Восстать из пепла

В поместье Малфоев было тихо. Разве что завывал за окнами, в холодном царстве зимы, северный ветер, тревожа сникшую под чарами сна садовую зелень. Сад Малфоев никогда не засыпал по-настоящему, никогда не сходила с цветов теплая летняя яркость. Сад жил своим распорядком и распорядком природы, его породившей, упорно пренебрегал. Пускай все же коснулась его своими тонкими пальцами зима — тянулись к земле в дремоте нарциссы и фрезии, склонили стебельки розы и заходились дрожью лилии, — однако отдаваться чарам Морфея окончательно и бесповоротно сад не спешил. На табурете у изножья холодной постели сидел Альбус Поттер. Бледная ладонь неуверенно тянула пальцы на белоснежной простыне. Уголки губ подрагивали. В больных глазах бушевало что-то, похожее на тот северный ветер за окном. — Я должен был, — шептал он надрывно, — должен был помочь… Если бы я сказал… отцу… раньше… ничего этого не случилось бы. Лили, наверное, совсем его не слышала. — Через две недели зелье будет готово. — Он как будто пытался ее успокоить, но ей оставшейся с холодом, было все равно. — Хотя… знаешь… целители говорят, что ты можешь не проснуться. Но ты же проснешься, правда? Правда? Все ее тело с мастерством ювелира оплетал лед. Под призрачно-голубым слоем кожа, белая, как молоко, с синюшным оттенком. Глаза закрыты, губы напоминали синяки, а волосы… в волосах порошился иней, не таявший ни под единым согревающим заклинанием. Джеймс, едва увидев ее, впал в полузамерзшее состояние и с тех пор не выходил из него. Сириус рассорился со всеми, кто ненароком попался под горячую руку, послал весь мир к чертям и унесся в ночь. Даже Роза впала в немалый осадок. А Скорпиус, словно громом пораженный, закрылся в библиотеке, не реагируя даже на призывы своего достопочтенного отца. Он бесшумным призраком шагнул в комнату. Ал не видел его несколько часов, а казалось — месяцев. — Она по-прежнему не подает признаков жизни? — с тихой горечью спросил он. — Нет, — отозвался Ал глухо. — Не дышит. Не моргает. Не шевелится. И, наверное, не слышит. — Возможно — да, возможно, и нет. Он поднял на Скорпиуса взгляд. — Что ты имеешь в виду? — Это очевидно. Даже с приостановленным функционированием организма возможно восприятие окружающего мира. Об этом писал знаменитый целитель Клавдий Глиней в своем учении. Она может видеть и слышать — в данном случае, только слышать, — но принимать окружающий мир за обычный сон. — Действительно? Малфой закатил глаза: — Тебе не говорили, что иногда ты редкостный кретин? Не мне, а тебе положено располагать подобными сведениями. Сделай милость: когда станешь целителем, помалкивай о том, что твой лучший друг — Малфой. Отца не обрадует опозоренное имя. — Ваше имя уже опозорено. Даже без моей помощи. Они обменялись вялыми понимающими усмешками, совсем как в те былые времена, когда высоко ценились зазубренные книжные знания и прилежность. — Как долго будет готовиться зелье? — Еще две недели. Полынь и волчья трава еще не настоялись, но пока даже не ясно… поможет ли ей это? — Он говорил глухо и отстраненно, словно пытался смягчить смысл слов. — Целители говорят, что даже панацея не вылечит, если человек сам этого не захочет. Захочет ли она вернуться? Знаешь, мне даже без разницы, захочет ли она меня убить или нет. Я просто хочу, чтобы она проснулась. Понимаешь? — Понимаю. — Скорпиус прождал недолгую паузу. — Значит, она должна поправиться одновременно с остальными? На мой взгляд, это не вполне справедливо. — Что ты хочешь этим сказать? — Только то, что человеку, проклявшему семерых, окажут почти своевременную помощь, в то время как жертвы потеряют несколько недель своей жизни — из-за ее прихоти. Взгляд Альбуса проникся ледяным холодом. — Она проклята. — Что с того? Это не делает ее выше других. — Это оправдывает то, что она сделала! Не до конца, но… — Вот как… — протянул Скорпиус надменно. — По твоей логике выходит, что и Роза за свои темные дела не заслужила осуждения. Это абсолютная глупость. Позволь высказать мое мнение: лично я считаю, что Лили сполна расплатилась за то, что не сумела научиться самоконтролю. Почему иначе, ты думаешь, ее атаковала собственная палочка? — Не стоит лезть в то, чего не понимаешь, — процедил Ал, держа в себе гневную дрожь. — Привязанность сковывает тебя, — заявил тот, — и не дает тебе мыслить объективно. С моей стороны все видно предельно ясно. — О, так, может, мне расхвалить твою объективность, когда она проснется?! Скорпиус замешкался. — Нет, — все таки сказал он, — думаю, не стоит. — Тогда будь добр, засунь свою объективность куда подальше. Альбус захлопнул за собой дверь. * * * Лили проснулась с неясным чувством тревоги. Разлепив веки, она открыла взор яркому солнцу и в короткий миг подумала, что ослепла. В мире размытых красок — зеленых, голубых и желтых — до нее донеслось звонкое птичье пение, едва слышный шорох и… ощущение чьего-то присутствия. Лили поднялась на локтях и осознала, что лежит на острове зеленой травы среди необъятной песчаной пустыни. Не удивилась. После молнии заклятия, что метнула в нее собственная палочка, она ожидала чего угодно. Над ней склонились. — Добрый день. Рад, что ты наконец пришла в себя. Лицо походило на бледное пятно и заставило глаза прищуриться. Сердце пропустило удар. И еще один. И еще. Знакомые глаза незнакомого карего цвета прищурились. — Дабы не вводить тебя в заблуждение, должен предупредить сразу: я не он. Действительно. Зачем Сириусу говорить, что он — это не он? — Не нужно на меня так смотреть, — отрезал незнакомец. — Я знаю, что подумала ты о нем. — Тогда кто ты? Бледное лицо с острым подбородком, оттененное высокими скулами и обрамленное аккуратно подстриженными черными волосами. Длинные ресницы, вблизи напоминающие крылья бабочки. Но блеск в глазах помутнен суровой гордостью, а губы не изогнуты в привычной ухмылке, бросая вызов всему миру. На вид ему не было и двадцати. Черты врезались в память, но Лили не помнила. Наверное, виной тому был разум, упорно опровергающий невозможное. Незнакомец галантно подал ей руку. Лили и не подумала бы о том, что он таким образом проявляет благочестие своих манер, не будь это написано на его надменном лице как мантра. — Добро пожаловать, — протянул он многозначительно. — Где я? Почему я здесь? — Воспитанные люди по обыкновению благодарят, — невозмутимо отозвался он. — В любом случае, возможности ответить на твой вопрос не имею. Я в этом месте впервые. Где мы?.. Философский ответ внесет ясность? Мы там, куда тебя в очередной раз занесла судьба. — А точное местоположение? — Мы не найдем себя на географической карте. И для проведения экспедиции ученые в это место не отправятся. Ярко-зеленая трава доходила до пояса — Лили ощущала себя пловцом в зеленом море. Солнце пустыни било жаркими лучами, слепило глаза и золотило песочный океан, простиравшийся за грани возможного. Все казалось чуждым и далеким от Англии. — Хочешь узнать, что происходит? — позволил полюбопытствовать незнакомец. — А ты знаешь? Ты даже не ответил на мой вопрос. Не с философской точки зрения, а как-нибудь понормальнее. — Это два разных вопроса, — заметил он. — На первый я могу лишь солгать. Но ответ на второй мне известен. Когда ты внезапно решила превратить замок в кучу пепла, палочка среагировала против той темной части, что соединяла тебя с Витиумом, и своеобразно попыталась уничтожить ее — заколдовала тебя. Кстати, на заметку: для того, чтобы расправиться с врагом, поджигать целый замок вовсе не обязательно. В голосе засквозили до боли знакомые саркастичные нотки. — Ты знаешь, что с Джеймсом? А с остальными? — спросила она, с лязгом прокручивая в голове последнее воспоминание. Парень вновь надел маску чопорности. — Они в полном порядке. По крайней мере, в сравнении с тобой, уж точно. — А со мной что? — Помнишь заклинание, которым ты так щедро осыпала своих однокурсников? — любезно поинтересовались у нее. — В точно таком же состоянии ты сейчас находишься в поместье Малфоев. Надеюсь, не нужно демонстрировать эффект для наглядности? — Я и сама неплохо помню. Понимание нереальности происходящего не стало чем-то изумительным. Все шло так, как она того ожидала. Разве может ошарашить сон после долгого бодрствования? Долгожданный сон… — Это сон, да? Без философии? — Можно допустить. — Мне кажется, я знаю, кто ты. — Есть предположения? — Регулус Блэк. — Регулус Арктурус Блэк, что немаловажно, — подтвердил он ее робкое предположение. — Я прислан помочь тебе. — С чем помочь? Мне, конечно, безумно приятно познакомиться с одним из немногих адекватных членов семьи Сириуса, — внутри больно сжалось, — но чем можно помочь во сне? Разве это позволит изменить реальность? Регулус покачал головой: — Изменить ничего нельзя. Можно лишь свернуть на другой путь и попытаться исправить настоящее. У тебя есть выбор: оставить все как есть, продолжить жить или умереть. Три дороги — жизнь, смерть или существование. Три портала, — он протянул ей ладонь с несколькими вещицами, — выбрав один из которых, ты или продолжишь путь одержимости, или свернешь на тропинку жизни либо смерти. Лили неверящим взглядом осматривала неприметные вещи: камень, кусок дерева и осколок зеркала. Первый был весь в сколах, выщербленный, с шороховатыми зазубринами. Второй норовил оставить занозу и пах чем-то островато-пряным. Третий купался в лучах солнца и ими же переливался. Ни то, ни другое, ни третье у Лили особенного доверия не вызывало. — И что они из себя представляют? — Совсем никаких мыслей? — вопросом ответил Регулус. — Ну-у… — ей было чрезвычайно не по себе находиться под взглядом его глаз. Брат Сириуса — неужели это возможно? Она не видела его живым. Он умер за тридцать лет до того, как она появилась на свет. — Есть несколько догадок, но они сами себя опровергают. Дерево — скорее, жизнь, но, с точки зрения логики, кусок дерева — мертв, потому что существует от дерева отдельно. Но по той же схеме он может означать существование, если считать, что он ни жив, ни мертв. Камень? С ним то же самое. Он не жив и не мертв, он существует, но это не исключает ни первого, ни второго. С зеркалом мне ничего не понятно. — Оно отражает солнце. Свет. Что для тебя значит солнце? И какую роль оно играет для всего человечества? — Жизнь? — Зеркало обозначает отражение солнца. Его искаженное отражение. Это значит?.. Лили все поняла. — Смерть. Регулус наградил ее одобрительным кивком. — Верно. Дерево — жизнь, а камень — существование. По крайней мере, так думаю я, но мои догадки часто оказываются близки к истине. Ты должна выбрать, ради чего вернешься в сознание. — Какой смысл возвращаться ради смерти? Лучше уж и вовсе остаться здесь. Жить? Ради чего? — горько усмехнулась она. Мелькали перед глазами лица — множество лиц, добрых и злых, надменных и сострадающих, изумленных и недоверчивых. Объединяло их только одно: не так давно она их всей душой ненавидела. Всех — без исключения. Каждое пробуждало злость и омерзение, для каждого она готовилась выкопать могилу. Как можно настолько потерять сознание? — Я однажды тоже задался этим вопросом. Ты забываешь, чем дорожишь, по той лишь причине, что тебе выгодно просто взять и сбежать. Ты спрашиваешь, ради чего тебе жить, а я спрашиваю, ради чего — нет? Она отвела взгляд. Ветер в смерчах и ураганах кружил песок. — Как я буду смотреть всем в глаза после того, что сделала? Теперь почему-то Регулус отвел взгляд. На лицо аккуратной, но не столь безумной, как у его брата, красоты, упала тень мрачности. Нет, не мрачности. Смерти. — Что бы ты ни совершила, — произнес он едва слышно, — нельзя позволять озабоченности мнением других решать за себя. Люди совершают много глупостей, руководствуясь чужим мнением и чужими взглядами, и бывает, роют себе могилу чужими руками, сами того не замечая. — Мне стыдно, — тихо сказала Лили. Сложно было произнести это, но признать — не настолько. — И я боюсь, что из-за этого чувства меня будет легко сломать. Каждый желающий сможет насладиться моим страхом перед воспоминаниями, каждый пожелает напомнить, что после всех моих поступков я хожу по земле только потому, что мне позволяют. Я могу изображать, что мне наплевать, хотя я всю жизнь боролась с зависимостью от других, но рано или поздно я все равно сломаюсь. Да и… кому я теперь нужна? Кроме, разве что, Дика — из-за его странной любви к чудовищам. — Я не собираюсь переубеждать тебя или успокаивать, — жестко отозвался Блэк. — Этой твой самостоятельный выбор. Лгать я не стану: ты сделала достаточно для того, чтобы заслужить осуждение. Ты позволила проклятию поглотить тебя и перестала бороться со своей темной стороной в тот момент, когда это было необходимо больше всего. Но хватит пустых разговоров. Пора пройтись по лабиринтам твоей памяти. Он протянул ей руку, и Лили, едва взявшись за нее, почувствовала головокружение. Мир превратился в водоворот красок — зеленых, голубых и песчано-желтых — и растворился во мраке. Сквозь головокружение она оглянулась. Они находились в ее комнате. Правда, почему-то напоминавшей детскую: маленькая кроватка, кучи ярких магловских плакатов с персонажами разных мультфильмов, кучки маленьких магических книжек со сказками, детские бутылочки… Рядом послышалось шуршание. Лили переглянулась с Регулусом, сохранявшим на лице бесстрастное выражение, и обернулась. Посреди игрушек, цветных карандашей и раскрасок сидела, изучая кубик с волшебными животными, наряженная в голубое платьице, маленькая девочка. Темно-рыжие волосы собраны в два хвостика, маленькие губки сжаты, в круглом личике — ни капли веселья. Лили не верила своим глазам. Девочка же их явно не замечала. — Узнаешь? — поинтересовался Регулус непринужденно. Девочка была не старше трех-четырех лет, но на лице написана такая серьезность и сосредоточенность, которая не всегда свойственна и тем, кто втрое старше. — Это я? — В дедукции тебе не откажешь. Девочка продолжала их не замечать. Ее больше интересовали рисунки на кубике: маленькие фениксы, совята, единороги и пикси. Лили узнала лежащую у ее ног игрушечную черную кошечку — много лет назад она спрятала ее под кроватью, опасаясь, что Джеймс оторвет ей глаз. Целое семейство карликовых пушистиков, шнырявших по ковру вереницей и ищущих что-то съедобное — на самого большого, с сине-белой окраской, Лили как-то натянула отцовские очки (он считался главой семейства). Беловолосая кукла Жизель, подаренная тетей Флер, кажется, на двухлетие, и рядом ее сторож — пес с большими ушами, названный, в честь своей рыжины, именем Хьюго — что последнему, кажется, не очень нравилось. На самом деле, сейчас все это забылось детскими руками и коротало деньки на чердаке. В комнату влетели двое. — Прячь игрушки скорее! — воинственно закричал тот, что был помладше. — Он хочет закинуть их на дерево! — Молчи, тупица! — Сам тупица! Джеймс и Альбус узнавались без труда. Волосы первого были аккуратно подстрижены — в претензии старшему брату, который бедлам на голове унаследовал от отца. Альбус — в белой рубашонке первозданной чистоты, а Джеймс же — всклокоченный, неряшливый, в перепачканной едой футболке. — Это еще кто тупица? — возмутился он. — Я?! Я тебе сейчас дам! Завязалась драка. — Мальчики! — в комнату бросилась Молли Уизли, похожая на квохчащую курочку в фартуке. Лили вдруг потревожилась: вдруг она все-таки заметит незнакомцев и поднимет шум на весь дом? Но нет. — Перестаньте немедленно! Чему вы учите Лили? — Бабуля урезонила борьбу ребят одним угрожающим взглядом, и братья, надувшись, с одинаково упрямым видом отвернулись друг от друга. — Вот ведь напасть! Только и занимаются тем, что бросаются друг на друга! Насмотрится она на вас и будет впредь решать проблемы кулаками — и как ее от этого отучать? Лили, деточка, — уже другим голосом обратилась она к внучке, — давай спустимся на кухню, я накормлю тебя пирожками. Как ты любишь — с тыквой. Девочка послушно взяла ее за руку. — С тыквой? — воскликнул Джеймс сл страшными глазами. — Я тоже хочу с тыквой! Ба, ты же знаешь, как я их люблю! — Вы, молодой человек, лучше бегите, сверкая пятками, пока я не решила, что вас нужно поставить в угол! — строго стрельнула глазами Молли. И произнесла, собственно, ни к кому не обращаясь: — Мерлин, он день ото дня все капризнее… Джинни совсем его избаловала… Комната утонула в сером дыме — Лили даже не успела подумать, как бы предупредить детей. Обстановка сменилась. Теперь они стояли на берегу маленького озера, окруженного зарослями деревьев и кустов. Чуть поодаль расположилась компания рыжеволосых и светловолосых детей. За небольшим скоплением деревьев виднелся уютный домик Рона и Гермионы Уизли. — Во время моей учебы, — негромко произнес Регулус, — Уизли узнавали благодаря цвету волос. — Они маскируются. Здесь Лили повзрослела на несколько лет. Рядом с ней легко узнавались Фред, Доминик, Луис и Роза. Первые двое бурно что-то обсуждали. — Не хочу играть в глупую девчачью игру! — возмущался Фред. — Глупый здесь только ты! — вскричала Доминик. — Просто признай, что для нашей игры у тебя слишком мало интеллекта! — Ой, кто бы говорил! Ты куриное яйцо с василисковым перепутаешь, и на завтрак съешь не омлет, а змеятину! Белые щечки Доминик запунцовели. Вместе с Фредом над сестрой предательски смеялся Луис. Розу происходящее не интересовало абсолютно. Впрочем, это никого не волновало. — А ты вчера съел жука в супе, — сказала маленькая Лили совершенно наивно. — Помнишь? Теперь пришла очередь Доминик смеяться. С ней же смеялся и Луис — которому, кажется, было вовсе не принципиально. Фред побагровел. — Ты дура, — разозлился он. — Зачем сказала?! Вот расскажу Джеймсу — достанется тебе! — Это тебе от Джеймса достанется, если он узнает, что ты ее обозвал! — заявила Доминик. Под ругань этой сладкой парочки Роза Уизли, неловко взявшись за полы юбки, мышкой юркнула на тропинку к дому. Лили побежала за ней. — Что тебе нужно? — кузина свела рыжие брови на переносице, глядя с таким видом, словно не понимала, как Лили угораздило оказаться рядом с ней. — Я гуляю. — Я вижу. Почему возле меня? — Где хочу, там и гуляю. — Хочешь поиздеваться надо мной, да? — воскликнула Роза. На ее бледных щеках проступил румянец. — Фред тебя надоумил? Он постоянно надо мной смеется! В гостях у бабушки Молли он вылил на меня суп, два дня назад закопал мои книжки в ямах с садовыми гномами, а вчера измазал платье клюквенным вареньем! — Он дурак, — сказала Лили более чем проникновенно. — Он вечно ко всем пристает. — Хватит притворяться, что я для тебя не пустое место! — взвизгнула девочка в ответ. — Тебе наплевать на меня, как и всем остальным! — Ничего мне не… — Хватит! Мне надоела твоя глупая ложь! Все вы заодно! Роза отвернулась и пошла прочь. Лили в смятении смотрела ей вслед. Картинка переменилась. Они оказались в широком коридоре Хогвартса, располагающим к башне Гриффиндора. Две студентки заливисто смеялись, и в одной из них — смешной и не очень красивой девочке с длинными волосами — Лили узнала себя. Роза же была теперь уменьшенной копией себя настоящей — высокая, опрятная, с забранными в высокую прическу огненными волосами. — … И, представь себе, Хьюго прямо перед его носом спокойненько достает шпаргалку из ботинка! Весь курс валяется на полу от смеха! — Я их понимаю! Роза расхохоталась. Даже четырнадцатилетняя она немного превзошла ростом взрослую Лили. Мимо них с царственным видом прошел Скорпиус Малфой. Роза чуть вздернула подбородок, делая вид, что его не существовало вовсе. — Считает себя королем, — сказала она с досадой. — Пусть считает, — рассмеялась Лили. — Это же не делает его нашим правителем. Роза нахмурилась. — Я ему не нравлюсь. Он смотрит на меня с таким уничижением, словно я ему не ровня. Возомнил из себя!.. Кем он, по сути, является? Папа всегда мне говорил, что на самом деле из себя представляют Малфои, а гонору — непочатый край! — Какая разница, что он о тебе думает? Он тебе никто. — Ты права, — она тряхнула головой. — Мне, в конце концов, не с ним детей крестить… Вновь дымные облака, и вот они уже стоят поодаль от хижины Хагрида. Великан созывает четвертый курс и добродушно махает опоздавшим тушкой хорька. Рядом — исполинский гиппогриф с хитрыми глазами, время от времени пытающийся стащить лакомство. Три девочки спускаются по склону. — Сходишь из-за своей любви с ума и с каждым днем становишься все менее адекватной! — возмущалась Уитни, сердито поправляя косички и стреляя в подругу глазами. — Мы четвертый раз за неделю опаздываем на урок из-за твоих сборов! Когда это прекратится, Лили? Та причесывала растрепавшиеся волосы пальцами и лишь отмахнулась. С блеском затаенного ожидания в глазах она смотрела на толпу однокурсников. — Поверь мне — никогда, — авторитетно сообщила Дарина. — Уж я в этом разбираюсь, сама знаешь. — Никто не сомневается в твоей правоте, — звонко рассмеялась Лили. Они вместе захихикали. Уитни возвела глаза к небу, моля Мерлина о помощи. — О, спасите меня от этих чокнутых! Откуда в вас эта отвратительная романтика? Ужас! От тебя, Лили, я этого не ожидала! — заявила она таким тоном, словно ее предали. — У тебя же есть мозги! — Так! А у меня, по-твоему, их нет, что ли? — Нет конечно! — ответила Аллендор, словно это было само собой разумеющимся. — Так о чем я? А! Лили, как ты могла повестись на этого невоспитанного позера? — Опять! Что ты к нему привязалась? — Он нахал и грубиян! О существовании правил поведения не знает вовсе! Постоянно лезет в истории и хамит учителям! Лили лениво улыбнулась: — Это мне в нем и нравится. Регулус рядом произнес: — Годы прошли, а вкусы остались прежними. Лили даже не успела оторопеть — по воспоминанию расползлась тьма, а три девчонки превратились в блеклые удаляющиеся тени. Темнота поглотила их. Страшный круговорот. Она видела лица. Их было множество. Она видела улыбки родителей, серьезное лицо Ала, упрямое и прекрасное — тети Флер, слышала хохот Джеймса, хихиканье Дарины и усмешку Уитни, заливистый смех Хьюго… Их было множество — тех, кого она любила. Гораздо больше тех, кого готовилась ненавидеть до конца жизни. В сердце уже не осталось места для злости и ярости. С сердца словно сняли железные тиски, так сильно и рьяно, утверждаясь в жизни, оно забилось. Но круговорот неожиданно стих, и глаза заполонила густая тьма. Полумрак. Язычки пламени на свечах пытаются лизнуть стены. Шепот. — … нет, нет! Это не может быть! НЕТ! Она сидела на коленях в пустом классе и пыталась привести в чувства привалившегося к стене Джорджа. Джорджа, которого несколько минут назад убила Джезабель Лестрейндж… Лили подступила к ним, но Регулус остановил ее. — Это воспоминания, — сказал он. — Ты ничем не поможешь. Картина вновь сменилась. Теперь они стояли посреди живого лабиринта. Рядом хохотала толпа волшебников в черных мантиях. Виднелись сквозь толпу рыжие волосы. А правила этой вакханалией Джезабель Лестрейндж. Лили с дикой гримасой боли стояла перед ней на коленях. Нет — Лестрейндж специально встала перед ней, желая унизить. — Посмотрите, она умирает! — восторженно кричала она. — Она умирает! Какая глупая смерть! Поздравим победительницу Турнира Двенадцати волшебников! Наградим ее кубком посмертно! В умирающую швырнули Кубок победителя. Все померкло… И вот они уже стоят перед тысячной толпой зрителей. Вокруг гомон, трибуны тонут в криках, посреди импровизированной сцены лежит ее тело в крови и грязи. Рядом зовет на помощь Хьюго, расталкивая всех и вся к нему бежит Джинни Поттер, а следом за ней — Гермиона. — Лили! — орал Хьюго, надрываясь. Он тряс ее со всей силы. — Только не умирай! Слышишь? Не умирай! ЛИЛИ! Она все смотрела, как бежит к ее телу толпа целителей в желтых халатах, как заливаются слезами на первом ряду, сами того, кажется, не осознавая, Дарина и Уитни… А ведь единственное, о чем думала тогда Лили: попала ли она в ад, или еще жива? Почему она так уверовала в то, что попадет именно туда? Лили стерла слезы с лица и пошла прочь от трибун. Регулус нагнал ее. — О чем ты думаешь? — он старательно делал вид, что ничего не замечает, и она едва не поблагодарила его за это. — Не знаю, — ответила она. — О многом. Ничего удивительного, правда? После всего, что мы видели, голова всмятку. — Это случается, когда переосмысливаешь свою жизнь. Кажется, что каждый шаг в корне неверен, а каждый поворот — жестокая ошибка, за которую есть нужда платить. Но, знаешь, если все время задумываться об этом, рано или поздно придешь к выводу, что и наша жизнь — ошибка, за которую судьба заставляет расплачиваться. Я хочу сказать, что мы имеем право решать, как вершить свою жизнь, а не опрокидывать все на судьбу, дабы затем с упоением ее обвинять. Пусть рожденный ползать учится летать, если ему так угодно — и наоборот. — Можно вопрос? Давно к тебе пришла эта мысль? Регулус нахмурился. Кажется, он уловил укромно спряанную в этих невинных словах мысль: ты понял это до того, как стать Пожирателем смерти и последователем Волдеморта, или нет? И все же ответил: — Мудрые мысли приходят в голову слишком поздно. Сириус заслужил полное право называть меня безмозглым все девятнадцать лет моей жизни. — Вы много ссорились? — Мы презирали друг друга. — Он протянул ей ладонь. — Возьми это. Она взяла камень. — Зачем? — Увидишь. Она попробовала поверить на слово и даже не успела понять, что происходит. Снова ее окутал темный дым, застилая глаза, и земля на кратчайший миг ушла из-под ног. Лили прищурилась от яркого света, оглянулась и едва не задохнулась от изумления. Это было огромное подземелье со стенами из темного камня, освещенное факелами. По три стороны находились скамьи, забитые до отвала, как на Чемпионате мира по квиддичу, и зрителями столь же разнообразными. Впереди — работники в министерской форме, черной, синей и сливовой, во главе них восседали трое. Слева и справа — разномастные компании в повседневной магловской одежде и ярких мантиях, мужчины и женщины, молодые и старые. Кто-то беспрестанно плакал, кто-то — хлюпал носом. Что делали все они в зале суда Министерства магии? И что здесь делала она? Лили перевела взгляд на стоящее посреди зала кресло с цепями на подлокотниках. Огромные двустворчатые двери тяжело разошлись, пропуская вереницу мракоборцев. Тишина повисла так внезапно, что, казалось, все сразу проглотили языки. Обвиняемого, окутанного с ног до головы в непроницаемый плащ (мракоборцы надевали их на сверхопасные задания), грубо пихнули на кресло. По рычанию Лили поняла, что это женщина. Она попыталась вырваться, но цепи угрожающе загремели и змеями обвили ее запястья. Один из мракоборцев стащил с нее капюшон, и Лили отшатнулась. — Слушание от тридцать первого марта две тысячи двадцать шестого года объявляю открытым, — звучно провозгласил судья. Зрители зароптали. — Обвиняемая — Лили Луна Поттер, проживающая ранее по адресу: город Лондон, улица Грингарден, дом номер восемь. Вас доставили в Совет по магическому законодательству, чтобы вынести приговор. Вы обвиняетесь в преступлениях, отвратительнее которых лишь деяния Джезабель Лестрейндж и ее сообщников. Накануне были выслушаны свидетельства, доказывающие вашу несомненную вину, и я прошу присяжных… Обвиняемая расхохоталась, и Лили пробрало до мурашек. Это была она — это действительно была она. Безумная, длинноволосая, постаревшая на десять лет, похожая на злую торговку с Лютного переулка, продающую человеческие ногти. — И это вы твердите о равенстве волшебников и маглов? — она исподлобья глядела на судью. По красивому и ужасному лицу ползала дрожь. — А маглы среди присяжных есть? Нет? Вы, видимо, сочли их недостойными вашего общества? — Вам не давали разрешения говорить. Мракоборцы на достаточном расстоянии от нее играли мускулами. — К чертям собачьим разрешение. От вашей задницы, господин министр, стул скоро сломается. — Чудовище! — завизжали из толпы. — Чудовище! — Тишина в зале! Она обнажила зубы в улыбке. Присяжные возмущенно зароптали. Одно ее присутствие пробуждало дикий воодушевленный страх целой толпы. И саму Лили пронизывала неуправляемая животная боязнь: та, другая Лили Поттер, одним своим видом обращала разум в руины, протыкала острыми иглами оболочку спокойствия и втискивалась в голову, словно ужасный полтергейст. — Продолжим. Вы признаны виновной в убийстве семидесяти семи маглов и двадцати пяти волшебников. Так же в вину вам ставится следующее: разрушение торгового центра, поджог магазина, три попытки бегства и сопротивление при аресте. — Вообще-то, магазин я тоже взорвала, — уточнила она, сидя на кресле, как на королевском троне. — Но вам же плевать, как убивают маглов. Они для вас пыль — точно так же, как и для меня. — Сумасшедшая! Посмотрим, как скоро тебя убьет Азкабан! Ее снова взял приступ гомерического хохота. — Бросьте меня в Азкабан! Давайте, попробуйте! — она тряхнула гривой темных волос. — Я и его разнесу на щепки! А затем отправлюсь к вам… — Для всех присутствующих в этом зале маги и маглы одинаково достойны жизни, — холодно остановил ее судья. — Каждая жизнь бесценна, но вы настолько гнусны, что позволили себе забыть об этом. Ваши родители… Она закричала: — Моих родителей убили из-за треклятых маглов! Их и всю мою семью! ВСЮ! — Глаза безумно выпучились. — Они встали на их защиту, и чем с ними расплатилась жизнь за их благородство? ИХ УБИЛИ! УНИЧТОЖИЛИ! Мой отец стоил тысяч этих поганых маглов, и представьте, с каким наслаждением я убивала каждого из них! Азкабан! — она зло расхохоталась. — Что мне с него будет? Я и так в аду! — Ведьма! Ведьма! — Ты убила моих сыновей! — Будь ты проклята! Она хохотала над их злостью, хохотала в лицо их горю и их проклятиям. Лили не успела опомниться, как ее схватил за шиворот невидимый крюк и потащил вверх. Обвиняемая, присяжные, судьи — все пропадало из виду, и лишь вопли и проклятия доносились вслед… Та Лили выбрала камень, а, выбрав камень, выбрала и проклятие. Ее семью убили, и она, кипя от злобы, съедающей ее изнутри трупными червяками, решила отомстить. Неудивительно, что ее глубоко ненавидели и презирали. Неудивительно, что сравнили с Лестрейндж и наградили вторым местом за склонность к садизму. Неужели чем-то подобным она выглядела со стороны последние две недели своей жизни? Мерлин, и как же ее не арестовали? Хотя бы за то, что он сотворила с Ланой? Она не успела опомниться, как оказалась в залитой светом просторной комнате. Влажными от слез глазами она разглядела знакомую кровать, наполовину скрытую фиолетовым балдахином — ту самую, на которой спала во время каникул в поместье Малфоев — и оглянулась. С ее отъезда все осталось нетронутым. Несмотря на обилие роскошных вещей, помещение казалось до жути одиноким и пахло пустотой. На прикроватной тумбочке — букет цветов, упаковки с лакричными палочками, пакетики с пищащими конфетами, драже «Берти Боттс». Кто-то не оставлял надежду, что она проснется. «Я не заслужила этого». Земля за окном укрылась снегом, как торт — сливочным кремом. Роскошная веранда походила на пряничный домик из сказки, а цветочное царство, словно сахарной пудрой, припорошено снегом. По календарю, на котором кто-то изо дня в день старательно вычеркивал последние две недели, последней отмеченной датой значилось тридцатое декабря. Сил отодвинуть балдахин не было. Но их не потребовалось. В комнату вошел, стряхивая снег с волос, Сириус. Живой и невредимый. Она стерла последние слезы со щек. Бледный, небритый. Под глазами синели круги, потускнели, словно выпитые, глаза. Так же болезненно он выглядел после ранения на балу, но что-то подсказывало, что сейчас дело в другом. Даже будучи одержимой, Лили никогда не чувствовала столь острого желания привлечь его внимание. Он отодвинул балдахин и раскрыл то, чего она так боялась увидеть. К горлу подступил ком. — Давно не виделись, Солнышко. Как ты? Знаю… паршиво. Вся эта жизнь тебе и за кнат не сдалась. И лучше, кажется, смерть, чем одна-единственная мысль о возвращении. Знаешь, что я тебе скажу? Когда я бы с радостью променял жизнь на последний глоток свежего воздуха, чтобы затем с легким сердцем умереть. Кто-то назовет это слабостью, я же скажу — истощение. И кажется, что уже ничто не может переубедить тебя, заставить стереть из памяти эту мысль, потому что инстинкт самосохранения ничтожен в сравнении с чувством, что впереди лишь путь в черную дыру. Пару месяцев назад я встретил женщину. Сначала казалось, что под попугайскими платками, которые так любит Фред, скрывается смирительная рубашка, но потом я вынудил себя признать, что здорово ошибался. Я никогда не верил в сказки и небылицы о разных богах, что наблюдают за нами и карают за грехопадение, и боялся только того, чего, будучи глупцом, желал сильнее всего остального — смерти. Не сумасшедшая пряталась под платками. Вскоре я это понял. Она предупреждала, что тебе грозит опасность. Говорила, я должен спасти… Она не произносила имени, но как я догадался, что в предсказании говорилось о тебе? Наверное, дело лишь в том, что ты единственная девушка, которую я полюбил больше своей свободы. Ты бы пришла в ужас, услышав это? Гарри, думаю, тоже. Это ужасно? Неправильно? Противоестественно? Знаешь, мне плевать. Я никогда так сильно не желал жить, как рядом с тобой. Это не отнимет ни одно дурацкое проклятие. Я должен был заметить, что с тобой происходит. Но… я слишком эгоистичен для этого. Слишком самонадеян. Слишком идиот. Назад не вернуться и ничего не исправить. Ты по сто раз на дню грозилась убить меня, и, знаешь, что за черт дергал меня смеяться? Будь ты хоть сотни раз проклята, мне не погибнуть от твоих рук. Это было видно по глазам. Я не прошу тебя забыть обо всем — это невозможно, я знаю. Я прошу тебя вернуться. Не ради меня. Ради себя и ради своей семьи. Они с ума сходят. Зелье растопило лед, но не вернуло тебя к жизни. Слишком ты избалованная, Лили. Никогда не делаешь того, чего не хочешь. Но, знаешь, это в тебе и прекрасно. Я вернусь не скоро. Со смертью Лестрейндж проклятье будет снято — я найду ее, можешь не сомневаться, и жить ей останется с один взмах волшебной палочки. А там уже тебе решать… Он склонился над ней, провел ладонью по длинным волосам и коснулся губами белого лба. — Вернись ко мне, — прошептал он, сжав безжизненную руку. Лили со светлой тяжестью в животе смотрела, как он уходит. И вновь плакала. — Я вернусь, — сказала она вслух. Но он уже ушел. Следующее перемещение не казалось таким пугающим, как предыдущие. Регулус ждал ее на том же травянистом оазисе среди пустыни. — Ты приняла решение? — с приличествующей серьезностью спросил он. Лили только сейчас заметила, как непохож он с братом внешне. Но характером они походили друг на друга больше, чем надеялись. — Я вернусь. — Вернешься — но для чего? Ты решила? — Хотя бы ради того, чтобы рассказать ему, что видела тебя. Регулус спокойно кивнул: — Главное, ты нашла ответ. Говорить его мне необязательно. Что-то заставляет меня верить, что ты сделаешь все правильно. Желаю тебе удачи, Лили Поттер. И прощай. Регулус отвернулся и зашагал прочь к пустыне, играющей ураганами песка. — Подожди! — вскричала она. — Почему ты уходишь? — У тебя есть выбор. У меня — нет. У меня никогда его не было. — Выбор есть у каждого! Регулус Блэк обернулся в последний раз. По губам его скользнула печальная улыбка, и он покачал головой. Пустыня поглотила его. Осколок зеркала полетел в траву, а следом за ним — камень. Лили сжала в ладони кусок дерева и закрыла глаза. … Руки и ноги не слушались ее, пальцы скрипели при всякой попытке пошевелиться. Ощущение дикого внутреннего холода отзывалось мурашками и дрожью, но Лили все равно избавилась от одеяла и поднялась с постели. Напротив окна висело зеркало в серебряной раме. Она встала к нему спиной и с ледяным хрустом в шее повернула голову. Метка исчезла. Проклятие спало.