … что все это глюки? Ал искал что-то, отодвигая бесчисленные книги на полках и говорил, не оборачиваясь: - Примерно так. И я пытался, даже несмотря на то, что знал: зов предков – не выдумка, домовые эльфы перед самой смертью слышат его. Я читал об этом. Он не стал нас слушать. Попросил похоронить его тело – мы отказались от того, чтобы отрезать ему голову и вешать в доме Блэков. – Он обернулся. – После этого… - вытянул раскрытую ладонь, - Кикимер попросил передать это тебе. Золотой медальон. Я не раз видела его висящим на шее Кикимера. Сердце сжалось. Я с величайшей аккуратностью взяла его, проводя пальцем по гладкой поверхности. Медальон был теплым, и мне, вопреки всему, хотелось думать, будто хозяин его только что снял с себя, а мне всего лишь дал подержать. Время забрало у него хозяина, как забрало и первозданную чистоту с яркостью; но времени неподвластно забрать у него жизнь. Или… - Он принадлежал Регулусу Блэку. Этот медальон он оставил взамен крестража Волдеморта много лет наз… - Я помню. - Регулус – брат… - Я знаю, чей он брат. – Я бережно спрятала медальон вместе с цепочкой в ладони. – Но почему именно мне? Почему не Сириусу? - У них были плохие отношения. - Это не причина. Медальон принадлежал Регулусу, и, скорее всего, достался по наследству. Я раскрыла ладонь. Неужели эта вещица и вправду принадлежала Регулусу Блэку? Тому Регулусу, который поступил на службу злодею Волдеморту, презиравшему маглорожденных, заставившему мир дважды содрогнуться от войны, убившему, в конце концов, родителей моего отца и не только их? Тому Регулусу, что ни разу не улыбнулся с фотографии, сохранял вид высокомерный и надменный? Тому Регулусу, в чьей комнате я жила? Он, должно быть, сотворил много плохих дел. А, может, и нет: не успел. Что бы там ни было, Регулус, в конечном счете, перед самой смертью выбрал правильный путь. А этот медальон, на котором ни царапиной не отразились смерти предыдущих хозяев, должен был достаться его брату, пускай ни он, ни Кикимер не хотели этого.