Восстать из пепла

Около одиннадцати часов вечера гости начали расходиться. Скорпиус готов был вздохнуть с облегчением: ему опостылело благодарить за вежливые поздравления разодетых в пух и прах благородных дам, их детей, косившихся в сторону Розы и шепчущихся за спиной. При богатых и знатных родителях они не могли быть необразованными глупцами, и потому, подозревал Скорпиус, без труда догадались, в чем кроется причина неравного брака между отпрыском Малфоев и дочерью осквернителей крови; весомым доводом для скоропостижного брака мог стать только ребенок. Впрочем, не догадаться не представлялось возможности: живот Розы выпирал так сильно, что его не скрывало ни свободное платье, ни уплотненная для виду ткань. Шел шестой месяц беременности. До рождения ребенка оставалось три, но Скорпиус не мог уверить себя, что бесконечные истерики… женушки не сложат его в могилу раньше. Издалека, в расстояние трех месяцев, Малфою сердечно махал платком развод, хотя против него выступал при всяком удобном случае отец. На него, к счастью, сильно давили со всех сторон: мать, которая изначально противилась браку сына и подлой интриганки, бабушка Нарцисса, жалевшая внука и признававшая несправедливость данного решения, и даже дед Люциус, считавший брак с Уизли ниже достоинства их достопочтенного семейства и ради споров с Драко регулярно покидавший свой кабинет. Дед с холодной решимостью, в данной ситуации красившей его, озвучивал мысль, что ребенок останется при них, а Уизли об алиментах даже мечтать не посмеют. На развод Малфои, в большинстве своем, нацелились прочно, и на Драко насели с удивительным единением, так что Скорпиус не сомневался: три-четыре месяца – и его персональному аду настанет конец. Он готовился к разводу еще при приготовлениях к свадьбе и не особенно переживал. А вот Лили – да. Волнения за него, Скорпиуса, открытое сострадание и злость на Розу делали ее самым очаровательным существом во всем мире. Невероятно приятное тепло разливалось по всему телу при осознании того, что Лили не все равно: почти как матери… Малфой чувствовал, что готов говорить что угодно, плести всевозможную чушь, закармливать любым враньем, лишь бы любоваться ее чудесным преображением снова и снова. Она волновалась за него. Переживала. Он чувствовал жар при одной мысли об этом, из ненавязчивой она становилась донельзя блаженной, решительной, такой знойной, как июльский полдень… Даже издалека он чувствовал ее тепло. Скорпиусу не хватало решимости смотреть, как она поправляет свои длинные волосы, как улыбается кому-то, но вместе с тем и силы воли для отведения взгляда – тоже. Роза дразнила его статуей, и внутри все болезненно сжималось, хотя виду он не подавал. Скорпиус подозревал: Роза определенно знает о чувствах к ее кузине. Но почему, хотя бы из-за своей несдержанной натуры и уязвленного самолюбия, она до сих пор никому не рассказала, оставалось лишь догадываться. Окно выходило как раз на задний двор, где праздновали принаряженные девушки и одетые в костюмы молодые люди. Скорпиус искал взглядом Лили, пока не заметил кузена своей бабушки – Сириуса Блэка, и разум его не затуманился ненавистью. Блэк, будучи воспитанным в благородной семье, вел себя так вульгарно, будто приходился близким родственником какому-нибудь жалкому школьному завхозу, вроде Филча. Но Малфой, привычный к подобного рода людям, мог и проигнорировать Сириуса вместе с его подчеркнутой неряшливостью неприлично длинных для мужчины волос, вульгарным смехом плебея и неуместной надменностью, если бы не замечал те странные недвусмысленные взгляды, которые он порой останавливал на Лили. Заметив такой взгляд однажды, Скорпиус настороженно дожидался следующих, и, когда до них доходило дело, закипал от злости. В этом блэковском взгляде плескалась животная похоть, дурно действовавшая на воображение, и от отвращения Малфой чуть не кривился. «Не смотри, не смотри на него, он – ничто, жалкий плебей и уголовник», - думал он со сдержанной, выжидающей отмщения ненавистью, видя улыбку Лили от очередной идиотской шутки Блэка. - Ты хоть раз замечал, как Блэк смотрит на твою сестру? – спросил он однажды у Альбуса. По привычке старался говорить холодно и бесстрастно, но Поттер не был бы Поттером, если бы не рассудил, что друг обеспокоен. - Сириус? – растерянно отозвался он. – Нет… - Не понимаю, как ты мог упустить это из виду. Все же ты ее брат. Я бы на твоем месте насторожился и не упустил возможность сообщить отцу о том, каков его… - Сообщить что? – встревожился Альбус. От напряжения он понизил голос, как делал всегда, если не желал, чтобы их услышали. Мысли друга привели его в десятисекундный шок. Он, однако, взял себя в руки и принялся снисходительно объяснять, что у него, Скорпиуса – очередной приступ ревности, и Сириус, при всех его недостатках, никогда не посмотрит плотоядно на шестнадцатилетнюю дочь своего крестника, которая приходится ему почти родственницей. Но Малфой понял мгновенно, с первого его слова: Поттер просто не хочет признавать очевидную вещь. Он обладал тем же глупым, ненужным упрямством, что и его сестра, и просто не хотел взглянуть правде в глаза. На данный момент у него не находилось компетенции, позволившей бы оградить Блэка от Лили. Но в будущем, он был уверен, когда они поженятся, ворота поместья Малфоев для вероломного Сириуса Блэка закроются навсегда. *** День отправления в Хогвартс всегда отличался жуткой суматошностью. Мать будила нас стуком в девять утра, чуть не ломая себе костяшки пальцев о несколько дверей, кричала, носилась по всему дому со скоростью разъяренной гарпии; на этом прекрасное утро не заканчивалось. После овсянки, двух тостов и четырех гневных тирад, от которых и тосты и овсянка грозились выйти наружу, она заявляла, что, если мы опоздаем на поезд, то нас непременно исключат из школы. Очевидно, она одна во всем мире действительно понимала, как можно в девять утра опоздать на одиннадцатичасовой поезд, который отправлялся с платформы, находящейся в пятнадцати минутах езды от дома. Сегодняшний день тоже ничего хорошего не предвещал. Меня разбудили аж в восемь – очевидно, матери снова нечем было заняться, и она решила подпортить мне день с самого начала. Я не вставала, но и заснуть больше не могла: находилась в предвкушении перед отправлением в школу. Пролежав полчаса, любуясь интереснейшей складкой балдахина, я прошлепала в ванную и через двадцать минут уже шла завтракать. В столовой стояла удивительная тишина: учитывая то, что в ней находились Роксана и Фред, то тишина действительно удивляла. Помимо них, трапезничали также папа, Люси, дядя Билл, дядя Чарли и тетя Гермиона. Угомонив свой аппетит, я зевнула. Сидевшая рядом Люси задумчиво смотрела на вилку – ее мысли, как обычно, были заняты чем угодно, но только не реальностью. - На, попей, - Роксана протянула мне через стол стакан с тыквенным соком. – А то на старую бабку похожа, от нехватки-то витаминов. Скоро к Мюриэль переедешь. - Не хочу. А тебя это так волнует? - Да я просто не хочу, чтобы… АГА! От ее внезапного всплеска произошел еще один: это Люси, пившая из стакана, захлебнулась, и столешницу оросил сок. Я уставилась на нее растерянно: неужели забыла, о чем мы договаривались на днях? Не пить в столовой. НЕ ПИТЬ В СТОЛОВОЙ. Черт. На лице Роксаны поселилась торжественность. Люси сглотнула. Ее лицо как-то смягчилось: стало наивным, совсем как у ребенка, просветлело. Не к добру. Определенно. Черт. - Пойдем собираться, - сказала я, взяв ее под руку. - Куда? - Тебе – домой. - Домой мы только через два дня уезжаем, - поведала она. – Мне еще рано собираться. Лучше я посижу здесь, подумаю, а потом прогуляюсь по саду. Не успела я удивиться ее открытости, как подала голос Роксана. Рядом Фред сидел с хищной ухмылкой, но я смерила его таким взглядом, что она бесследно исчезла с его лица. - Чудесный сегодня день, не правда ли? – промурлыкала Рокси с блаженством кошки, нашедшей беззащитную мышку как раз перед ужином. – И просто прекрасный для того, чтобы поведать свои секреты. Скажи-ка, Люси... ты действительно тайком от всех работала в «Горбине и Бэрке»? Я оторопела. «Горбин и Бэрк» имел дурную репутацию: мало того, что находился в Лютном, так еще и являлся вместилещем сотен злых вещичек с темным прошлым: ожерелий смерти, веревок, послуживших петлями, удушающих растений… И Люси?.. - Работала, - сообщила Люси невинно. – Но отец строго запретил рассказывать об этом – испугался за свою репутацию в семье, даже Молли какое-то время была не в курсе… Но я довольно быстро оттуда уволилась, и родители были очень рады, что никто из семьи об этом так и не узнал. Я встретилась с взглядом отца. Взрослые сидели за другим концом стола, но явно все слышали. Тетя Гермиона смотрела с откровенным недоумением, дядя Билл – нахмурив брови, а дядя Чарли – с открытым в форме буквы «О» ртом. - Как звали твою первую любовь? – бесстыдно продолжала Рокси. - Эрик Бронн, - покладисто ответила Люси. - А тебе не кажется, - холодно начала я, глядя Рокси в глаза, - что это не твое дело? - Заройся там где-нибудь в саду, - отозвалась она, - тебе ведь так нравится им любоваться. Еще один вопрос, дорогая Люси. Это правда, что ты переспала с Диком Никсеном на седьмом курсе? По школе прошел слушок… - Правда, - с готовностью отозвалась бедная Люси. Я чуть не задрожала от горячей ненависти и дикого гнева. – Мы в тот день гуляли на берегу Черного озера, он поцеловал меня, и… - Ты что, совсем совесть растеряла?! – выкрикнула я, рывком поднявшись. И то было самое безобидное, самое отвратительно мягкое – так и порывалась я сказать что-то покрепче… - Отвали, мышь, - презрительно скривилась она. – Думаешь, я не знала, что вы наш разговор подслушали? Вам бы только подслушивать, лицемерки проклятые. Ничто в лицо не скажете – трусливые слишком. Вот и смотри теперь, и думай хорошенько о своем поведении. Небось застыдишься. - Я застыжусь? – голос усилился раз в пять и так сквозил сарказмом. – О, ну конечно, ведь это я отпаиваю людей Сывороткой правды ради своего дебильного развлечения! У тебя мозг не пошатнулся, случаем? Хотя, нет, не думаю – разве может пошатнуться то, чего нет? - Ой, кто бы говорил! Да ты… - Я – что?! – хмыкнула я преувеличенно насмешливо. – Ну, ну, что? Не ты ли разносила дом в пух и прах, стоило лишь кому-то упомянуть о книгах? Не ты ли в семь лет различала одни картинки и швырялась стульями в тех, кто уже умел читать? Ну, так что там у меня с мозгами, напомнишь? - Тупая истеричка! Всем по барабану на твои долбанные книжонки! Бумага с клеем – вот что значат книги! И на тебя тоже всем по барабану, потому что ты какой серой мышью в детстве была, такой и останешься, и подохнешь серой мышью! А такие яркие личности, как я, никогда не забудутся, меня будет помнить весь мир, даже когда я умру! Все будут помнить великую Роксану Уизли, перевернувшую мир музыки, а мои песни не умрут никогда! - Какие, например? Про сигарету, которая догорает в темноте? – уточнила я, демонстративно рассмеявшись. - И эту тоже! Мою могилу осыплют цветами, а твою – плевками и окурками! Мышь серая! - Замолчи, Роксана! – вмешался голос отца. Но меня это не остановило. - Да мне плевать на твою могилу, чертова ты дура! Может, ты еще не заметила, остальные тоже плевать хотели на тебя и на твои тупые песенки с претензией на глубокий смысл! Ты просто тупая, никчемная девица, которая жалко пытается выделиться, направо и налево крича о том, как она чертовски крута! Самолюбие размером с Лондон уже дышать не дает, да? - Ой, посмотрите на нее! Прямо ангел поднебесный! Меня сейчас прямо на тебя вырвет. - Да любой будет казаться ангелом на фоне такой шлю… - ЛИЛИ! – последнее слово потонуло в громком голосе отца. - ЧТО?! Пока тетя Гермиона с красным лицом выговаривала побагровевшей Роксане, дядя Билл схватил меня в охапку и молча понес к женским спальням. От гнева дрожали руки. Остатки злости возмущенно клокотали на поверхности в ожидании всплеска, а жалость к Люси, гнездившаяся неподалеку, только сильнее раззадоривала. Мне хотелось вернуться обратно, на несколько минут назад, чтобы все исправить: выплеснуть содержимое стакана прямо в ухмыляющуюся морду кузины, и орать, орать до потери голоса. Вид у нас с дядей Биллом был, видимо, комичным. По пути встретился Скорпиус: в ответ на его изумленный взгляд я лишь закатила глаза, как бы говоря, что в нашей семейке и не такое бывало. Он с Розой обитал в другой части дома, в покоях, где, по словам Ала, они распоряжались восемью комнатами, и встречались мы нечасто: но для человека, жившего рядом с Розой (хоть наверняка и на расстоянии, как минимум, в комнат пять), выглядел он хорошо. - Почему выносят меня, как будто я чертова самодовольная стерва? – недовольно спросила я, когда мы, точнее, дядя Билл, поднимался по лестнице. - Самодовольной стерве место в столовой – слушать лекции Гермионы на тему глубокой безнравственности в нашей семье, - отозвался дядя Билл, хмыкнув. – А главный блюститель порядка отправляется в школу. - Я не блюститель порядка! – несмотря на возмущение, я, тем не менее, была рада, что дядя Билл занял мою сторону. Ну конечно, а как же иначе? – Как можно быть такой… дрянью, чтобы подливать Сыворотку правды и расспрашивать при всех?! - Ну, Роксана и не претендует на первое место в конкурсе благодетельниц. Слушай, - он опустил меня на пол, и мне стало комфортнее на своих двух, - тебе предстоит тяжелый год, нет смысла скрывать это. Не перебивай. Уроки, в большинстве своем – брехня, которой не стоит заполнять себе голову. Ты можешь не знать различий между тентакулой и мандрагорой, можешь не уметь превращать ключи в кроликов и даже не знать, в какую сторону идет часовая стрелка, чтобы перемешать зелье. Но Защитой от Темных искусств ты должна овладеть в полной мере. - И овладею. Я люблю Защиту. - Если бы не любила, мы с тобой вряд ли бы тут стояли, - невесело улыбнулся дядя. – Просто не забывай, что в этом твое спасенье. А Защитой от Темных искусств не занимаются те, кому… - Он замялся. Я впервые видела его таким неуверенным. Он кашлянул и заправил за ухо прядь ярко-рыжих с тоскливой сединой волос. – Кому не нужно от них защищаться. Похлопав по плечу, он оставил меня в одиночестве стоять в холле у коридоров, ведущих к западной и восточной башне. До спальни было раз плюнуть, но я не сдвинулась с места, так и продолжала стоять, как одна из статуй живописного заднего двора Малфоевского поместья. А кому не нужно защищаться от Темных искусств? Только тем, кто овладел ими… Из настежь открытого окна я услышала шаги. Блестящие, переливающиеся в тусклых лучах черные волосы трепал дружеской рукой ветер, а Сириус, в своей привычной манере, легкой походкой направлялся к мотоциклу, в руке удерживая большой темный чемодан. Неужели уезжает?.. Куда? Зачем? Разве он не будет провожатым до поезда? И что же, придется, как и в прошлый раз, ехать с молчаливыми и нудными мракоборцами с лицами кирпичом? Неужели за вчерашним ужином я видела его в последний раз?.. Но Блэк не услышал моих мыслей, как не замечал и меня последнюю неделю, словно я была пустым местом. Он уселся на мотоцикл и тронулся с места, от неосторожного перехода железный конь всхлипнул и задрожал, и на один короткий, даже кратчайший миг меня странным холодом охватил панический, необъяснимый страх. Но все улеглось. Я бы вздохнула с облегчением, если бы не почувствовала горечи при взгляде на лазурное небо и на удаляющуюся от меня черную точку. После секундного замешательства я нахмурилась, тряхнула головой и попыталась выбросить из головы какую-то расплывчатую, размазанную, ненавязчивую мысль. *** На платформе стоял традиционный галдеж. Чинно вышагивали семикурсники, с видом королей взирая на испуганных первокурсников, пытавшихся придать своим одиннадцатилетним мордашкам серьезный вид. Родители провожали детей с каким-то паническим страхом, но им впору было бояться за себя, а не за них, ведь Хогвартс являлся местом куда более надежным, чем их дома. Не скрывая предвкушения, я прощалась с вызвавшимся меня проводить Джеймсом, заодно умоляя про себя, чтобы он по дороге домой не ввязался в ерунду. Брат, в свою очередь, вел себя отчужденно: настороженно оглядывался по сторонам, будто разыскивал кого-то, или, может, ожидал плохого, и на прощанье лишь клюнул меня в щеку. Вопреки обыкновению, я нашла свободное купе ровно за десять секунд. Не было больше той толкотни в коридорах, когда не протиснуть не то что чемодан, даже собственную задницу, и это лишь приподняло мой настрой. В вагоне царила тихая, мирная обстановка – то ли главных балагуров школы оставили дома взволнованные родители, то ли они устраивали хаос в соседних вагонах, но здесь царило спокойствие, и тишина прерывалась лишь тихими разговорами, доносившимися из полуоткрытых купе. Во всем чувствовалась скорая встреча с Хогвартсом: в размеренном постукивании поезда, в приветствиях со знакомыми и даже в поисках подруг, и не хотелось омрачать радость мыслью, что эта поездка – предпоследняя. Уитни нашлась в конце моего вагона. Не изменяя своему стилю, она в одиночестве сидела у окна и внимательно читала очередную книгу, которая в ее списке прочитанных занимала, наверное, миллионное место. Она встревожено подняла голову на шум – привыкла, что к ней часто захаживают гости, вроде Долгопупса или другого задиры. Она у многих вызывала жгучую неприязнь своим зазнайством, и некоторые не гнушались в отместку рассмеять ее или унизить. Но Долгопупса, к моему неизмеримому счастью, больше не было рядом и даже не намечалось, а с остальными задирами справиться легко одним лишь взмахом палочки. - Видела, какая тишина в вагоне? – сказала я после приветствий. Уитни выглядела радушной, и я успешно вытеснила мысль, что она не написала мне ни единого письма за нынешнее лето. - Да, - кивнула она. – Тем лучше. Меньше людей – меньше придурков. Этот год будет самым лучшим, ради него стоило пять лет промучиться! - И никакого Долгопупса, - сказала я, чувствуя удовольствие кота, объевшегося сметаной. - О-о-о, да! – Уитни блаженно улыбнулась. Кто-кто, а уж она явно заслужила такого подарка. Ей с первого курса приходилось терпеть насмешки от половины нашего курса – и Долгопупс, этот гнусный инквизитор с ехидной мордой, любил делать и нее жертву всеобщих нападений. Тем временем улыбка уступила место поджатым губам. – Шестой курс считается вторым по сложности, на первом, конечно, седьмой. Говорят, это ужасно! Столько домашних заданий! И, наверняка, никакого лишнего времени… Мы тут же занялись обсуждением выбранных предметов. Мы обе с радостью выкинули из реестра астрономию («Я получила по ней У, но Смит берет только с В!», - негодовала подруга), Уитни выбрала те же самые предметы, что и я, плюс занудную, дотошную нумерологию, от которой, я считала, грех был не избавиться, и историю магии, которая, по ее мнению, «обязательно пригодится в профессии». - Хочу поступить в Отдел Магического Правопорядка, - сказала она с важностью. – Там, должно быть, очень много работы. Проблем с устройством не возникнет. - Теперь мне тоже жаль, что я не выбрала историю магии, - хмыкнула я. – Это единственный урок, где можно официально высыпаться. Не знаешь, как там дела у наших однокурсничков? - Не знаю и знать не хочу, - хмыкнула Уитни в ответ. – И не захочу, даже если они попадают в жерло вулкана и будут звать меня на помощь. Я рассмеялась. В каждой шутке есть доля правды. Уитни, которой не было никакого дела до однокашников, и вправду не возьмет на себя роль волонтера для их спасения. Она отвечала на вопросы, связанные с учебой, но если меня интересовали сплетни, слухи и болтовня, то обращаться приходилось к Дарине. - Лили! – в купе вбежал красный и ошалелый Хьюго. Его лицо выражало полнейший ужас. – Там… за окном… Сириус пролетел на мотоцикле! - Ты что, маминой еды объелся? – То, что он говорил, было полнейшей чушью. Сириус не такой дурак, чтобы играть в догонялки с поездом. – Или нет, это Роксана напоила тебя одной из своих пяти тысяч бутылок? Я, конечно же, не могла забыть о его участии в подлянке с Сывороткой. Доминик говорила, что он участвовал в заговоре против нас, и я не намеревалась просто так прощать ему это. Пускай инициатором была Роксана со своей способностью делать гадости, но Хьюго не встал у нее на пути и даже не предупредил нас об опасности. Я не была доброй всепрощающей Люси, которая даже не требовала извинений и радушно прощалась утром с нами обоими, даже несмотря на то, что дура-Роксана, на деле сообщница Хьюго, выпытала у нее подробности личной жизни. Лицо кузена помрачнело. Бросив на меня молчаливый уничижительный взгляд, он ушел, хлопнув дверью так сильно, что стекла едва не повылетали. - Сам виноват, - с вызовом ответила я на заинтересованный взгляд Уитни. - Ну наконец-то! – дверь купе отворилась. Дарина порывисто обняла меня и обменялась сухими приветствиями с Уитни: та объятия выдерживала с трудом, и всяческих выражений любви в принципе не жаждала. – Я их по всему поезду ищу, а они в самом конце ошиваются! Прячетесь, да? Кстати, Лили, - по ее лицу расползлась хитрая, ничего хорошего не предвещающая улыбка, - Хьюго бегает по всему поезду и орет, что видел Сириуса, как он летит с поездом на мотоцикле. - Пил бы побольше, еще бы и розовых слоников увидел! – фыркнула я. Мнительность подсказывала, что здесь что-то не так. Хьюго никогда не страдал галлюцинациями, и разве Лондон кишит летающими мотоциклами и парнями, похожими на Сириуса? Мотоциклов, правда, и впрямь может быть куча, но вот таких Блэков днем с огнем не сыщешь... Но что Сириусу делать в Хогвартсе? - А почему он летит рядом с поездом? – раздражающая улыбка все никак не желала сходить с лица Дарины. – Он что-то потерял? - Да что вы все ко мне прицепились! – рассердилась я. В голове подруги явно назревал целый роман, и от бессилия хотелось выть. – Летает и летает, вам-то что? Может, он поезд охраняет? Подруги резко помрачнели. Они явно понимали, что я имею в виду: охранять было от кого. Я поняла, что торчу в поезде уже почти полчаса, но так и не додумалась найти хоть одну газетенку, в которой могла бы узнать о происходящем в мире. А происходило много чего: если за час в Косом переулке мне удалось встретиться с инферналом и едва не попасть в руки прислужнику Лестрейндж. Уитни принялась рассказывать. Множество кошмаров сливались в одну картинку, и те жалкие крохи чувства защищенности неизбежно растворялись, с каждым словом подруги перерастая в ужас. Убийства магов и маглов – детей, женщин и мужчин, всех без разбора, просто так, бесцельно, ради развлечения; исчезновения известных мракоборцев, затем груды мешков с их телами, изувеченными настолько, что для распознания личности приходилось проводить экспертизы; полчища инферналов на самых оживленных улицах Англии, нападения оборотней, множественные инфицирования… И этот ужас происходил за нашими окнами, вне досягаемости от защищенных силовыми барьерами домов… Ни единой толики жалости или сострадания – убийства, увечья, заражения ликантропией, все, что происходило на улицах, походило на сюжет ужастика и не укладывалось в понимание. Внутри все сжималось от ужаса, где-то в темном уголке съежился упрямый, расплывчатый, мрачный, как пасть дементора, страх. - Я сейчас приду, - сказала я после минутного молчания. Туалет оказался пуст. Я скрылась в кабинке и, не помня себя от давящих на сердце чувств, разрыдалась. Мир заволокло туманом слез, перед глазами расплывался пол, а внутри что-то беззвучно бухало, за силы расплачиваясь слабостью. Хотелось разорваться на части от одной мысли, что однажды отца не станет… Что эти подонки делали с мракоборцами?! Мучили, забивали до смерти, прятали неугодное тело в мешки… Так? Так они поступят с ним, если однажды ему не хватит сил защититься?! Тогда, в Лабиринте, я ничего не сделала. Ни-че-го. Спасла свою жалкую, ненужную жизнь – много ли ума для этого надо? А люди идут на погибель, спасая беззащитных, и не жалуются, не плачутся никому в жилетку, что жизнь обошлась с ними несправедливо, и, в конце концов, погибают! Как я могла быть такой слепой? Как я могла не замечать? Думала, что легкомысленны все – Джеймс, Фред, Хьюго, та же Роксана, - кроме меня самой, но, оказалось, я ничуть не лучше! Я жила себе спокойно, защищенная от всех напастей, и еще смела жаловаться! И мне не было совершенно НИКАКОГО дела до того, что кто-то из моей семьи может погибнуть; и я не задумывалась, что в любой вечер может прийти письмо с оповещением о чьей-то смерти… Почему я была так глупа, так эгоистична?.. Так легче жить. И мне по-прежнему в любой момент может прийти сухое письмо, сообщающее о гибели – отца, братьев, матери, всей семьи без исключения. Кое-как успокоившись, я попыталась привести себя в порядок. Глаза опухли и раскраснелись, и оставалось только дать время, дождаться, пока все пройдет само собой. Не имея никакого понятия о времени, я поплелась обратно в купе. Яркое сентябрьское солнце в открытую издевалось надо мной, а вместе с ним и доносившийся из открытых купе смех. Я пыталась не замечать странных взглядов, прятала лицо, как бы между прочим поправляя волосы или отворачиваясь. Подруги встретили меня единогласным молчанием. Но Дарина не была бы Дариной, если бы молчала дольше пяти минут. - С Люком творится что-то странное, - сообщила она преувеличенно бодро. – Папе из-за его пропусков уже нажаловались! Сидит, словно медитирует, смотрит в потолок. Телефон разрывается от звонков всяких Джессик и Элизабет – вот зачем нужно было давать им наш домашний? И ведь ночью звонят, а не днем, как нормальные люди! - Ого… Сейчас, видно, какой-то депрессивный период. Джеймс у меня тоже сходит с ума. Дарина поджала губы. Я вспомнила, что так и не спросила у нее о причине столкновения ее брата и моего. Им бы дружить, а они огрызаются. - Что было, что было, - проворчала Томас, чуть прищурив глаза. – Братец твой пригласил меня на танец. Я ему, естественно, отказала – он большего не заслужил! Он начал приставать, про какой-то список говорил… Ты же знаешь Люка, у него нюх на доставучих парней, вот они и… сцепились. - Хорошо, что не подрались. Люк до сих пор не изменяет своей ревности. - У него какой-то бзик! После экзаменов в этом году он набросился на Майкла… - Бедняжка, - ехидно проговорила я. С Майклом я не была знакома лично, но его постоянное присутствие в жалобах Дарины здорово нервировало, порой даже откровенно бесило: этот загадочный персонаж умудрился приворожить подругу своим непостоянством. При встрече с Люком сниму с себя шляпу. - Да погоди ты! – возмутилась Дарина. – У Люка точно бзик. Говорит, что все парни смотрят на меня… похотливо. - Да ну, точно не все. - Успокоила, спасибо, - хмыкнула Томас. - Я серьезно. По-моему, Люк здорово ревнует, и поэтому видит все слишком извращенно. В нашей школе только одна похотливая скотина, и эта скотина уже закончила школу. – Мне вспомнился семикурсник, который в прошлом году открыто пялился на мою грудь и затем поцеловался со стеной. - Если, конечно, его не оставили на второй год по причине крайней тупости. Поездка прошла в разговорах и обсуждениях. Солнце то вылезало из-за туч, то пряталось, и это непостоянство раздражало: мы то отсаживались от окна, чтобы лучи не слепили глаза, то возвращались обратно – и так раз десять. Помимо разговоров и этой оригинальной зарядки мы прохаживались по поезду под неоднократные бесстыдные взгляды. Можно было затеять спор на тему, кто из нас привлек больше внимания: популярная Дарина или я, человек, вернувшийся из Лабиринта истекающим кровью. Тему Турнира рьяно обсуждали, как говорила Дарина, еще со Второго испытания, и, в основном, обсуждения были вызваны двумя смертями. За час до станции Хогсмида у нас, точнее, у меня, прошло официальное знакомство с когтевранками-однокурсницами, с которыми раньше доводилось встречаться лишь на травологии. Когтевранцы всегда отличались высокомерием и зазнайством, зарабатывали кучу очков на ответах и к сокурсникам с других факультетов относились пренебрежительно; Дарину это здорово бесило, мне, однако, было наплевать. Кэрри Бишоп, невысокая темноволосая девчонка, назвала меня молчаливой скромницей: ей просто было невдомек, что я не болтлива, и что относительно них скромником окажется любой, кто не возвышает себя над другими. Дарина оставила мне о когтевранках плохие рекомендации, и сама я, познакомившись поближе, не жаждала общения с ними. Что ж, такова участь шестикурсников: придется терпеть почти каждый урок. На Хогсмид опустилась тьма. Мы бурным потоком повалили из поезда и в большой толкотне направились к каретам, запряженным фестралами. Хагрид зазывал первокурсников – очень маленькая толпа очень маленьких детей сбилась в кучку. Попытка найти Сириуса среди патрулирующих провалилась, и слова Хьюго воспринимались уже не реальностью, а сном. В толпе я наткнулась взглядом на Эрин Крам, которая сбилась в кучку с остальными дурмстранговцами, и помахала ей. Дурмстранговцы (а их оказалось примерно пятнадцать) даже не попытались обратиться за помощью – привыкли, очевидно, к самостоятельности, - и просто следовали за остальными; они выделялись среди нас яркими пятнами суровой молчаливости, неким недовольным и угрюмым видом, словно им приносило крайнее неудовольствие стоять здесь, дышать этим воздухом. Студентов с прошлого года поубавилось минимум на четверть: рядом со знакомыми пустели сиденья, в которых при ином раскладе сидели бы их друзья, даже толпа казалась какой-то рваной, а общая картина всего этого – незаконченной. Вместо покинувших Хогвартс студентов тенью зияла пустота. В Большом зале нашелся тот самый гомон и шум, который никак не находился в поезде. Я оглядывалась вокруг, буквально впитывая в себя и звездное небо, и огоньки ярких свечей. Усталость действовала отрезвляюще, само нахождение в зале возвратило привычные настроения на круги своя: студенты непринужденно болтали, смеялись, обменивались новостями, не всегда радостными, или просто дозаряли остальных. Дик Соммерсби, с которым мы встретились еще в поезде, пытался втихую прилепить к спине Хьюго пергамент с надписью «Объявлен в розыск», но кузен его чувства юмора оценить не сумел и в пылу конфликта едва не запустил золотым кубком в голову друга. - Смотрите! – прошептала Уитни, когда все затихли: это значило, что скоро заведут первокурсников. Она указывала на преподавательский стол, где традиционно пустовало место Невилла, провожавшего первокурсников, и… еще одно место. И рядом с этим пустующим местом восседала… - Де Люмьер! – прошептала я изумленно и возмущенно. – Директриса Шармбатона! Какого черта она здесь забыла?! - Это она? Я слышала от отца, - прошептала Дарина, - что ее уволили. Шанель де Люмьер заставляла кривиться одним своим самодовольным видом королевы. Надменный взгляд холодных глаз медленно блуждал по залу, как будто наполненному не учениками Хогвартса, а ее личными слугами, тонкогубый рот кривился в усмешке. Встретившись со мной глазами, она дернула уголком губ, и я, едва сдержавшись от хмыканья, отвернулась. За высокомерные взгляды пора сажать в Азкабан! - И что она будет вести? Курсы «Как сделать укладку из трех волосинок»? – сострила я, видя, что густыми волосами бывшую директрису природа не наградила. - Травологию. Профессор Грин и Долгопупс ушли в мракоборцы, - продолжала Дарина. Ее отец, очевидно, доверял дочери куда больше информации, чем мой. При упоминании Невилла меня кольнула грусть. – У них там нехватка специалистов, а Грин работал мракоборцем в свое время. Ну, лет двадцать назад… - И что, они не нашли нового учителя? – возмутилась Уитни. - Нашли. Папа сказал, какого-то крутого мракоборца. Вместо профессора Долгопупса первокурсниками верховодил Смит. Следом за толпой детишек, едва достававших мне до плеча, ступали дурмстранговцы от пятнадцати до семнадцати лет. Когда Смит поднял Распределяющую Шляпу с табурета, его ведомые выпрямили спины и подняли на нее полные благоговения взгляды. - Фига себе, первокурсники! – присвистнул Дик. – Они что, ели кашу ведрами? Первокурсники потянулись к табурету по одному. Смит неизменно, если кто-то попадал не на его любимый Пуффендуй, презрительно ухмылялся: наверное, придумывал про себя заранее, как бы подпортить им жизнь. В Пуффендуй отправились четверо, на Слизерин поступили пятеро, Когтевран наградил аплодисментами шестерых, а Гриффиндор пополнился лишь… тремя. Люк, ратовавший за родной факультет неустанно, непременно сказал бы: «Понабрали в этом году выскочек, смитовых любимчиков и юных змеенышей». МакГонагалл, постаревшая, казалось, еще лет на пять, поднялась. Тоскливые седые волосы были собраны в привычный пучок, безжизненного цвета глаза прошлись по залу со скоростью немолодой черепахи. Если бы не суровое выражение лица, я бы даже почувствовала жалость. - Я от всей души поздравляю первокурсников с новым этапом их жизни – обучением в Хогвартсе. Надеюсь, вы отнесетесь к учебе со всей надлежащей серьезностью и не станете брать дурной пример со старших. – По залу пробежались смешки. Я ухмыльнулась: не дай Мерлин стать примером для нового поколения. – Предыдущий год завершился для нас невероятными утратами. Наши чемпионы получили серьезные ранения в ходе Турнира Двенадцати волшебников, но, тем не менее, остались живы и сохранили свое здоровье. – В какой-то степени. – Дурмстранг и Шармбатон потеряли своих учеников, и эти утраты невосполнимы ни соболезнованиями, ни слезами. Мы согласились пойти наперекор правилами и традициям, хранившимся в школе более тысячелетия, и готовы огласить заявление: в этом году по официальному соглашению между мной и директором Фейрфаксом наша школа принимает на попечение пятнадцать учеников Дурмстранга. – По залу пробежался гомон. Кто-то возмущался. – С этого дня они являются такими же студентами Хогвартса, как и вы, с теми же правами и обязанностями. Перевод в другую школу очень нелегок. Было бы очень тактично выразить вашу поддержку. Я оказалась в числе немногих, кто поддержал дурмстранговцев аплодисментами. Половина зала радоваться не спешила. Дурмстранговцы молчаливо стояли подле Смита, ожидая распределения. За Виктором Бергенским, которого Шляпа без раздумий отправила на Гриффиндор (он выдавил из себя улыбку на наши скромные аплодисменты), последовал мальчик с фамилией Феррер. Я с замиранием сердца следила за светловолосым парнем, который без тени эмоций на лице, неуловимо напоминавшим лицо Белль, уселся на табурет и надел на голову Шляпу. - Когтевран! – огласила она. Следом за ним потянулись остальные дурмстранговцы. Еще двое попали на Пуффендуй (к довольной роже Смита), а трое отправились на Слизерин. Виктор Бергенский напряженно наблюдал. Будет жаль, если он останется среди незнакомых людей без единого приятеля по школе. Над распределением Эрин Крам Шляпа думала примерно с полминуты, затем над Залом разлетелось, как приговор: - Слизерин! В итоге оказалось, что большинство новых учеников предпочли Слизерин всем остальным факультетам, к одинокому же Виктору Бергенскому, которому, судя по виду, предстояло место моего однокурсника, присоединилась вертлявая, разговорчивая Клэр Пьермонт, тут же попросившая звать ее на русский манер – Светланой, и мрачноватый Иван Темников. Когда половина Гриффиндора начала подыхать с голоду, а первокурсники беспокойно зашушукались, спрашивая, когда их будут кормить, МакГонагалл вновь поднялась. Это значило лишь одно – скоро пустые столы превратятся в рог изобилия. - Я вновь поздравляю прибывших и надеюсь, что они быстро освоятся на новом месте, старых же учеников призываю к радушию и гостеприимству. В этом году преподавательский состав потерпел изменения, в связи с… определенными обстоятельствами. Профессора Долгопупса на его посту заменит мадам Де Люмьер, которую вы помните как директрису Шармбатона. Она любезно согласилась взять данную должность, и это достойно похвалы. – Аплодисменты чуть не оглушили зал – надменная профессорша явно понравилась падким на молодых блондинок студентам. Девушки же мрачно переглядывались между собой. МакГонагалл едва заметно дернула губами. Дверь за спинами преподавателей отворилась, пропуская кого-то. Сердце подпрыгнуло и застыло, окоченело. Он вошел своей привычной легкой походкой, с его неизменными небрежно растрепанными от сильного поднебесного ветра волосами. По лицу Сириуса стекали капли дождя. На губах заиграла лучезарная улыбка, он тряхнул головой и галантно поцеловал руку МакГонагалл. - Позвольте представить, - продолжила директриса как ни в чем не бывало, - вашего нового преподавателя Защиты от Темных Искусств, профессора Блэка. - Можно просто Сириус, - вставил он. Он выглядел так, словно это совершенно нормально – быть в Хогвартсе, находиться за преподавательским столом, занимать место Грина и вообще… Девчонки аплодировали так громко, что блюда, кубки и столовые приборы тряслись вместе со столом – это и вывело меня из оцепенения. Сириус самодовольно улыбнулся мне, я в ответ покрутила пальцем у виска. По лицу сама собой расплылась улыбка, и я отвернулась. - Это он, что ли, будет преподавать? – возмутилась до глубины души Дарина. – И как это понимать? - А вот так, - с унылым видом отозвался Хьюго. – Теперь я Защиту точно завалю.