We will find a way to life

— Танджиро, отдохни, ты и так уже много сделал. — Мама нежно мне улыбалась, как бы говоря, что этого достаточно, но: — Тут осталось совсем чуть-чуть, я быстро закончу. — Хоть я и очень устал, сил закончить с этими поленьями хватит. — Танджиро, — обреченно сказала женщина. — Пожалей хотя бы Незуко, ей же еще все это в сарай относить. — Я сначала закончу здесь, а потом помогу сестре. — Ответил я, готовясь продолжить работу. — Эх, ты неисправим. Мама всегда чересчур сильно о нас заботится. Она в ущерб себе помогает нам, занимаясь всеми делами по дому, хоть я и Незуко, как старшие дети, пытаемся огородить ее от работы, стараясь дать как можно больше времени на отдых. Мама хоть и добрая женщина, но очень правильная. Из-за смерти отца она старалась быть сильной, чтобы защитить нас. Если с ней что-то случится, то нам самим придется выживать в этом жестоком мире, но я даже мысли не допускаю об этом. Эта женщина учила нас жизни, простым бытовым вещам. Учила морали: не воровать, вежливо общаться, соблюдать этикет, нормы приличия. Хорошо, что в деревню, по соседству с нашим домиком в лесу, она ходит редко, а новости приношу только я. Она бы была очень разочарована во мне, узнав, чем я занимаюсь. Все в семье думают, что я продаю уголь и тем самым обеспечиваю нас. Деньги уходят на продукты и бытовые вещи, но на продаже столь распространенной вещи много не заработаешь. *** — Танджиро, будь осторожен. — Лучезарная улыбка Незуко способна осветить любую, даже самую черную ночь. — Да, братишка! И не забудь о вкусностях! Ты обещал! — младшие брат с сестрой крутились рядом. Они нехотя, но все же согласились остаться дома, а не идти со мной. — Танджиро, если начнется метель, то переночуй у кого-нибудь, добрых людей много. — Мама поправляет мой бледно-синий шарф. Знала бы она, что добрых людей, по крайней мере в деревне, куда я иду, нет. Может я не прав, а может и прав. Я встречал там только жадных, лицемерных, эгоистичных и лживых людей, но среди них были и те, что проходили мимо или смотрели с сочувствием в глазах. Может они не плохие, а просто не в силах были помочь? Но если им было не безразлично, то они могли хотя бы попытаться. — Хорошо, я постараюсь вернуться до заката! — Крикнул я, маша рукой на прощание, уже заходя в лес. Чувствую себя отвратительно, это так мерзко — врать родным, дорогим тебе людям. Но узнай они, чем я занимаюсь, то непременно бы отвернулись от меня. Все. Я бы остался один. Они смысл моей жизни. Я просто не смогу жить дальше без маминой заботы, теплых улыбок красавицы Незуко, звонкого смеха младшей сестры и брата, ворчания среднего и радости самого младшего из братьев. Что я буду делать, если они решат вычеркнуть меня из жизни? Все тайное становится явным. Так говорила мама. Даже ложь во благо может быть ужасной. Обманутый просто не поймет ваших хороших намерений и посчитает вас предателем, а может и возненавидит. Но что делать, если уже по горло увяз в этом болоте? *** — Ха~а, это было неплохо. — Заткнись. Заткнись. Заткнись. Не открывай рот, просто отдай деньги. — Но не так хорошо, как в прошлый раз, но сойдет. Потрепанный мешок со звоном падает у моих ног. Мешок? Мешочек. Внутри было гораздо меньше, чем обычно. Этого бы не хватило на нормальную еду к праздникам. Может с деньгами за проданный уголь этого хватит? Хлопок двери ознаменовал то, что я остался один. У меня не так много времени, а мне еще нужно здесь все убрать, переодеться и если будет возможность, помыться. Расплетенные волосы неприятно липли к лицу, лезли в глаза. Худое тело, узкие плечи, длинные волосы, я был похож на девочку. — Танджиро. — А, это девочка, которая помогает мне по возможности. Никогда не спрашивал кто она или ее имя. Я просто не хотел знать, что она здесь делает. — Я принесла воду. — Старый железный тазик был наполнен водой. Ей не тяжело? Дети такие искренние, добрые, сочувствующие. Для них все проще чем для взрослых. Это с возрастом начинаются всякие заморочки, быть честным и искренним становится все сложнее, а мир перестает быть интересной сказкой. Я встаю на негнущихся ногах и забираю у девочки тряпку. Незачем ей этим заниматься. Мне стыдно перед ней, она не должна знать о таком, ей не нужно мне помогать. Вода чистая, не особо теплая, но не на что жаловаться. Сначала умою лицо, закатываю рукава кимоно и опускаю руки в воду. Прохладная вода приводит в чувство, смывая грязь. — Почему ты это делаешь? Тебе же плохо. — Что еще может спросить ребенок? Для нее все это кажется глупостью. Ей не понятно, почему я заставляю себя через силу приходить сюда, хотя могу этого не делать. — Мне нужны деньги, что бы я мог прокормить семью. Все же я старший сын. — На мне лежит большая ответственность. Плевать, что я зарабатываю таким мерзким способом, я должен обеспечивать родных мне людей. — Почему твой отец не работает, чтобы вы могли нормально жить? Или ему очень мало платят? — Дети такие бестактные. Нет, меня не расстраивают ее слова, но просто, хотя бы иногда, не стоит лезть не в свое дело. — Он давно умер от болезни. — Это точка в нашем разговоре. В воздухе повисла неловкость, но мне не было до этого дела. Хочу поскорее уйти отсюда. Опускаю тряпку в воду и ухожу. Я прибрался, на этом все. Тазик и тряпку не я принес и не мне их заносить. Девочка было хотела еще что-то сказать, но я уже вышел из комнаты, оставив ее одну. Маленькими шажками иду по узкому коридору. В кимоно только так и ходить. Вторая дверь, а за ней общественный душ. Нет, назвать это душем нельзя. Тут, как до Реставрации Мэйдзи, были те же тазы с водой и ковшик, чтобы зачерпывать воду. О нормальном душе можно было услышать только из рассказов. Вроде они были в городах, но до таких маленьких деревушек не дошли. Скидываю одежду и складываю ее в углу, на скамейке. Ковшиком зачерпываю горячую воду, близкую к состоянию кипятка. Не собираясь разбавлять ее холодной, выливаю на себя. Тут где-то должно было быть мыло… *** — Мам, я принес дрова! — Меня не было весь день дома, но я много чего сделал. — Сейчас затоплю печь и помогу тебе! Ответа не последовало. Дети не выбежали меня встречать. Гуляют в лесу? А мама? Она же в это время обычно готовит. Я поставил корзину и уже собирался начать топить, как за спиной раздались шаги. Мама пришла из другой комнаты и сейчас стояла около дверного проема. На ее лице не было радости, наоборот на глазах застыли слезы, а в ее мимике читалась смесь злости, разочарования и даже презрения. — Как ты мог до такого опуститься? — Хриплым, готовым сорваться в любой момент голосом спросила женщина. Всего один вопрос и мой мир рухнул. Откуда она узнала? Земля словно уходит из-под ног, а колени подгибаются. Стоять становится невозможно трудно. Весь воздух из легких словно выбили ударом под дых. Все плывет перед широко распахнутыми глазами, все краски словно смазались, а еще появились яркие пятна, мешающие смотреть. Взгляд не может сфокусироваться, брошенная тряпка попадает в плечо. Я даже не заметил как ее кинули, обычно мама протирала ей пыль. Комадо старшая что-то кричит, то проклятия, то обвинения, смешивает все в одну кашу, но я слышу ее слова как через толщу воды. До меня доходит все урывками и запоздало. Она что-то спрашивает, злится, что я не отвечаю. Щеку словно обожгло, она неприятно покалывала. Мама никогда меня не била. Неужели можно так просто возненавидеть? Я же не сделал ничего плохого. Это было аморально, но делалось во благо. Почему она на меня так смотрит? Почему ее тонкие пальцы сжимают мой клетчатый хаори? Почему в следующий миг она срывает мои серьги, со словами, что я их недостоин? Она все кричит, ни на миг не замолкая. С уха на шею стекает теплая кровь, слишком резко была сорвана серьга. — Ты не достоин носить фамилию Комадо! — Женщина толкает меня в сторону выхода. Она не сильная, я мог бы даже не пошатнуться от такого, но дрожь во всем теле, подгибающиеся ноги и головокружение сделали свое дело. — Убирайся отсюда! Больше ты ничего общего не имеешь с моей семьей! Вот так просто меня вычеркнули из жизни. Теперь я безродный сын. Как же больно. Я бежал не разбирая дороги, внутри все горело пламенем обиды, а сердце грозилось разорваться в клочья. Как же больно слышать такое от самого близкого мне человека. Это как удар в спину, и он удался. Задето все, что только можно. Хочу провалиться сквозь землю, хочу потерять память, забыть об случившемся. Больше никогда не вспоминать некогда такие теплые, наполненные любовью глаза, что сегодня смотрели на меня с неподдельным отвращением. Для нее я был хуже грязи. Как же хорошо, что братья и сестры ушли. Я бы не пережил и их осуждающих взоров. Они бы, может, и простили со временем, но мои кровавые раны это бы не заштопало. Расскажет ли им о случившемся мама? Или она утаит от них мерзкую правду, соврет во благо, чтобы их жизнь ничто не очерняло? Сухие ветки хрустят под ногами, бежать больше нет сил. Из-за неправильного дыхания жгло горло. На морозе не стоило дышать ртом, но в тот момент я об этом не думал, убегая от бывшего дома без оглядки. Куда мне податься? Кому нужен нахлебник? Что я могу предложить за кров и еду? На ум приходило только одно место. Да какая уже разница, кем быть? Моя жизнь уже сломана. Так почему бы не упасть еще ниже? *** Мой нос забит, а горло пронзает режущая боль каждый раз, когда я сглатываю слюну. Руки, наверняка и ноги, покрылись красными пятнами. Я уже не чувствовал пальцев, они не сгибались. Мокрые волосы высохли и покрылись ледяной корочкой. Теперь они были как солома, даже по цвету походят на нее. Идти было трудно. Каждый шаг заставлял превозмогать неимоверную боль. Я еще не упал только за счет упорства и желания жить. Если упаду, то могу больше не встать и умереть от обморожения. Сколько мне еще нужно пройти? Глаза слипались от усталости. На задворках сознания мелькала мысль немного передохнуть, но я раз за разом ее отбрасывал. Остановлюсь и уже не смогу продолжить путь. Никогда. Чтобы сэкономить тепло, мне пришлось оторвать часть рукава и замотать им нижнюю часть лица. Как известно, все тепло выходит с каждым выдохом, а на его место со вдохом входит холодный воздух. Теперь рука мерзла сильнее, но так было все же лучше. Когда мои потуги будут вознаграждены? Да, я понимаю, что не заслуживаю ничего, понимаю, что мне и так дали слишком многое, но раз Ками дает, то почему я должен отказывать? Я не гордец и не собираюсь отклонять подачки свыше из-за гордыни. Мне не присуще такое качество. Я Зеницу, простой деревенский паренек, который за всю жизнь не добился ничего путного. — Йай! — От неожиданности я вскрикнул, падая наземь. Моментально сжимаю руками горло, пытаясь таким способом унять резкую боль. Встав на ноги, я огляделся, пытаясь найти причину своего падения. Сначала я думал, что, не смотря под ноги, зацепился за корень, но я никак не мог ожидать такого. У моих ног лежал человек. Я перевернул на спину тушку в тонком кимоно не по погоде. Это была девушка моего возраста, может младше. Ее кожа посинела от холода, можно было бы за труп принять, но тихое прерывистое дыхание выдавало жизнь. При ней ничего не было, кроме проржавевшего гребня с двумя-тремя бусинами с каждой стороны. Если оставить ее здесь, то до утра она не доживет. Я разрывался между желанием помочь и собственным эгоизмом. Для меня она будет только обузой, но из-за меня и так погибло много людей. Если пройду мимо, то тоже буду причастен к ее смерти. Я могу помочь, но соблазн пройти мимо очень велик. И все же, теперь совесть не имеет права меня мучить. Нести на себе еще сорок-пятьдесят килограмм я бы не смог, поэтому приходится тянуть девушку по земле. Наверняка после этого у нее будут синяки и ссадины, но это не мои проблемы, у меня самого ситуация не лучше. Надеюсь, что мне хватит сил не умереть и дотащить нас до хоть какой-нибудь деревеньки. Не хочу думать о смерти, но если я откинусь по пути, то умру героем, с кучей грехов за спиной, пытавшимся спасти человека. Может за спасение девушки, а может просто повезло, но в далеке виднелись огни, а это значило, что там есть люди и нам помогут. Если откажут в бескорыстной помощи, то у меня есть сокровища Асуки-сан, их должно хватить с лихвой.