Падающее Солнце

      Боль держала у обочин реальности, не позволяла забыться и спрятаться от событий, произошедших за эту неделю. Словно кто-то издевательски щёлкал тумблер всякий раз, когда сознание проваливалось в беспамятство. Это истощало. Опустошало.       В волосах назойливо копошились вши.       Он приподнял глаза, по обыкновению запнувшись взглядом о ржавые прутья тесной клетки. Пару раз он пытался как-нибудь разогнуть или сломать их, но с досадой осознавал, что силы стремительно покидают его, а избитое тело отказывается слушаться должным образом. Кажется, правое плечо вылетело из сустава, а рёбра с левой стороны треснуты. Голую спину усеяло полотно рассечений от хлыста. Некоторые из ран были особенно глубокими, и никто не торопился обрабатывать их или вправлять кости. С парочкой вывихов он справился сам, сломанные пальцы тоже удалось вернуть на место. А ещё саднило там, где при нормальных условиях вообще не должно было никогда и ни за что. Но и это было более-менее терпимо.       Проблемой оставались только рассечённая спина и его совершенно подорванное, уничтоженное и убитое моральное состояние. Он вновь глянул перед собой, безрадостно отмечая, что стал намного хуже видеть в потёмках. Наверное, сказывались удары в голову.       Он совсем не хотел вспоминать об остальном, но в таком подвешенном состоянии мысли струились беспрепятственно, ничем не перебиваемые, подгоняемые постоянной болью. Перед глазами тут же замелькали непрошеные образы, слова и ощущения. И он был почти благодарен вошедшему в помещение человеку, который впустил внутрь немного света и свежего воздуха, потому что поток мгновенно прервался. — Блять, ну и вонь, — вошедший сморщился, прикрыв нос предплечьем, и нашарил что-то на столе, стоящем у противоположной стены. — Мамочка с папочкой не учили тебя не ходить под себя, а, раболюб? — в его руке что-то блеснуло, когда он обернулся к заключённому. — С радостью переучусь срать тебе на лицо, — пленник говорил хрипло, едва шевеля распухшими и сухими губами, но вошедший отчётливо услышал ответ. Который ему очень не понравился.       Он одним шагом преодолел расстояние от стола до клетки и, невзирая на ужасный запах, приблизился к пленнику. Его лицо скривилось от злости, и он зашипел, брызжа слюной: — Я смотрю, тебе, уёбок, нравится, когда пожёстче, а? Может мне занять твой рот чем-то поинтереснее, чем плоскогубцы? Или лучше сначала всё-таки плоскогубцы, чтобы потом удобнее было?       Заключённый машинально провёл языком по пустым, воспалённым дёснам, в который раз осознавая, как это непривычно. Не хватало двух зубов, и эти мрази выбрали самые болезненные: по одному нижнему моляру с каждой стороны. И расставаться с остальными ему совсем не хотелось, так что, приложив немало усилий, он замолчал. Лишь одарил мучителя взглядом, полным ненависти и отвращения. — А чё это ты заткнулся? Я думал, тебе привычнее с хуем за щекой, — он ещё немного поизучал лицо пленного, после чего выпрямился и повертел связкой ключей, звон которых отозвался режущей болью в травмированной голове. Это, несомненно, не ускользнуло от внимания мучителя, и он повторил действие, наблюдая, как морщится заключённый.       Звон металла прервал крик, доносящийся снаружи: — Ну чё ты там? — Да ща! — отозвался мужчина, не сводя лихорадочно блестящего взгляда с пленника. Затем он добавил совсем тихо: — Я не закончил...       Вновь опустившись к клетке, он спросил: — Имя или я ебу твой беззубый рот?       Из глубин клетки послышался вздох, вставший поперёк горла. — Ян, — выпалил заключённый, уже достаточно натерпевшийся за эти дни. — Меня зовут... Ян.       Совсем ненадолго повисло молчание, нарушенное мрачным смешком. — Значит так, шлюшка, слушай меня сюда, — дрожащую линию внимания вновь рассёк звон ключей. — Сейчас я вывожу тебя на свет божий и, ну, скажем, разрешаю помыться и пожрать. Как думаешь, чё я хочу за это?       Яну страшно было представить, чего может хотеть этот ебанутый извращенец. Но он всё же попытал удачу: — Информацию? — звучало логично, но, глянув на идиотскую ухмылку напротив, жженоземец нервно сглотнул. — Ну ты и чушка, я валяюсь, — звон. — Вся нужная инфа у нас уже есть. Ага, прикинь, — пояснил он в ответ на изумлённый взгляд, — ты не единственный, кого мы тогда взяли. Просто один из самых несговорчивых. Ну так чё? Сам догадаешься или устроить тебе сюрприз?       В груди что-то оборвалось. От отвращения к себе, к ним, вообще ко всему этому проклятому месту: к этой клетке, к глухим и холодным стенам, к постоянному мраку, в котором глаза настолько атрофировались, что теперь свет давил на череп и разливался пульсирующей болью в затылке. От осознания, что все страдания были зря. Всё, что произошло за эту неделю – абсолютно всё оказалось напрасным. Побои, унижения, насилие, вырванные зубы, кактусовые иглы под ногтями, решето глубоких рассечений на спине, мор голодом и жаждой, намеренная кормёжка протухшим мясом... Зря. Всё зря. Эти люди издевались над ним просто потому что им так хотелось. Нет, это не люди. Это даже не животные. Это... Это...       Звон. — Поднимайся, уёбыш. Мозгами ты, я смотрю, не одарён. Ну ничё. Они тебе и не нужны.       Струйки прохладной воды, пропахшей ржавчиной, смывали кровь и грязь с уставшего тела.       Ян нечасто встречал места, в которых был налажен водопровод – в основном ввиду того, что никто почему-то не селился около озёр или рек. Эта система показалась ему удобной и надёжной, но размышлять об этом времени не было – Яну дали 10 минут и кусок сухого вонючего мыла, чтобы привести себя в порядок.       Он не хотел думать о том, что будет после. Всё, чего он сейчас хотел – это чтобы перестало быть так больно. Снаружи и внутри. И неизвестно, где болело больше.       Мыльная вода забиралась в воспалённые раны, заставляя жженоземца шипеть и жмуриться от боли. Пару раз в глазах потемнело настолько, что он чуть не свалился.       И он несомненно оценил бы, как свежо стало после мытья, не будь он таким убитым.

***

      Зря он тогда настоял на своём. Он твердил себе это с того самого момента, как попал к этим мразям. Почему он не послушал его? Почему остался? Ради чего? Кого?       Нет. Он остался ради будущего, пусть и не своего. Это хорошая цель. Достойная того, кто хочет умереть человеком.       Но куда это в итоге привело? Умрёт ли он, как человек, если прямо сейчас в своих глазах он преодолел все возможные границы, за пределами которых уже не было понятия «человек»? Преодолел их в тот момент, когда позволил вытворять с собой всё, что вздумается этим уродам. Правильнее было бы перегрызть себе вены и уйти с достоинством.       Но тогда разве смог бы он умереть, как подобает достойному? Это было бы трусостью, бегством, лёгким решением тяжёлой проблемы. Возможно, есть надежда на восстановление до статуса «унижен, но не сломлен»?       Он не знал. Ничего не знал – ни о том, почему Противники резко отступили, ни о том, почему среди рабовладельцев так много гомосексуалов. Очень агрессивных и явно вымещающих внутреннее неприятие своей натуры на рабах, которых считали не более, чем грязью на подошве.       Размышления прервал голос. Совсем рядом, возле уха, он звучал сонно и отстранённо: — Воды принеси...       Для Яна было удивлением, что его мучитель смог просто уснуть в его присутствии. Совсем не боялся быть убитым во сне или был настолько уверен в том, что сломленный раб не станет идти на такой отчаянный и рисковый шаг? Что ж, как бы то ни было, жженоземец действительно пока что не собирался действовать радикально. Он решил так сразу после того, как увидел, сколько похоти плещется в глазах Флика, когда тот изучает его тело и лицо. Решил, что этим можно воспользоваться.       Флик.       Так звали мужчину, которому он протягивал наполненный чистой водой стакан. Мужчину, который даже спустя годы будет сниться Яну в кошмарах. Мужчину, который счёл хорошей идеей подпустить раба к себе так близко. Это станет его последней ошибкой.       Возможно, не сейчас. Но Ян умел терпеть.       В лагере ходили слухи об осаде Бугристого Холма. Никаких подробностей, но одно было известно наверняка: город пал. Неизвестно, кто вышел победителем, Ян просто не мог толком расслышать этой маленькой, но чудовищно важной детали.       Временами он не мог расслышать даже адресованные лично ему вопросы или приказы. За это его били. Один раз он попытался дать отпор, но его физическая форма превратила это в жалкую попытку отобрать у рабовладельца кнут.       За эти три месяца, проведённые в рабстве, парень очень сильно похудел: мышцы сдулись, рёбра вывалились наружу, лицо осунулось. Некогда белые и мягкие волосы потускнели, стали жёсткими и прилично отросли. Это было странно, ведь остальных рабов брили налысо.       Он вгляделся в своё отражение в воде, когда набирал очередной стакан, и с ужасом уставился на смотрящего из омута калеку. Ян никогда не праздновал свой день рождения, но он прекрасно знал, сколько ему лет. Ему всего 20 лет. Но парень основательно усомнился в этом, когда отражение выпучило на него раскрасневшиеся глаза и вытянуло исхудавшее лицо, обросшее белёсой щетиной. Бровь, такую же белую, рассекал свежий шрам – прилетело локтем во время «Ты чё, оглох?».       Ему потребовалось какое-то время, чтобы оторваться от этой картины и подать воды, пока на лице не появилось ещё одно рабовладельческое клеймо.       Несколько раз он пытался сбежать, и неизвестно, что оградило его от смерти: чудо ли, или его новый «покровитель», приглядевший себе зверька. Тогда он понял, что просто так отсюда не выбраться – нужен чёткий и продуманный план, на составление которого уйдёт немало времени. Одна мысль о том, чтобы провести здесь ещё хоть день, вгоняла в непрерывные суицидальные настроения. Хотелось плюнуть на всё. Просто плюнуть и сдаться, чтобы его не заставляли работать на плантации, чтобы не били и не унижали, чтобы его тело не использовали, как игрушку. Но каждый день этот порочный круг замыкался, когда жженоземец, опустошённый и валящийся с ног от усталости, обнаруживал себя в постели Флика, который нетерпеливо стаскивал с него одежду. Ему было до тошноты противно, до слёз обидно и невыносимо, несовместимо с жизнью больно.       Позже дни слились в единый цикл, который злобно тянул парня в своё неустанное колесо и заставлял двигаться наравне с ним. Иначе он бы просто упал и не поднялся.       Ян не хотел умирать. Но и жить вот так он не хотел ещё больше.       Радовало только одно: Флик совершенно потерял бдительность, пока играл в любовников. Он не заметил пропажу железной скрепки, валявшейся на захламлённом бумагами и бутылками столе. Он не заметил, как сильно поменялось настроение его домашнего зверька – обычно пассивный и вялый, теперь он распалялся и порой позволял себе кусаться или щипаться. Ян знал, что это заводит Флика. Он изучал его повадки, прощупывал почву. Он наслаждался каждый раз, когда представлял, как перегрызёт ему глотку. Как выдавит глаза. Как заставит его жрать собственные кишки. Оставляя на его теле укусы, которые с каждым разом становились всё глубже, Ян ловил себя на том, что порой ему даже нравится.       Нравится причинять боль.       «Ну и кто из нас теперь раболюб?» — неоднократно проскакивало у него в мыслях, однако озвучивать он не решался. Слишком многое он перетерпел и не одну сотню раз шёл на сделку с самим собой, чтобы угробить всё одной фразой. Нет, здесь он научился держать язык за зубами, которых, к счастью, меньше не стало.       В очень редкие дни, когда его оставляли в покое, он в тысячные разы продумывал план побега. Вызывал в памяти планировку лагеря, вспоминал расположение турелей и время, в которое дежурит Флик. Прикидывал, сколько времени может занять взлом кандалов единой лишь скрепкой. Соображал, через сколько заметят, что Флик не вышел на смену. Выбирал самое оптимальное время на стыковке между сменами этих уродов, которые основали здесь рабский рынок. Он успел узнать многое, неизведанным оставалось лишь одно.       Ян понятия не имел, в какой части материка находится.       Частенько он спрашивал себя: где же Противники? Почему места, как это, продолжают существовать? Почему они отступили в ту ночь? И с каждым проведённым здесь днём, не находя ответов, он тонул в зыбком разочаровании всё больше. На плаву держала лишь мысль о сладкой расправе и долгожданном побеге.       Иногда помогали призраки товарищей, голоса которых он начал слышать на третьей неделе своего пребывания в рабстве. Ян пытался разговаривать с ними, но они исчезали, стоило ему попытаться сконцентрировать внимание на их порой бессмысленных репликах или размытых образах.       Он понял, что сходит с ума, когда сквозь тяжёлую дрёму услышал свой собственный голос, такой живой, уверенный и сильный: «Я остаюсь».

***

— Ян, подойди.       И Ян подходит. — Не хочешь уехать отсюда?       И Ян не верит своим ушам. Заставляет себя выдавить самую искреннюю улыбку, какая имеется в его арсенале, и обворожительно отвечает: — Хочу. — Прикинь, мне уже нашли замену. Так что этим вечером нас здесь не будет. Бабла, конечно, пришлось дохуя отдать, но оно того стоило.       И Ян не может поверить в свою удачу. Сомневается: не розыгрыш ли? Не очередная издёвка? Не проверка? Но все сомнения пропадают, когда его за руку тянут на себя и заключают в объятия. От них противно и хочется задержать дыхание, чтобы не чувствовать запах этого ненавистного тела, но он принуждает себя продержаться ещё немного. Совсем чуть-чуть. Обещает себе, что выпустит зверя на волю только тогда, когда вокруг не будет стен рынка и голосов рабовладельцев.       Но кто сказал, что всё в этой жизни происходит так, как запланировано? — Тревога! Подъём! — слышится снаружи, и Флик с большой неохотой выпускает Яна, который в тысячный раз успевает утонуть в разочаровании. — К оружию!       В голову молнией ударяет осознание. Оно холодит спину, заставляет волосы на затылке встать дыбом, а пульс участиться. Дыхание опасно сбивается, но жженоземец берёт себя в руки. Собирает остатки самообладания.       Что мешает ему убить рабовладельца прямо сейчас, прямо здесь, когда он так уязвим? Ничего. На улице суматоха, уже слышны звуки боя и чьи-то вскрики. Никто не хватится. Никто не заглянет в небольшой сарайчик. — Флик, — Ян напоследок разыгрывает сценку, к которой готовился всё это время. — Не уходи.       И когда губы мучителя трогает слабая улыбка и он тянется к тёмному лицу, которое ластится к ладони, которое опускается ниже, касаясь скулы и челюсти, которое замирает у шеи и опаляет кожу горячим дыханием приоткрытого рта, в уличный гул врезается крик. — Ты?.. Ты чё творишь?! — рабовладелец пытается оттолкнуть от себя вгрызшегося в шею жженоземца, пока не вполне понимая, часть игры это или реальная попытка убийства. И это промедление становится его фатальной ошибкой: Ян сжимает челюсти до хруста в желваках, до искр перед глазами, и давит на Флика всем весом своего худого, но всё ещё сильного тела. И отсутствие некоторых зубов нисколько не мешает процессу.       Парень чувствует, как зубы рвут плоть, как рот наполняется чужой кровью, которую ужасно хочется сплюнуть, но нельзя. Он не должен расцеплять челюсти. Он должен стать бешеной собакой, которая не узнала своего хозяина.       Пространство вокруг них сужается до размера сжимающихся на чужих запястьях рук, до размера болезненных выкриков и безрезультатных попыток отбиться от нападающего, совершенно потерявшего голову.       Сознание туманится от прилива адреналина, конечности бухнут от притока горячей крови, наливаются яростью. Ян уже не чувствует ударов по себе, не обращает внимания на ощутимые толчки. Всё, что сейчас имеет значение – это сомкнутые зубы и упоительное бульканье крови, которую начал изрыгать рабовладелец.       Взор застилает чёрно-красное полотнище, яркими всполохами взрывается ненависть и заставляет тело неметь от притока силы. Он уже почти не соображает, что делает, когда большой палец давит на чужое глазное яблоко, которое оказывается довольно упругим и твёрдым. Приходится надавить так, что комнату оглушает настоящий вопль, переходящий в тяжёлое, сбитое дыхание, которому мешает застрявшая в глотке кровь. Такая же кровь – горячая, обжигающе алая – струится из почерневшей глазницы, растекается по полу и смешивается с мочой человека, который доживает свои последние жалкие минуты. — Ч-ч...Ча...       И Ян утробно рычит, подобно дикому псу, не помня себя от злости и сильнее вдавливая пытающееся сопротивляться тело в скользкий и тёплый пол, на котором они каким-то образом успели оказаться. Этот мудак не вправе произносить это имя. Никогда не был.       Зубы уже почти сошлись друг с другом, и жженоземец приготовился вырвать кусок плоти, всё ещё крепко держа руки притихшего Флика, но дверь в сарай резко распахнулась.       Раздалось ошарашенное оханье: — Чад?...       И он готов был наброситься на вошедшего, сверкая безумными глазами и скользя по залитому кровью и уриной полу. Но, оторвав от шеи надкушенное мясо, лишь повернул голову к вошедшему.       Несколько мгновений потребовалось, чтобы сообразить, что к чему. И когда осознание накатило холодной волной, он понял, что рыдает. Кусок выпал изо рта и звучно шмякнулся в отвратительно пахнущую жижу. — Н-нет... — запинаясь, захлебываясь слезами, вытирая перепачканное кровью лицо и думая, что это очередной призрак, Чад, внезапно обессилев, подполз к жженоземке. Та было отступила, не сводя с парня испуганного взгляда, но быстро вернулась на место. — Эт... Это ты?...       Чезара присела. — Это я, — подтвердила она. Жженоземец округлил глаза. Призраки никогда не отвечали ему. — И сейчас ты пойдёшь со мной.       Она была живой. Настоящей.       Она доказала это, плюнув на всё и вплотную приблизившись к Чаду. Хорошенько встряхнула, чтобы тот успокоился. И, когда его перестало крупно трясти, а в глазах проступило какое-то подобие осмысленности, Чезара крепко обняла его. Это не были объятия, от которых хотелось задохнуться. Напротив – они словно открывали второе дыхание, обволакивали теплом и надеждой. Чад не сдержался и снова заплакал, вжимаясь в серьёзно помрачневшую жженоземку, осматривающую подрагивающий труп рабовладельца с прокушенной шеей и вдавленным глазом.       Они сидели в уже остывшей мешанине, и сарай наполнялся всхлипами и невнятным бормотанием.       Снаружи стало тихо.       Чаду было страшно открывать глаза или ослаблять хватку дрожащих пальцев. Больше всего на этом свете он боялся проснуться рядом с Фликом и понять, что это всего лишь сон – призраки снова играют с ним, дразнят и упрекают. Однако, по прошествии секунд, руки, умиротворяюще гладящие его по высеченной спине, никуда не исчезали. В нос ударил запах пыли и дыма от костра, исходящий от Чезары.       Этот запах напомнил ему сразу обо всём и одновременно ни о чём.