Восстать из пепла

Вторая стадия — Заселение. Длительным и не всегда тяжелым путем Витиум пробирается в человеческую душу и начинает захват. Изобличает себя обмороками, постоянным стрессовым состоянием, головной болью и высокой раздражительностью. Человек подвергается тяжелому давлению Витиума, часто не осознавая полностью, что с ним происходит. Данная стадия отличается от предыдущей довольно непродолжительной границей времени (две-три недели, в редких случаях — месяц), за чем следует последняя переходная и самая кратчайшая стадия — стадия Помутнения. Из книги «По тропе запретного». Новый директор оказался сухоньким пожилым джентльменом с багровым носом и бесцветными старческими глазами. Он кашлял после каждой произнесенной фразы, словно смущаясь и пытаясь замять, и прощальная речь погибшим в его исполнении то ли возмущала слушателей, то ли оскорбляла их до глубины души. Звали его профессором Бринденом. Именно он разговаривал с родителями умерших студентов за толстыми стенами своего кабинета, и именно ему пришлось отвечать, по несправедливости, перед родителями тех, кому повезло больше. После этих бесед факультетские столы приходили в ещё большее запустение, и некоторые даже нерадиво записывали студентов, увезенных домой, в умершие, толком и не зная, что произошло на балу. Гуляли разные слухи. Кто-то с уверенностью заявлял о взбесившемся оборотне, сбежавшем из больницы Святого Мунго, кто-то, по-злому, приписывал нападение стае шушеров-мутантов, но одно было известно наверняка: за Кровавым балом стояла никто иная, как Джезабель Лестрейндж, бывшая директриса Хогвартса. Лили наблюдала за новым директором с отстраненной жалостью. "Он слишком стар и выглядит слабым. Он немощный. При следующем нападении и его, наверное, убьют". Остальные шептались за спиной новоявленного директора, явно недовольные предоставленным Министерством кадром. Мэйси Кэролл медленно сходила с ума. Лили помнила её весёлой, наряжённой для бала, с улыбкой на лице — впервые после смерти матери, — но смерть Марлен вернула все в свою колею. Дружба связывала их с самого первого курса. Мэйси перестала ходить на уроки, выходила из гостиной исключительно в Большой зал, и от вида её посеревшего от скорби лица и заплаканных глаз все немедленно теряли аппетит. Она не была единственной, кто нес негласный траур: на каждом факультете находилось, по крайней мере, несколько столь же побитых горем человек. — Профессор Рингок повёл нас всех в башню, — рассказывала Дарина ночью после бала — не столько Хэллоуинского, сколько Красного. — Мы даже не успели понять, что происходит! Я увидела кровь, а музыканты лежали, не шевелясь... Я стояла совсем рядом. Все словно обезумели, а меня чуть не затоптали! А вы с Ланой ещё и запропостились куда-то! Мы искали вас по всей башне — из гостиной нас не выпускали! Дарина была чертовски сердита, но вопроса, почему именно Лили осталась в зале, не задавала — видимо, списала на простую человеческую глупость и безрассудство. Уитни же открыто обвиняла ее, не стесняясь, против своего обыкновения, в выражениях. Они злились на неё, и на Лану тоже, а та, как оказалось, просто не смогла пробраться сквозь толпу, зато, отсиживаясь в бушующем заклятиями зале тише мышки, сумела оказать помощь раненому мракоборцу. "Я для них одного ряда с ней. И это не изменить". — А Лили бросилась на помощь к профессору Блэку, я видела, — наябедничала Пьермонт. Лили почувствовала, как прилил к щекам кипящий румянец. — И со злым волшебником сражалась! — Ничего я не бросилась, — отозвалась Лили хмуро. — Просто помогла. Не смотреть же, как на раненого нападают! — Соседки обменялись одинаково противными и двусмысленными ухмылками, но Лили притворилась, что не заметила. — И ни с кем я не сражалась. Он просто хотел меня выбесить. Так как мадам Помфри, нагруженная заботами о дюжине раненых студентов, строго-настрого запретила Сириусу покидать покои минимум несколько недель, Блэк заявился на свой урок сразу же после выходных — бодрый бравадой, но видом болезненный. — А все говорили, что у вас очень опасная рана! Мы думали, вы не появитесь раньше понедельника! — сказал Мэг Доусон. " Надо же, как тщательно скрывает свою досаду". — Я бы скорее умер, чем слушал указания всяких там ран, — ответил Сириус. Лили не спускала с него изучающего, приправленного беспокойством взгляда: под глазами у него синели мешки, лицо посерело и как-то осунулось, и сам он, несмотря на бодрость, как-то потускнел. Недолеченное ранение словно высасывало из него цвет. Лили, сама того, кажется, и не замечая, весь урок поглядывала на него с щемящей тревогой: весь болезненный вид если не кричал, то шепотом просил о помощи. "Да только кто ему поможет? Он же даже мадам Помфри не послушал, а она в Хогвартсе работает лет пятьдесят — никак не меньше. Дурак". Идея поговорить с ним приходила в голову не раз, но решимость и беспокойство при одной мысли об этом каждый раз обтягивались липкой паутиной сомнения и... стеснения. " Сколько этой глупой бредятины я наговорила ему, пока он лежал там, привалившись к стене... Я же даже не знаю, слышал он или нет. Но если слышал..." Помимо этого, она помнила данное ей Блумсом дурацкое прозвище — "Блэкова невеста", которым он обращался к ней, едва завидев в коридоре: тогда внутри все вздрагивало, а идиотское воображение рисовали воздушные ткани белого платья, фаты... и, несомненно, чего-то или кого-то еще. "Блэкова невеста"... Лили молилась, чтобы этого не услышал Сириус. По прошествии нескольких дней молчаливых волнений ей все же удалось набраться решимости. Сириус разбирал пергаменты с проверочными работами, а Лили замешкалась в проходе. — Как твоя... рана? — У этой дряни дела похуже, чем у нашего нового директора. Тебя тогда точно не задело? Что-то ты тихая, словно у постели умирающего. — Зачем ты так рано вышел? Только не говори, что рана тебя не беспокоит, и что ты прекрасно себя чувствуешь. — А если скажу? — Я отвечу, что ты врешь. Сириус поднял на нее тяжелый взгляд. — Хорошего же ты мнения о крестном своего отца. — Лили пожала плечами. Блэк тряхнул головой и отбросил пергамент в сторону. Тот угодил в чернильницу, и вместе они грохнулись на пол. Лили отпрянула от всполохов осколков.— Слушай, не тебе рассуждать о благоразумии, ясно? Будь добра, предупреди в следующий раз, когда решишь поиграть в стрелялки с Орками. — В стрелялки? — изумилась Лили. — То есть, это, по-твоему, смешно? — В жизни не видел ничего смешнее, — едко откликнулся Блэк. — И Орки, кстати, тоже. Наверное, до сих пор хотят с оглядкой, опасаясь твоего всепоглощающего гнева. Лили сначала не нашлась, что сказать. Перед глазами секундным промельком пролетели воспоминания: обезумевшая от страха толпа, раненый Блэк, скользкое чудище, издевательская усмешка и падающая люстра... — А что мне нужно было делать? — холодно и зло произнесла она. — Бежать следом за остальными, за этим стадом? Да они бы меня в лепешку превратили и не заметили. "Еще неизвестно, как убили тех самых семикурсников. Может, толпа детей и трусов всего-навсего их затоптала". — Именно поэтому, — сказал Сириус с горьким и злым сарказмом, — нужно было бежать в самое пекло сражения. Боюсь, твой инстинкт самосохранения пора отправить на починку. Он работает в другую сторону. Непростительные заклятия, Лили, — это тебе не цветочки и не бантики. Я хочу, чтобы ты поняла это до того, как одно из них угодит тебе в лоб. — Да пусть бы и угодило, все лучше, чем трусливо стоять в сторонке и смотреть, как людей убивают! — Сердце Лили клокотало. Сириус с каждым ее словом белел все больше — от ярости, и, кажется, чего-то еще. — Я не собираюсь, как эти трусы, сбегать, сверкая пятками, от одного вида крови! Лучше уж умереть, чем спасать свою жалкую жизнь путем чужих смертей! Я не они! Мне не наплевать чужие жизни! — Вместо того, чтобы кричать, — с дрожащей в голосе злостью медленно проговаривал Сириус, — лучше бы взяла пример со своих подружек. Они-то сбежали при первой возможности. Было бы неплохо тебе одолжить у них немного мозгов. Лили как холодной водой окатило. — Неужели? — Я бы на твоем месте так и сделал. — Ты и на своем месте этого не делаешь! — Тогда почему я до сих пор жив? — Я тоже этого не понимаю. Блэк рассмеялся. — Дурочка, — сказал он смешливо и бесхитростно. — Какая же ты дурочка, Лили. Может, ты и победила в Турнире, может, ты и сумела, как говорили мне, одолеть дракона и расправиться с болгарским психом, да только это ничего не меняет. Дураков на свете много, но лишь единицам удача улыбается, спасая шкуры. — Тебе, например? — Хотя бы. Лили повернулась к выходу, но в голову словно ударило молнией. Затылок отяжелел от горячей боли. Дымчатый туман расселся по классу, осел плотным одеялом на парты, стулья, заглушал яркий солнечный свет. Лили обернулась на Сириуса в поиске поддержки, но, атакованная со всех сторон сгустившейся тьмой и нахлынувшим переливчатым звоном, она почувствовала, что падает. ... Глаза так и застилал едкий серый туман, который, к тому же, еще и щипался. Лили смотрела в серую тьму, и рвущиеся наружу слова застревали в горле и вырывались сухим кашлем. Влажный жар, дышать которым, казалось, невозможно, впивался в кожу сотней зубастых паразитов, и Лили казалось, что само солнце желает ей смерти. "Уже давно, не правда ли? Наверное, и земля бы разверзлась до самого ядра, лишь бы избавиться от меня. Вода и огонь могли убить меня дважды". Лица коснулась прохлада. Капли ледяной влаги стекали по щекам, лбу, заползали в глаза и стекали в приоткрытый рот. Веки налились свинцом, и туман сменился темнотой. Лили почувствовала острый страх. И — о чудо! — сквозь закрытые веки пробрался солнечный свет. За миг он пьяняще затопил сознание. Горячий свинец испарился каплей в море, и рядом показался заплывший силуэт. Она лежала на парте, а рядом цвел высокий кувшин с водой. Сириус глядел на нее сверху вниз. — Ты как? — Не знаю... Я упала? В обморок, да? — Видимо. У тебя было такое раньше? — Никогда. Блэк смерил ее взглядом, и, ничего не сказав, отошел. Лили приподнялась и, стараясь держаться несмотря на ломоту, опустилась на пол. — Ты разговаривала, — заметил он как бы между прочим. Разговаривала?! От одной мысли об этом внутри загорелся стыд. — О чем? — тихо спросила Лили. Даже предположить было страшно. — О всякой чуши. Не бойся, никаких строго охраняемых тайн я не услышал. С мысленным вздохом испарился стыд. — Пойду я. Спасибо, что... в общем, просто спасибо. — Да за что? — изумился Сириус. "За то, что оказался рядом". Но вслух этого она не произнесла. За дверями кабинета она столкнулась лицом к лицу с Люмьер. С момента отказа от травологии Лили посчастливилось видеть ее разве что в Большом зале (от одного ее вида у нее неизменно пропадал аппетит). Француженка тянула длинные когти к Сириусу при любой возможности, но тот всякий раз благополучно отделывался от нее правдами и неправдами — что Лили, естественно, не могло не понравиться. Француженка была одета в строгую серую мантию с синей вышивкой и туфли на каблуках, из-за которых Лили приходилось смотреть на нее снизу вверх. — Что ты тут делаешь? — холодно и требовательно спросила профессорша. — Я тут учусь, — бесхитростно и одновременно ехидно отозвалась Лили. Нежеланная собеседница поджала тонкие губы, чью бесформенность безуспешно пыталась скрыть за розовой помадой. — В течение дня учащиеся этой школы передвигаются по нескольким классам, а не проводят весь день в одном. Весь твой курс разошелся по кабинетам десять минут назад. А ты, кажется, ждала аудиенции профессора Блэка... — губы изогнулись в насмешливой улыбке, и Лили остро захотелось дать ей кулаком по холеному личику. — А вас, кажется, это жутко волнует. К профессору Блэку я могу зайти в любой момент, и он меня примет, без всяческой попытки отделаться. — Почему бы и нет? — тонко улыбнулась, к удивлению Лили, Люмьер. — Почему бы и не позволить дочери дорогого крестника иногда захаживать на чай? Единственное, что ждет тебя в его комнатах — горстка шоколадных конфет и плюшевых игрушек. На большее, девочка, не смей рассчитывать. Тряхнув длинными светлыми волосами и поправив воротник, профессорша зацокала каблуками в класс. "Тупая стерва" так и не сорвалась у Лили с языка. Лили в тот день нездоровилось — голова при всяком движении отзывалась болью, порой наступало даже чувство тошноты. Она хотела с повинной головой прийти к мадам Помфри, вылавливающей кашляющих и ничего не подозревающих учеников в коридорах, но недовольный вид Брэда Моргана, который, приболев, провел в Больничном крыле несколько дней, вовремя переубедил ее. К вечеру Лили, не выдержав шума гостиной, перекочевала в спальню — вместе с гвалтом и смехом в голову лезли злые, полные горечи мысли. Дарину она не видела с последнего урока — она, конечно же, ускакала с Пьермонт. Вместе они гуляли, вместе смеялись, списывали друг у друга домашния задания и перемывали всем кости. Пьермонт быстро завоевала всеобщую любовь, и Лили ее названных поклонников презирала, а собою гордилась — за то, что обладала достаточным количеством мозгов и среди них не числилась. "Эта дрянь уводит ее у меня, — думала она между строк книги "Темные искусства: защита и нападение". — Уводит, а я ничего не могу с этим поделать. Но что я сделаю, если Дарина сама с такой легкостью отказалась от меня и от нашей дружбы, променяв на пустышку-лицемерку?" На страницах цвета слоновой кости художник изображал мучения людей в Круциатусе ("Порадовалась же Лестрейндж моим мукам"), безжизненно спокойные тела после применения Убивающего заклятия, обреченные и пустые, словно черные дыры, лица жертв дементорова поцелуя. Лили ни разу не вздрогнула. Ее не столько пугали кошмарные иллюстрации книги, сколько раздражало отсутствие Дарины. В десять часов вечера из коридора донесся знакомый фальшивый смех. Лили задернула полог. Дверь открылась. — Твой Иван просто романтик. — К Лили сквозь полог залез свет зажженных свечей. — Да! Он говорит, что я немного чокнутая, но у самого в голове дурь полная. Почему ты не встречаешься с Диком? "Ты еще думаешь, что она тебе скажет? Об этом знаем только я и Уитни, а всяких французских девиц подобные вещи не касаются! Она не может... не скажет..." Дарина ответила: — Он предлагал мне с первого курса, но я отказывала. Мы с ним очень долго дружим, и я не могу воспринять его иначе. Лили осадило разочарованием. — Да ну тебя! — по-свойски сказала Лана, словно знала Томас уже много-много лет. "Не ты выслушивала ее жалобы, — думала Лили, — и не ты ее успокаивала, когда она в очередной раз влюблялась". — Вы отлично смотритесь вместе! Были бы красивой парой. — Давай говорить потише. Лили вроде бы спит. — Лили не спит. — Лили отдернула полог и поднялась, не глядя ни на подругу, ни на соперницу — словно их вовсе не было. — Но спасибо, что раз в двести лет вспомнила о моем существовании. Она притворилась, что ищет что-то в своем комоде. — Что случилось? — пришла в ступор Томас. — Ничего, — бесстрастно ответила Лили. — Тебя кто-то укусил? — настороженно поинтересовалась Пьермонт. — Нет, — отозвалась она, — но сил укусить кого-то у меня, чувствую, хватит. — Понятно! Ну, вы тут разбирайтесь, а я в ванную. Те минуты, что она раздевалась и искала полотенце, две подруги молчали: но если Дарина не спускала с Лили недоуменного и недовольного взгляда, то та делала вид, что, кроме нее, в комнате никого нет. Лана закрыла за собой дверь. В ванной зашумела вода. — Что происходит? Почему ты на меня накидываешься? — Наверное, нужно делать это почаще. Тогда ты хоть начнешь меня замечать. Но, в принципе, меня устроит, если ты хоть пару минут взгрустнешь над моим некрологом. — О чем ты говоришь? — возмутилась Томас высоким голосом. — Как ты можешь? — Ах, прости, с Ланой, наверное, у вас таких разговоров не было. Поэтому ты с таким удовольствием хихикаешь с ней на каждом углу? Радостно, наверное, что никакая Лили больше не доставляет тебе неудобств. — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь! — Веснушчатое лицо подруги раскраснелось. Лили ей не верила, и оттого чувствовала еще большее отвращение. — Набрасываешься, словно я сделала тебе что-то плохое, говоришь всякую ерунду, из которой я ничего не понимаю... Что я в очередной раз не так сделала?! — Ты? О, нет, — саркастично хмыкнула Лили, — ты у нас всегда все делаешь прекрасно и безупречно... точнее, думаешь так, пока не находится тот, кто вправит тебе мозги. Смотришь на себя сквозь розовые очки, видя себя хорошей, добродетельной Дариной, а других... Заводишь себе друзей, а потом поливаешь их грязью за спиной! Скажи, пожалуйста, а знают ли когтевранцы, какого ты о них мнения? — Да кто бы говорил! Ты им в лицо и слова не сказала! — А я им в лицо не улыбаюсь, как некоторые! А ты хихикаешь и сплетничаешь с той же Бишоп, делая вид, что все замечательно, а затем жалуешься мне! Ах, ну да... — в голосе появилось ехидство. — Теперь уже не мне. Как тебе Пьермонт в роли комнатной собачки? Глаза Дарины чуть не повылезали из орбит. Она словно видела ее, Лили, впервые в жизни. А у той с каждой высказанной мыслью легчало на сердце — это было то же самое, что после долгих знойных дней окунуться в холодную воду. — Да как ты смеешь?! — Томас метала искры. Она была зла и возмущена. — Кто дал тебе право меня осуждать? Думаешь, раз победила в каком-то Турнире, то можешь просто так оскорблять меня? Ты же меня и бросила в начале года, променяла на этого Блэка, который издевался надо мной при каждом удобном случае! А мне что, прикажешь бегать за тобой, как домовому эльфу? Я не твоя собственность! — Ты просто не хочешь признавать очевидное. Прячешься за глупыми доводами и пытаешься все отрицать. Думаешь, что нашла себе покладистую подружку и надеешься, что она станет твоей фрейлиной? Ха! — Голос Лили задрожал от насмешливо-ласкового тона. В самом деле, она не чувствовала ничего мягче презрения. — Все вы — просто глупые слепцы, не видящие очевидного, хотя оно прямо перед глазами. Пьермонт ластится к тебе, как кошка, но у кошек есть когти и зубы. Когда они чувствуют любовь, чувствуют, что пробрались в человеческую душу, они показывают свое истинное лицо. Твоя Пьермонт — лживая и двуличная дрянь, какой была моя кузина Роза. Раньше ее любили, а теперь не знают, куда бежать. Настанет день, и ты со своей Пьермонт наплачешься. — Ой, какими речами мы тут заговорили! — съязвила Дарина. — Тебе же просто-напросто завидно, что Лану все обожают. Ты... ты у всех вызываешь только страх, ясно? Выслушав всю это билиберду, я понимаю, почему! Лана — хорошая и добрая, а тебя я знать не хочу, после всего, что ты тут наговорила! Погасшая было злость вновь загорелась. Лили почувствовала такое огромное отвращение к Дарине, что в какой-то момент всерьез решила — накинется и ударит. Она сдержалась. Нарочито равнодушно повернувшись к зеркалу, она делала вид, что ее беспокоит только собственное отражение. — Если ты очень хочешь, — сказала Лили насмешливо, — я изображу на лице скорбь. Могу даже надеть что-нибудь траурное. — Тебе изображать ничего не надо! При одном взгляде на тебя меня тошнит! — А мне при одном взгляде на тебя кажется, что я знаю, над чьей фотографией будет прекрасно смотреться слово "Некролог". Лили ушла, не дав Дарине права на ответ. Внутри все бушевало. Следующий день начался неладно. Лили в раздражении металась с места на место, разыскивая плойку, и натыкалась порой на такие вещи, которые пару лет назад считала безвозвратно потерянными. Плойка обнаружилась в комоде среди вещей, завернутой в блузку, но волосы впоследствии оказались завиты не в легкие кудри, а в тугие пружины, растрепавшиеся из-за усиленных поисков туши. К моменту полной боевой готовности ни Дарины, упорно ее не замечающей, ни молчаливых Ланы и Уитни уже не было. "Меня они никогда не ждали", — зло думала Лили. В Большом зале обнаружилось, что не с кем сесть. Хьюго, Дик и Брэд сидели посреди занятой гриффиндорцами скамейками — кузен помахал ей. Уитни сидела между Томас и Пьермонт. На свободные места рядом с последними Лили и не взглянула, а Дарина, бросив на нее, как ей показалось, полный злобного превосходства взгляд, как бы невзначай положила подле себя сумку. Лили взяла ярость. Мало-мальски зашедшая коркой рана засочилась гноем. Дарина раскашлялась и схватилась за горло. Лана похлопала ее по плечу, и Томас в приступе кашля задела ее локтем. Ее глаза норовили выкатиться из орбит. Лили слышала ее сухие хрипы, видела бледнеющее с каждой секундой лицо и... почувствовала, что бывшая подруга вновь принесла ей неудобство. — Помогите ей! Помогите! Она задыхается! Кто знает заклинание? "Я знаю. Анапнео, четвертый курс. Без моей помощи разберетесь. Вы же так ее любите. Если умрет и станет призраком, без внимания вы ее не оставите". Лили спокойно прошла сквозь толпу любопытных. Сириус предсказуемо обнаружился в своем кабинете и поприветствовал ее кивком. Лили дрожащими пальцами принялась выкладывать на парту все необходимое. Она знала, с какой удивительной привлекательностью он умел разбирать работы, изучать и ухмыляться глупым ошибкам, и потому старалась вовсе на него не смотреть. Класс постепенно заполнялся. Имя Дарины было у всех на устах. — Надо же было так подавиться... — дивились одни. — Ела бы помедленнее, ничего бы и не случилось, — говорили другие. — Ее повели в Больничное крыло, — тихо рассказывала Уитни, считая, кажется, что Лили это беспокоит. — Лана вместе с ней. — Отличный повод для того, чтобы пропустить урок. И, главное, какой благородный. Она так и видела на лице Пьермонт ее дырявую улыбку превосходства. — Да ну, перестань! Лана хорошая. Она действительно испугалась, как и все мы. — Как и все вы. Во взгляде Уитни промелькнуло изумление. — Как ты можешь так говорить? Я понимаю, что вы в ссоре, но это же не значит, что нужно так себя вести. Куда ты пропала из зала? От навязчивости подруги Лили стало скучно и тошно. — Мне там нечего было делать. — Но... — Избавь меня от нравоучений. Я сама прекрасно знаю, как себя вести. И вообще, урок начался. Тема сегодняшнего урока для Лили называлась не "Как противостоять дементорам", а "Как проследить за Сириусом Блэком таким образом, чтобы не вызвать подозрений". Она старалась не отрывать от него взгляда — абсолютное равнодушие Сириуса к качеству и развернутости лекций ей в этом помогало, но старалась так же делать это незаметно и слиться с остальными. По предсказаниям интуиции она поправляла спутанные локоны, норовившие выставить ее неряхой, выпрямляла спину во внутренней необходимости выглядеть привлекательнее. Блэк смеялся своим лающим смехом, и она смеялась едва ли не громче него. Блэк взъерошивал волосы, и она тихо, в неконтролируемых и неукротимых чувствах, млела, слыша стук собственного сердца. В голове вились неугомонные мысли, от которых порой становилось стыдно. — Лили! Мир посерел и осунулся. — Что? — хмурая, она повернулась к Уитни. — Звонок прозвенел! Лили показалось, что ей на голову упал кирпич. — Да я просто... э-э-э... задумалась. — И о чем? — Мало ли, о чем, — пробурчала Лили. — Главное, что я умею это делать. Следующие уроки Лили провела в одиночестве — Уитни ни с того ни с сего предпочла ей Сару. Каждую минуту она представляла, какими мольбами Дарине придется засыпать ее, по возвращении на учебу, ради благосклонного прощения, с каким поверженным видом она пошлет Пьермонт куда подальше, но злым мечтам сбыться не суждено было — хотя бы потому, что Томас просто-напросто не приходила. Зато к ней наведалась половина курса. По окончании уроков ее, восседающую на диване с видом самым что ни на есть помятым, обложили со всех сторон: обеспокоенный Дик, пафосный Артур Медвин, вертлявая Кэрри, неразговорчивый Мэг Доусон и многие другие. Все с затаившимся дыханием слушали вдохновленный рассказ Ланы о пребывании в больничном крыле в нужных и ненужных подробностях. "Тоже мне, мировая сенсация, — думала Лили презрительно. — Еще журналистов позовите". "Восседают, словно особы королевской крови, только что вернувшиеся с войны. А вокруг них кучка идиотов с вакуумом на шее. Сколько глупости и высокомерия в каждом жесте! Кем они себя воображают, две эти безмозглые курицы? Они и капли той любви не заслуживают, что дают им эти глупые..." Лили тяжело вздохнула и села на кровать, обхватив руками голову, рвущуюся, казалось бы, на части. Внутри что-то клокотало — не бомба ли замедленного действия? Она дышала неспокойно и медленно и смотрела перед собой. Что за злоба вдруг на нее нашла? Пьермонт она имела полное право ненавидеть, тут и выхода другого не было. Но Дарина и Уитни... В голове мелькнуло побелевшее в ужасе от нехватки кислорода лицо подруги и скользящие мимо двери Большого зала. Она просто ушла... Ну и что с того? Лили встряхнулась, парируя эту мысль. Подумаешь. Ее же спасли. И неважно, что не она. "И вообще, я ей в прислуги не записывалась. Хочет, чтобы ей утирали сопли — пусть просит Пьермонт". Очередной вздох — вымученный крик сердца. Да что же это? Что за мучительное чувство гложет ее изнутри, словно ворочащийся в теле клинок? Отчего так захватила ее эта ненависть, с которой все остальное кажется шатким и ненужным? "Как можно не разочароваться в своей жизни, если она не стоит и шлепка драконьего навоза? — накинулась новая, стремительная и пессимистичная мысль. — Все изменчиво и непостоянно, и не стоит сикля. Зло безнаказанно, а лицемерие ценится дороже честности. Люди — чертовы негодяи со свитой прихвостней. Мне здесь не место. — С тяжкой горечью вырвался вздох. — Не здесь. Хочу домой. К нам домой. К папе, Джеймсу и Алу. С ними хорошо и спокойно, они не обманут. Никогда. Хочу к Теду. Хочу к тете Флер и дяде Биллу. Хочу..." Со внезапно закравшейся в голову мыслью она замерла. Все просветлело. Ну конечно! Он же совсем рядом! И он не уйдет, не предаст ее, не станет врать. Он — особенный, совершенно бесподобный. Он не причинит зла. У комнат Сириуса она оказалась через пять минут — благо, кабинет Защиты он не закрывал. В пропитанном запахами классе ей стало ясно и радостно, там и солнечный свет, она могла поклясться, бил гораздо ярче, чем в спальне, в которой она задыхалась. Стук в дверь — и Лили чувствовала невероятное, всеобьемлимое счастье: просто потому, что из открытого окна тянет дождем, и что есть она, а где-то там в кабинете есть он, Сириус, как всегда ждущий ее. Никто не отзывался ни голосом, ни звуком. Лили постучала вновь. И еще. И затем еще. Из комнат не доносилось ни звука. В очередной раз вздохнув, она опустилась за свою парту. Все равно никто ее не ждет. ... Ее разбудил шум. За окном уже сгустилась тьма — вечер уже плавно переходил в ночь. Небо, холодное и темное, как глубины Черного озера, было беззвездным. На стук никто не откликнулся, но Лили точно слышала, как совсем рядом шаркали по полу. Она принялась стучать вновь и упрямилась до тех пор, пока под дверью не загорелась полоска света. — Ты? Он с несколько секунд смотрел на нее затуманенными глазами и хлебнул виски. Рубашка под курткой зияла пятнами и дырами, обнажавшими светлую кожу. На шее красовалась свежая полоска крови — было неясно, ранен он или просто изляпался. — Что с тобой произошло?! Ты подрался? — Чуть-чуть, — признался Сириус. — Сейчас, знаешь, не лучший момент... — Почему ты не обработал рану? У тебя есть настойка бадьяна? Лили беспрепятственно вошла в покои, не интересуясь мнением хозяина по этому поводу. Сириус, покачиваясь корабликом, прошаркал следом за ней. Беспокойство по поводу того, что к нему вторглись без разрешения, он выразил безрадостным и обреченным глотком виски. Он молчал, но Лили знала точно: Сириус был пьян и определенно не собирался радоваться встрече. — Акцио, бадьян! Из распахнутой двери спальни вылетел пузырек и прыгнул Лили в руки. В аптечке не оказалось ваты, и ей пришлось призвать пачку ватных тампонов из собственного шкафчика. — Ватные тампоны? — хмуро переспросил Сириус. — Это еще что такое? И как ты представляешь себе эту хрень летящей по школьному коридору? — Ты всегда ругаешься, когда пьяный? — поинтересовалась Лили. Пачка дисков стремительно приближалась к окну, и Лили распахнула его. — Я не только ругаюсь, я еще и дерусь. Это тебе докажет парень из бара. Кажется, его из-под стола так и не достали. — Лили сомнительно поглядела на его рану. — Не бойся давай. Мракоборец не обидит... ребенка. Лили смочила диск в экстракте бадьяна и поднесла было к его шее, но, едва успев ощутить тепло его кожи, неловко вложила диск в его руку и отошла к окну. — Я не ребенок, — сказала она, пытаясь сделать вид, что заинтересована видом из окна. Как ей хватило смелости войти без приглашения? Глаза у него хоть и затуманены алкоголем, но разум чист и трезв, без тончайшего хмельного налета. — Ты ребенок. Большой ребенок, который ночью шатается по кабинетам преподавателей. Кажется, язык у него совсем развязался. — Я не знала, что ты занят. — Пьян, ты хотела сказать? Не обращай внимания. Завтра я забуду все, что мне вздумалось выболтать, так что избавь себя от лишнего смущения. Слишком уж я пьян. — Для пьяного ты слишком много разговариваешь, тебе не кажется? — Я еще и станцевать могу, — похвастался он и принялся доказывать свою правоту на деле. Но, неловко качнувшись на месте и споткнувшись о ковер, ему по вынужденной мере пришлось поцеловаться с полом. Несмотря на все протесты и проклятия, Лили кое-как усадила брыкающегося Сириуса на диван. От его упрямого взгляда на лице выступила ухмылка. — Очень смешно, — сказал он. Ей стало еще веселее. Она взяла подушку, надела ему на голову и прыснула. Блэк не спешил разделять ее веселье. Он вздохнул, устало откинул голову и закрыл глаза. — Больше нигде не болит? — заволновалась Лили. Он покачал головой. — Может, тебе принести зелье... какое-нибудь? Сириус поднял на нее взгляд. Дыхание затаилось — кажется, само по себе. Он был похож на нее, Лили и раньше замечала это: островатым подбородком, длинными черными ресницами и еще чем-то неуловимым — кажется, этим она походила на Дорею Блэк. Но глаза их — глаза двух измученных, уставших от жизни и боли людей — не имели общих черт совершенно. Опьяневшие темно-синие смотрели в голубые с таким разумным пониманием, с каким не смотрели в дни трезвости. Лили казалось, Блэк видел ее насквозь: ее глупые девичьи мысли, ее постыдные мечты и желания, ее страхи. Ему она могла выдать почти все, если бы он только попросил. — Ты знаешь, — сказал Сириус, — я помню все, что происходило со мной в том мире. Я помню, как встретил Сохатого и Лили у Кристального озера, и вас тоже помню. Возможно, даже смерть не отнимет у меня этого. Скажи мне, как... как наглая девчонка, которую я мечтал прикончить, выросла и стала тобой? И почему, когда я смотрю на тебя, я о ней забываю? — Возможно, — Лили смело встретилась с ним глазами, — та девчонка просто выросла. Прошло много времени. Много событий. И ей уже не хочется драться с ополумевшей теткой. Ей хочется чего-то другого. — В жизни далеко не всегда случается то, чего мы хотим, — горько сказал Блэк. — Иногда осуществить желаемое просто невозможно. И нельзя, как ни печально, слепо поддаться импульсу. — Мы сами ставим рамки возможного. Треск огня разносился по комнате набатом. За окном подвывал холодный ветер, продолжая попытки разбить тонкое стекло, прорваться и разорить их теплый уют. — Сириус? Он уснул, и Лили уже не могла узнать, согласился он с ней или нет. Кое-как уложив его крепкое и слишком уж тяжелое тело Лили принесла из спальни плед и укрыла его — ноябрьские ночи были холодными. По безмятежному лицу скользили блики пламени. Сириус дышал легко, сквозь сон беспокойно мурлыча что-то себе под нос — словно малое дитя без материнской ласки. От его беззащитности у Лили защемило сердце. Повинуясь порыву, взявшему над разумом верх, она опустилась рядом с ним и легонько коснулась губами теплой щеки. Впервые в жизни она была так счастлива.