Падающее Солнце

      Темно и душно. Рука прикована к какой-то трубе. Последнее, что помнит – как грубо волочат по земле. Перед взором лишь свои отнявшиеся босые ноги, сбитые в кровь, да сухая старая земля. Был ещё железный треск... и мысли о смерти.       Картина медленно восстановилась, наполняя сознание ужасными обрывками пережитого: нестерпимая боль и отчаянное, почти первобытное желание жить и быть свободной. Много шеков, почти всё, что вспомнила – как постоянно мельтешили рога, только парочка лысых голов промелькнула где-то в тенях.       Вспомнила замах конерубом, который должен был прикончить её, а затем тело прошибло крупной дрожью. Резко выброшенная в настоящее ощутила, как адски саднит обрубок руки. Она попыталась пошевелить отсутствующей конечностью, но, не ощутив ничего, кроме всепожирающей боли, начала паниковать.       Но ей не дали сполна прочувствовать этот шок – сверху по глазам болезненно ударил яркий дневной свет, сочащийся из приоткрытого люка. В проёме показалась чья-то голова. — Очнулась.       Крышка люка ударила по полу, впуская в крохотный подвал ещё больше света, и по лестнице, громыхая латами, спустился некто. Он подошёл к заключённой и снял с уцелевшей руки кандалы, резко поставив девушку на ноги. Та скривилась от боли – ступни снова закровоточили, а в глазах тут же потемнело. — Твоя плоть ужасна. Изуродована, — тихо произнёс он, неприязненно оглядывая её увечья.       Но она не слушала. Или просто не слышала из-за звона в ушах. — Мы можем исправить тебя. Не сопротивляйся. Плоть слаба.       Пленница взглянула на странного незнакомца и не сразу смогла понять, что лицо его скрывается за жуткой металлической маской. Из отверстий для глаз сочилась непроглядная тьма, хотя, скорее всего, ей так казалось из-за освещения. На раздумья времени не было – её грубо взвалили на плечо головой вниз. Перед наступившей густой темнотой была лишь внезапная тошнота и пульсирующая боль в налившейся кровью побитой голове.

***

      Из горячей пустоты прорезались звуки: чьи-то отдалённые голоса, бряцание стекла, шелест бумаги. В ушах шумело, как в литейной перед битвой, но всё же слышать она могла. Как могла и ощущать: всё тело болело так, словно её волочили по земле несколько километров; голая спина касалась какой-то жёсткой решётчатой поверхности; ноги холодила стальная бляшка от туго затянутого на них ремня. Она открыла глаза и тут же зажмурилась от белого потолочного света – захотела прикрыться оставшейся рукой, но быстро обнаружила, что та прикована. В воздухе застыл тяжёлый запах медикаментов, а ещё пахло чем-то отдалённо знакомым и ужасно неприятным, словно кто-то вылил на гнилую тушу ведро спирта. В этом хаосе из ощущений медленно и неуверенно начала копошиться мысль:

«Кто я?»

      И правда, кто она? Почему всё болит? Почему она здесь и ничего, кроме обрывков нападения, не помнит?       Мозг постепенно набирал мыслительные обороты, и ответы на задаваемые им вопросы вселяли неподдельный страх в измученное тело, одиноко ждущее... Ждущее чего? Помощи? Расправы? — Она в сознании.       Тело вздрогнуло. Голос прозвучал прямо над ней, заставив открыть глаза и взглянуть на говорившего сквозь светочувствительную боль. — Запускай. — Но сперва нужно... — Запускай, — не терпящим возражений тоном отчеканил стоящий над ней... Кто? Невозможно толком сфокусировать взгляд. Но, судя по глубокому выразительному голосу, это был мужчина.       В следующую секунду комнату заполнило гудение аппарата, на котором безвольно распласталось тёмно-серое обнажённое тельце, покрытое страшными гематомами и уже зашитыми ранами. Аппарат начал слегка дрожать, отводя в сторону гидравлическую клешню и раскрывая её.       Пленница, уже не настолько контуженная, испуганно следила за происходящим, лишь сейчас полностью осознав, что лежит совершенно голая. Вспышка горячего стыда отозвалась где-то в груди и зажгла лицо, заставив девушку сильнее стиснуть ноги и едва ли не затаить дыхание.       К счастью, никто из присутствующих, похоже, совсем не был заинтересован в ней: две пары глаз были устремлены на загадочное устройство, которое уже подтаскивало к обрубку руки своей пациентки что-то тёмное и округлое. — Нужно повторно прижечь, — стоящий над ней человек чуть склонился и что-то нажал, остановив движение клешни. Он обхватил пальцами повреждённую кожу вокруг открытого, слегка потемневшего мяса, и выдавил гной, вызвав этим реакцию пленницы: та сильно зажмурилась и выгнулась в спине, всеми силами стараясь не вскрикнуть. На её лбу выступила испарина, кожа заблестела в свете лампы. — Но... Доктор, это может вызвать сильное повреждение нервных окончаний, механизм будет работать некорректно, если... — Выполняй. Я разберусь с остальным.       Послышались шаги, стремительно удаляющиеся куда-то вглубь неизвестности. Девушка, не до конца понимая сути их разговора и всё ещё чувствуя боль, затравленно осмотрелась, насколько ей позволяло её положение: помещение было небольшим, освещаемым лишь в центре, где находилась она. В тени ей удалось рассмотреть столы, заставленные какими-то сосудами, подносами и заваленные бумагами. В углах стояли ящики, какие-то были запечатаны, из каких-то торчали бутылки и порванная ткань. Взгляд метнулся в сторону закрытой двери, в которую ушел ассистент. Доктор заметил, чем занимается его пациентка (или всё же пленница?) и склонился над ней, загораживая собой свет. Недолго помолчав, он спросил: — Ты помнишь своё имя?       Она нахмурилась. Затем открыла рот, чтобы ответить ему, но тут же захлопнула его, лязгнув зубами. Подняла глаза на доктора и нахмурилась ещё сильнее. — Где я? — задала она встречный вопрос, не меняясь в лице. — По крайней мере, не в рабстве, — мужчина почтенных лет, как успела рассмотреть жженоземка, выпрямился. Свет снова резанул по глазам, заставив отвернуться от его источника. — Не в... в рабстве? Я была в рабстве? — Твоя очередь отвечать на вопросы. Ты помнишь своё имя? — ровно переспросил доктор. — Нет, — честно призналась девушка, впрочем, ничуть не удручённая этим фактом. Намного больше её волновало то, что она не помнит всего остального. Забытое имя на фоне того, что происходит, казалось самой незначительной из проблем. — Хорошо. Можешь не вспоминать. Здесь оно тебе не понадобится.       Заключённая хотела спросить, почему, но в комнату вернулся ассистент. Он держал какую-то небольшую склянку и что-то ещё, что жженоземке совсем не понравилось, хоть она и не поняла, что это такое. — Вы уверены, что это разумно? Она может не пережить болевой шок, а если и переживёт, тело может отторгнуть протез в процессе регенерации ткан... — А что ты предлагаешь? — мужчина снова бесцеремонно перебил своего помощника, разведя руками. — Ждать, пока всё само заживёт? Предлагаю тогда построить ей домик и носить туда еду и книжки каждые 5 часов, как думаешь? — доктор говорил довольно спокойно, но всё же в его интонациях явно читалось раздражение. — Ты слышал приказ. И я что-то не помню, чтобы тебя повышали.       Девушка ошарашенно покосилась в сторону ассистента, которым оказался совсем молодой парень той же национальности, что и она: — Протез? Какой ещё протез? — тихо выдавила пленная пациентка, не веря услышанному.       Помощник неопределённо мялся, глядя на старшего по профессии и не зная, что ответить. Было ясно, что не стоит ожидать никакого чуда: никто никуда её не отпустит, а операцию проведут на живую прямо сейчас.       В мозгу что-то щёлкнуло, и девушка очень запоздало поняла, что может умереть. Прямо здесь, под этой ледяной лампой, в этой неизвестной комнате, может погибнуть человек, который даже не знает, кто он такой. — Стойте! — взмолилась жженоземка, но её уже никто не слушал. Ассистент крепко зафиксировал плечо на одном месте своими цепкими пальцами, а доктор вновь склонился над начавшей брыкаться пациенткой, включив горелку.       В пылу невыносимой боли она вдруг совершенно неуместно вспомнила своё имя. Но отнести его к старой, напрочь забытой жизни не получилось, и это имя осталось на языке привкусом крови и желчи, криками было высечено в воздухе, которого так отчаянно сейчас не хватало. Оно вбилось в новую, искалеченную суть, знаменуя жестокое и тяжёлое перерождение.