Восстать из пепла

Витим (в переводе с латинского языка vitium – порок, слабое место) – темная сущность, зарожденная вследствие проклятия наивысшей степени могущественным темным волшебником. Является ничем иным, как духом абсолютного зла, зачатком темной магии. Явление в сто раз худшее, чем сглаз или порча, поскольку, в виду своей принадлежности к самой узкой и самой темной материи магии, до сих дней полностью не изведанной, не снимается заклинаниями и не лечится зельями. Комментарий главного редактора журнала «Неизведанное в магии» Арктикса Мрачбэнкса: «По сути своей, человеческая сущность представляет хрупкий сосуд, заполненный, по большей части, кристальной водой, олицетворяющей светлую сторону, и вязкой глиной, олицетворяющей сторону темную. Витим, как демоническая сущность, проникающая в человека, - это сгусток глины. По правилу растворения подобного в подобном, при вселении таковой сущности в человека происходит либо принятие ее в сосуд человеческой души, либо отвержения. Все дело в человеческой душе. И только в ней». Подверженность влиянию витима называют одержимостью. Одержимость делится на пять стадий, подробнее о которых рассказано ниже. Стадия первая – Проникновение. Витим пытается прорваться в душу определенного человека (подверженного проклятию) и поселиться в его душе в качестве незаметного гостя, скрывающегося под личиной таких привычных и непримечательных чувств, как сомнения, обида, горечь, недовольство. Особенно легко демоны проникают в людей, переживающих тяжелую утрату или неудачу, то есть подверженных душевным бурям. В этих случаях первая стадия не обличает себя симптомами, за исключением головных болей, иногда тошноты, в редких случаях высыпаний на определенных участках кожи.

Из книги «По тропе запретного»

- И что ты думаешь? - Я думаю, что неплохо бы поменять обои. Как считаешь? Серый – довольно скучный цвет. - Я серьезно. - И я серьезно. - Меняй, на какой угодно, только не на розовый. – Я закатила глаза и усмехнулась. Сириус рассмеялся. – Что ты думаешь о Джеймсе? - Я думаю, он придурок. Я кинула в него диванную подушку. - Ай, - снаряд мягкий снаряд попал точно в лоб, и Блэк сказал обиженно: - Ладно. – Затем лицо его посерьезнело, и в голосе появилось обыденное надменное пренебрежение: - Я думаю, он вправе влюбляться, в кого хочет. Но, если они поженятся, я вычту у Гриффиндора пятьсот баллов. Так что пусть делают свободный выбор. - Ага, - хмыкнула я. – Если бы ты был королем, в стране бы правила демократия. Джеймс пишет ей почти три недели, Дарина выносит мне мозг три недели, три недели я хочу взять в заложники его сову! - Томас твоя - пустоголовая. Она непременно приучит Джеймса читать статьи типа «Как очаровать волшебника, имея при себе пилочку для ногтей» в «Ведьмополитене». Что может быть хуже для его несформировавшейся психики? - Это еще кто кого чему научит! Секундочку… - по лицу расползлась ехидная улыбка. - Ты читал «Ведьмополитен»?! Он замешкался. Я расхохоталась. - Во-первых, - сказал он, отчаянно пытаясь сохранять вид серьезного чиновника и не захохотать вместе со мной, - это было один раз на шестом курсе, в минуту отчаяния, когда я случайно уронил на Флитвика парту и дожидался выговора взбешенной МакГонагалл, а во-вторых, я сжег его, придя в ужас от четвертого пункта содержания. - Ну ничего, - я приклеила к лицу маску серьезности и похлопала его по плечу, - ты помог его душе обрести покой. Мы встретились взглядами, и я вдруг почувствовала невероятный стыд. Легкость, веселость – все улетучилось, как птицы от зимнего мороза. Его глаза заблестели – обвинением и чем-то еще, и сузились. Видел Мерлин, я привыкла к нему, но порой приходилось казнить себя за длинный язык и отсутствие головы на плечах. Я ждала какой-то вспышки каждый день, каждый час, порой улавливая смысл в таких неприметных жестах, как слегка прищуренный взгляд, излишняя серьезность в поджатых губах, где смысла могло и не быть вовсе… Но в такие моменты я прерывала молчанием наши и без того редкие разговоры в гостиной, заклейменной обычно тишиной, шелестом книг и покашливанием, забиралась на диван с ногами, чувствуя одно лишь напряжение, а не удобство. И читала, стараясь перелистывать как можно тише. И уходила часом раньше, чем всегда. Неужели сейчас он принял это слишком близко к сердцу? Вспомнил о… ком-то?.. Сириус широко улыбнулся, подхватил меня и… закружил. Негодование сомкнуло губы до немоты, стерло ластиком все возможные слова, которые норовили выпрыгнуть с губ. Поток воздуха врезался в голову, заставлял волосы трепетать вместе со мной в этом буйстве. Мир превратился в головокружительный водоворот красок; тошнота и желание рассмеяться накатывали волнами по очереди. Папа знал, что его крестный – сумасшедший? - Э-эй! – возмутилась я, наконец, когда чуть не врезалась в люстру. - Я аккуратно! - Если меня убьет люстра, то я буду являться тебе во снах до конца твоих дней! - Кхе-кхе. Он резко остановился. Меня словно огнем опалило – какое-то внезапно горячее, неприятное чувство, будто меня поймали на месте преступления. Я очутилась на полу и, едва-едва сумев продержаться на ногах, обернулась. В дверях гостиной Сириуса стоял Смит. Первые три секунды его лицо не выражало совершенно ничего, но затем сменилось изумлением: белесые глазки расширились, рот раскрылся в рыбьей немоте. - Женский туалет в другой стороне, Смит! - рявкнул Сириус агрессивно. Блэк великолепно владел своей речью, даже когда не мог ее контролировать. Он не разговаривал со Смитом – он дубасил его словами. Смит поджался, ссутулился, как будто уже готов был упасть в нокаут. - Тебя вызвала МакГонагалл, - проблеял он. Жуть, годом ранее я заплатила бы миллион галеонов тому, кто мог настолько припугнуть его. Сириус повернулся ко мне и сказал совершенно другим тоном: - Я сейчас вернусь, - и обратился вновь ко Смиту, - а ты пошел прочь, пока карьера совы не сменилась карьерой начинающего трупа. Смит в страхе бросился прочь, а вскоре и Сириус скрылся за дверьми. Ужасное чувство стыда не проходило. Но чего было стыдиться? Что могло пробудить этот стыд? Просто Смит, этот гадкий, ненавидимый мною на протяжении пяти лет озлобленный человечишка, вторгся без разрешения, ввалился в чужую гостиную, не постучав, и своими пронырливыми глазенками увидел то, чего видеть не должен был. От этого и было досадно. *** В гостиной Гриффиндора я теперь появлялась редко. Отчужденной стала вся эта атмосфера постоянной неразберихи, громкого трепа между студентами – чириканьем первокурсников и самоуверенной бравадой семикурсников – и несмешных пошлых шуточек авторства последних. Как я могла терпеть все это раньше? По возвращении в башню, я чувствовала, как во мне просыпалось старое, совсем детское чувство недовольства, как когда мать отрывала меня от игр с кузенами и загоняла спать раньше всех. Сириус имел мало чего общего с Джеймсом в его совсем юные годы, но порой все же подтрунивал надо мной по этому поводу; я бы и сама не прочь оставаться у него дольше, но его мешки под глазами и частые зевки весьма красноречиво отговаривали от этого. Нет, он не выглядел больным, он всегда был бодр и казался очень довольным жизнью (на уроках даже забывал о надменности, демонстрируя во всей красе свой положительный преподавательский образ), но меня волновали его ежедневные происки в горах библиотечных книг, и то, с какой силой он порой швырял древние фолианты о стену, а затем говорил как ни в чем ни бывало, и то, с какой бессильной усталостью, закрыв глаза и роняя длинными ресницами тени, массировал виски. Сириус сменял партии книг друг другом, перечитывая одну за одной, а я в последнюю неделю была настолько рассредоточена от чтения, что не могла прочесть одну единственную. - О, - произнесла свое фирменное Уитни, когда я уселась рядом с ней на диван. – Наконец-то. Томас меня со своими когтевранками уже достала. - То есть, когда со своими когтевранками она достает меня, это нормально? Вот оно, гриффиндорское благородство! - Не время думать о благородстве, знаешь ли, - отмахнулась она, перелистывая страницу толстенной книги по заклинаниям. – Что я должна рассказывать завтра у доски? Какого цвета носки у Алекса Мэттьюсса? Или сколько парней отшила Кэрри Бишоп? - Насчет первого не знаю, но со вторым ответ, по-моему, предельно ясен. Ноль. Эта высокомерная девчонка очень быстро завоевала мою неприязнь. Она лезла всюду, куда можно и куда нельзя, лезла со своими комментариями, которые, почему-то, считала очень остроумными, и, как говорила Дарина, вовсю настраивала когтевранцев против Сириуса. Я смеялась громче всех, когда Блэк остроумно парировал все ее нелепые возражения против его преподавательского стиля, бывшие лишь жалкой попыткой дискредитировать его. Она была отличницей и в то же время была откровенно тупа – но последнего почти никто, кроме меня, не хотел замечать. Красотой ее тоже не наградили: маленькие глаза болотного цвета, жидкие мышиные волосы, невыразительные губы - короче говоря, Мерлин на ней неплохо отдохнул. Мысль об этом была неприятна. Но, не будь Бишоп так противна мне, я бы не стала подшучивать на эту тему. - Не понимаю, почему вы с Дариной так ее ненавидите, - заметила Уитни недоуменно. – Она же вам ничего плохого не сделала… - Ага, такая добрая и невинная девочка, на которую взъелась злая Лили и не менее злая Дарина. - Почему это Дарина злая? – спросила Дарина, присаживаясь рядом. Я оглянулась: вездесущей Ланы Пьермонт рядом не было. Наверное, была слишком занята огромной компанией людей, с которыми завела знакомство за последний месяц. - Да вот, видишь ли, обижаем бедную Кэрри. - Опять ты за свое! – сердито напустилась Томас на Уитни. Ее брови нахмурились. – Вечно ее защищает. Ты ее не знаешь, ты с ней разговаривала и ни разу не слушала, что она говорит о других! А я слушала, и это, знаешь, не очень-то приятно. Вот мы с Лили все прекрасно видим… - А ты Лили не прикрывайся! – ехидно отозвалась Аллендор. – Вряд ли ей понравится, какого мнения вы о профессоре Блэке. - Ой, подумаешь, сошлись во мнении! Раз вы тысячу лет! - Да заткнитесь вы обе! – Я возвела глаза к потолку. Уж кто-кто постоянно расходился во мнениях, так это они обе. Я до сих пор удивлялась, как могли сплотиться люди настолько разного склада характеров. – Уитни, ты сама прекрасно знаешь, как себя ведет Бишоп. Дарина, если ты еще раз что-нибудь скажешь о Сириусе, я выкину тебя в окно. Томас разинула рот в возмущении, а Уитни не отступала: - Да, но лично вам она ничего плохого не сделала. И мне тоже. - А вот тут, - начала со зловещей торжественностью Дарина, - ты уже неправа! Каких-то десять минут она назад такого про Лили наговорила! Ну, то есть, наговорила о Блэке, но Лили это тоже коснулось… - А ее по башке давно ничем не касались? – мрачно спросила я. – Битой, например? - Не знаю, но давно пора! В общем, она сказала, что Блэк завышает тебе оценки, и что ты получаешь их… ну… незаслуженно. Вот! – она помахала рукой прямо перед носом Уитни. – Слышала? Ненависть заклокотала во мне. Я фыркнула: - Да она просто бесится, что на остальных уроках профессора превозносят ее до небес. Привыкла быть везде и всюду в первых рядах, нравиться всем. – Мне вспомнилась Роза с ее давней, оставшейся в прошлом манией завоевывать симпатию абсолютно всех, вспомнила и то, как Сириус, не жалея колкостей, на каникулах доводил ее до белого каления. – С Сириусом этот трюк не пройдет. Дарина победно взглянула на Уитни, но лицо той не выражало сломленности поражением. - Ну, вообще-то… мне кажется, он действительно завышает тебе оценки. Томас в очередной раз разинула рот. Ее лицо выражало такой гнев, который она, по сути, должна была испытывать не к подруге, а к Кэрри Бишоп. Я лишь внимательно смотрела на Уитни, а затем произнесла: - А мне так не кажется. - Я не хочу тебя обидеть, - мягко, спокойно сказала она, - но… Кэрри ведь в действительности в чем-то права. Раньше ты не получала такие высокие оценки. С Грином у тебя не было больше «Выше ожидаемого». - Потому что Грин спрашивал с нас одну теорию, а практикой совершенно не интересовался, - холодно сказала я. - Вот именно! – горячо вступилась Дарина. – А у Лили, знаешь, сколько практики было! Как бы мне ни был неприятен Блэк, но даже я признаю, что «Превосходно» у нее вполне заслуженные! - Да говори, что угодно, - теперь уже не терпеливо и мягко, а раздраженно отозвалась Аллендор, - все равно все заметили, что Лили его любимица. - И что? Ты же сама видела, как она справлялась с драконом! И с тем дикарем! Ты видела это своими собственными глазами! - Отстань от меня, Томас! – голос Уитни зазвенел. Дурной знак: она находилась на грани истерики. Она вскочила с места, как ошпаренная. – Говори что угодно, только не мне, а своим когтевранкам! Просто некоторым людям, в отличие от победителей Турнира, приходится зарабатывать оценки собственным трудом, а не дурацким обаянием и влиятельными родственниками! Уитни прижала учебник к груди и бросилась в нашу спальню. Мы с Дариной переглянулись. Кажется, в этой ситуации, как и хотела подруга, нам не могли помочь ни обаяние, ни влиятельные родственники. *** Октябрь заявил о себе холодными затяжными дождями и хмурым, как умудренный жизнью старец, небом. Пожелтевшие увядшие листья снопами искр сыпались со впавших в спячку деревьев. Густые туманы с раннего утра затягивали окрестности Хогвартса дымчатым серым покрывалом, а птицы рассекали небесную высь галками, улетая из холодной Великобритании в теплые края. Иногда я, пробравшись на квиддичное поле и взмывая в воздух, воображала себя птицей; во мне просыпалась грусть, когда я смотрела на небо и думала, что птицам в их затяжном полете нет совершенно никакого дела до глупых мирских проблем. Даже в студентах поселился октябрь – все ходили хмурые и сосредоточенные, более серьезные, - но, может, виной тому были отнюдь не навевающие радости сообщения из «Пророка». Почти каждое утро начиналось с вестей о чьей-то смерти. Когда это были родственники кого-то из знакомых учеников, черное полотно траура обтягивало нас всех, от мала до велика: первокурсники еще не понимали – не хотели и не могли, в силу своего возраста, - но устрашающе мрачный вид старших учеников отягчал их и сбивал спесь. Сегодняшний день начался с еще одной ужасной новости: мать моей однокурсницы-пуффендуйки Мэйси Кэрролл нашли мертвой в задней комнатке ее магазина в магловском переулке. - Что? – голос Дарины вытащил меня из раздумий. - Ничего, - глухо отозвалась я. По телу разливалось вязкое, как болотная жижа, тошнотворное чувство – горечи, жалости, сочувствия… и бессильной ненависти. Я сглотнула. Раздался грохот, и мы все синхронно обернулись. Мэйси Кэрролл вскочила со скамьи и бросилась вон из Большого зала. За ней убежала Марлин Моррис. Их провожали мрачными сочувствующими взглядами. - Что это с ней? Я протянула ей газету. Глаза Томас расширились. Она приложила ладонь ко рту и в ужасе оглянулась на двери зала. - Бедная… - прошептала она. – Какой ужас… В дюйме от ее тарелки плюхнулась сова с зажатым в клюве красным конвертом. Во мне вмиг зашевелились мысли: это ее мать, миссис Томас, она хочет забрать Дарину домой, она боится оставлять ее одну. Она заберет ее домой… Даже кричалку прислала… Конверт взорвался всполохами бумажных огрызков, и сова мгновенно спрятала голову под крыло. Громоподобный голос перекрыл всевозможные звуки Большого зала. Прошло секунд пять, прежде чем я поняла, что голос этот принадлежит не миссис Томас, и вообще не женщине. - … ДАРИНА, СВЕТ МОИХ ОЧЕЙ! Я НЕ ПРЕДСТАВЛЯЮ СВОЕЙ ЖИЗНИ БЕЗ ТЕБЯ И ТВОЕЙ УЛЫБКИ! Я ГОТОВ ЖДАТЬ ТВОЕГО ОТВЕТА ДНИ, МЕСЯЦЫ, ГОДЫ… НО, ПОСКОЛЬКУ Я ЗНАЮ, ЧТО ЧЕРЕЗ ДВЕ НЕДЕЛИ ВЫ ОТПРАВЛЯЕТЕСЬ В ХОГСМИД, БУДЬ ГОТОВА ВСТРЕТИТЬ МЕНЯ ТАМ! ЦЕЛУЮ, ТВОЙ ДЖЕЙМС ПОТТЕР. На меня накатило такое облегчение, что я даже чувствовала себя счастливой, пока не вспомнила о матери Мэйси. По залу пролетели смешки. Дарина, красная, как рак, гневно уставилась на ни в чем не повинную сову, как будто желала испробовать на ней свой личный взгляд василиска. - Идиот, - прошипела Дарина. – Лили, скажи ему! Он позорит меня всю школу! Мне надоели его выходки, его письма! - Я уже писала ему на той неделе. Шесть раз. С четвертого он начал сжигать мои письма – так сказал Альбус. - Вот и я его письма сжигать начну! Выискался мне тут, понимаете ли! Если он не отвяжется, я скажу Люку! Он его на миллион маленьких Джеймсов Поттеров порвет! Когда на Защите от Темных искусств мы сели вместе, Лана Пьермонт посмотрела на Дарину обиженно. Уитни заняла третью парту, со всей старательностью делая вид, что нас не существует. Томас, не прекращая, сетовала на свою ужасную судьбу: «какой позор», «о, Мерлин, вся школа видела это унижение», «как мне дальше жить». Сириус, невероятно бодрый, вошел в класс со звонком. - Профессор, - тут же выскочил Артур Медвин, - а вы не думали о новом способе преподавания? Рассылке громовещателей? А что? Сегодня утром в Большом зале один придурок прислал Дарине… - Что ты там сказал? – мрачно произнесла я, поворачиваясь. Алекс Мэттьюсс прыснул. - А ты что, не слышала? Проблемы со слухом? – хмыкнул Медвин. – Уши прочисть. - Я тебя так по стенке размажу, что проблемы со слухом будут волновать тебя в последнюю очередь. - Вы слышали?! – воскликнул Медвин. – Она мне угрожает! Я ее под суд отдам! - Очень сомневаюсь, Медвин, что в состоянии, в котором она оставит тебя, ты сумеешь обратиться в суд, - Сириус ехидно улыбнулся. – Итак, пока я думаю, под каким углом выкинуть Медвина из окна, - когтевранец негодующе замычал, - вы распишетесь в ведомости по поводу Дуэльного клуба. Дуэльный клуб, объясняю для тех, у кого мозги той же консистенции, что и у Медвина, – это дополнительные занятия по Защите. Занятие общешкольное, так или иначе, в нем будут задействованы все курсы. Вопросы есть? Расписавшись в ведомости напротив своей фамилии, я передала Дарине. - Что именно мы будем изучать, профессор? – спросил Майкл Бейли. - Боевую магию на более углубленном уровне. В такое время необходимо быть готовым ко всему – и волшебникам противостоять, и всяким темным тварям. Урок прошел в ставших привычными дуэлях. Многих они забавляли – Мэттьюсса, например, точно, судя по тому, с каким удовольствием он на каждом уроке пулял в «истеричку» Бейли заклятия-вредилки: у бедного Майкла то вырастали густые-густые брови, то волосы становились ярко-красными или фиолетовыми, то вырастала бородка. Уитни непринужденно болтала с Клариссой Амберли – высокой невзрачной пуффендуйкой в очках; между прочим, последнее время я все чаще заставала их за разговорами. Хидра Вейнчер своим писклявым голоском что-то втирала Сириусу, но, поймав мой взгляд, сузила накрашенные, как у клоуна, глазищи, и ретировалась. Я уже подбиралась к Сириусу сквозь толпу дуэлянтов, когда прозвенел звонок, и он спешно покинул кабинет. С месяц назад Де Люмьер, кажется, поклялась богу тупых французских блондинок, что во что бы то ни стало занизит мою оценку по травологии. Она придиралась, задавала дурацкие вопросы и требовала подробных ответов, а я перестала и пытаться учить ее дурацкий предмет – из принципа. Каждый урок приносил мне новенькую «О», и я хвалила Мерлина за то, что французская пигалица еще не сообразила вычитать с моего факультета баллы. Зная, что терять мне нечего, я на все ее «воспитанные» подколки отвечала хамством, никогда, впрочем, не зарываясь и сдерживая себя от большего. - Итак… - взгляд профессорши для виду прошелся по журналу.– Кто же сегодня удостоится чести ответить на вопросы по пятнадцатому параграфу? – Эта актриса театра Шатле любила ломать комедию, хотя и я, и она, и весь курс, собственно, прекрасно знали, кем окажется этот везунчик. – Хм, вот, пожалуй. Поттер, к доске. Благодарите мое терпение и мою добродетель: я позволяю исправить вам ваши ужасные оценки. - Какая неожиданность, - хмыкнула я и вальяжно положила ногу на ногу. – А я не готовилась. - В очередной раз, - холодно парировала она, поставив мне еще одну «О». – Ваши оценки так же отвратительны, как и ваши манеры. - Вам, как я посмотрю, безумно нравится говорить о моих манерах, профессор. Быть может, откроете дополнительный курс? - Вам не хватит одного курса даже для того, чтобы научиться пользоваться столовыми приборами, а не есть руками, как невоспитанной обезьянке. Класс облетел хохот. Дик негодовал. - Да неужели? – протянула я импульсивно громко. Сознание окуталось тьмой порывистой ненависти – я перестала контролировать свой язык, как переставали люди во время стихийного бедствия контролировать сохранность своих домов. – Хотите поговорить об обезьянах? Я знакома с одной особью – она, знаете ли, считает себя умнее других и превозносит себя черт знает, до куда – наверное, до небес, - и все пытается своими глупыми, наводненными высокопарными фразочками, речами, убедить всех остальных в своей полной и бесспорной правоте. Как считаете, не стоит ее изолировать от общества? Отправить в ссылку в родные джунгли, например? Проигнорировав меня, она вызвала к доске Бейли. Мерзкое хихиканье Хидры Вейнчер, словно быстродействующее зелье бешенства, опутало своими грязными чарами. Внутри меня закипала огненная лава, целая река огненной лавы - как та, что я заморозила на первом испытании. Хорошо. Ладно. Я принялась собирать перья и пергаменты с парты и укладывать в сумку. - Лили, - прошептала Дарина, - что ты… - Я иду к МакГонагалл. - Посреди урока?! - Поттер, - втерлась в наш разговор Де Люмьер, - вы в очередной раз выказываете свое неуважение к окружающим. - Да? – ехидно-равнодушно поинтересовалась я, поднимаясь. – Правда? Если вам очень нужно, могу притвориться, что меня это хоть сколько-то волнует. Она открыла рот, но в кабинет вдруг тихо постучали. Вошла Мэйси Кэрролл. Ее красное лицо поблескивало от дорожек слез. - Простите за опоздание, - тихонько сказала Мэйси под общее молчание. Она шмыгнула носом. - Звонок прозвенел пятнадцать минут назад, Кэрролл! – француженка резко поднялась. Ее грудь, которой, в принципе, и не было, вздымалась. - Вообще-то, прошло только пять минут, - заметил Дик с вызовом. - Я сказала: пятнадцать, Соммерсби! – взвизгнула она. Я от неожиданности чуть не грохнулась. Французская овца кричала пуще немецкой свиньи! Где же там ее хваленое воспитание? - Вам показать мои часы? - Кэрролл, на место! – рявкнула француженка. Бедная Мэйси расширила глаза от ужаса. Курс загалдел. - Почему вы на нее орете? – громко возмутился пуффендуец Арчи Джонсон. – Неужели в вас нет ни капли сочувствия? - Сочувствию нет места на моем занятии! – Глаза профессорши расширились, совсем как у портрета Вальбурги Блэк. Сириус посмеется такому сравнению… - Мне совершенно наплевать, что происходит в вашей жизни! И вы не имеете права вносить свою личную жизнь на порог моего кабинета! Мое занятие – это не то место, где вам позволено проливать слезы! Отвратительные ученики! Никаких манер! Губы Мэйси задрожали в какой-то лихорадке. Ручейки слез, катившиеся из глаз, превратились в настоящие водопады: они скользили по лицу, капали с подбородка на фирменный галстук и значок старосты, затемняя ткань и покрывая ее трауром. Приложив ладонь к губам, она выбежала вон. Я пошла следом за ней. Внутри бушевал шторм: выйди он, казалось, за пределы меня и разойдись по всему Хогвартсу, замок рухнет от волн ненависти и гнева. - НА МЕСТО, ПОТТЕР! - Да пошли вы, - ответила я. Мэйси нашлась за массивной колонной недалеко от кабинета – по всхлипываниям. Какой-то порыв заставил подойти, остаться с ней, хотя разумом я четко понимала, что в такую тяжелую минуту ей никто ничем не поможет. Но Мэйси была другого мнения: лишь только увидев меня, робкая пуффендуйка, боявшаяся и вздохнуть в присутствии однокурсников, бросилась мне на шею. Она всхлипывала и шмыгала носом на моем плече, я неловко, с величайшей осторожностью, гладила ее по спине. Светлые волосы сияли тусклым золотом в лучах солнечного света, я ловила блики. Она всхлипывала, задыхаясь в рыданиях. Всхлипывала… всхлипывала… Когда Мэйси чуть затихла, я аккуратно приобняла ее за плечи и повела вниз. К мадам Помфри обращаться не хотелось – вид больничного крыла мог ненароком ранить и без того убитую горем пуффендуйку. Я точно знала, кто сумеет помочь Мэйси, и кто сейчас совершенно свободен от уроков. Сириус не стал задавать вопросов, только смотрел вопросительно. Он напоил Мэйси – она даже не стала сопротивляться – зельем из обширной аптечки, о которой я прекрасно знала, и уложил на диван. Она все смотрела впереди себя, сознанием, наверняка, находясь далеко-далеко отсюда, а светло-серые глаза застелила туманная дымка. Стоило Мэйси заснуть, мы ушли в кабинет, очень тихо прикрыв за собой дверь. - Что у нее случилось? – спросил он. Язык не поддавался мне. Одни эти слова внушали ужас и казались непозволительными. - Лестрейндж. Убила ее мать. Или кто-то убил ее мать по приказу Лестрейндж. Я не знаю. – Я отошла к окну. Солнце светило так ярко, как никогда, ярко до отвращения. Оно словно издевалось. В октябре мало солнечных дней, и то, что им стал сегодняшний… неужели это позволительно? На душе у Мэйси Кэрролл вряд ли светит солнце. Зато у какой-нибудь твари, вроде Де Люмьер, оно светит всегда. - В этом нет твоей вины. - Если бы я убила ее тогда… - Ты не могла убить ее тогда, ясно? И сейчас не сможешь. – Он круто повернул меня к себе. Я сквозь толстую ткань школьной формы чувствовала, как горячи его руки. Все вокруг мгновенно размылось в очертаниях, потеряло смысл, потому что я смотрела в его глаза, а он в мои, и он говорил со мной. – Ты одна, а в одиночестве нет силы. Сила в команде, когда ты действуешь плечом к плечу с людьми, в которых уверен так же сильно, как и в себе. Вы – как единый организм, ваши действия синхронны, и каждый знает свою роль. Ни в одной игре не победить в одиночку. – Сириус перевел взгляд на мои волосы, мимолетным движением коснулся их. Со вздохом на его лице расцвела блаженная улыбка. – Ты через столько прошла, но до сих пор отказываешься понимать это. С этой улыбкой он отошел, и, усевшись за свой стол, принялся искать что-то. Во мне проснулось какое-то двоякое чувство: я была одновременно здесь и в каком-то другом месте. Там было тепло не от солнца, а от чего-то другого; в нос бил запах свежего дождя; свысока смотрело небо поразительного темно-синего цвета. - Ну, так что у тебя с травологией? – беспечно спросил Блэк. – Никак, французская фифа опять перебралась через забор психушки? - Что? – буркнула я. - А-а… эта… безмозглая идиотка меня достала. Не знаешь, как от нее избавиться? - Есть один способ. У меня где-то как раз завалялся пакет, в который, по чистой случайности, может влезть человеческое тело. – Он подмигнул. – Если что, уберем свидетелей. Я закивала. В голове звучал шум – это волны безбрежного моря ударялись о скалы где-то далеко-далеко. - Ну ладно, - скучающим тоном проговорил Сириус. По коже пробежали мурашки, и меня передернуло. – Я поговорю с Минервой. Вроде как можно отказаться от курса, если ты хочешь конечно. Встретившись с ним взглядом, я круто отвернулась. - Спасибо… будет очень круто, если я больше не увижу ее рожи. Я пойду, а то… ну, в общем, там… меня ждут, а то скоро урок закончится… ну, ты отправь Мэйси в ее гостиную, ладно? Ну, пока. Я быстрым шагом ушла прочь. Помутнение отпустило, когда я покинула кабинет Сириуса. На меня словно опьяняющим зельем надышали – такое случилось однажды на зельеварении, профессор Слизнорт потом три дня бегал от нашего курса со всевозможной для его живота скоростью. И Сириус, наверное, будет так же бегать. Да что там, еще быстрее… … За ужином мне принесла невероятное эстетическое удовольствие искривленная рожа французской профессорши. Сегодня десять шестикурсников отказались от ее курса. Дик Соммерсби вздыхал – без ЖАБы по предмету Де Люмьер ему не светила профессия магического исследователя. Мне, как и ему, помимо травологии, пришлось отказаться и от давней затеи. С мечтой стать мракоборцем было покончено.