Holding To The Ground

***

Питер поморщился, когда на следующее утро сел. Он с силой нажал кнопку выключения на своем древнем будильнике. Отфильтрованный смогом солнечный свет падал через его окно в виде лучей, отбрасывая квадрат желтого света на его лицо и пол. Питер прищурился от яркого света, застонал и повернул голову. Шея у него затекла, ребра ныли, но, кроме всего этого, он чувствовал себя прекрасно. Паркер медленно спустил ноги с кровати и со стоном поднялся на ноги. Он оделся в первую попавшуюся одежду — потертые джинсы и свободную футболку с научной ярмарки, и медленно вышел из своей комнаты. Питер напряг слух и услышал, что сердце Мэй бьется медленно и ровно. Он вздохнул с облегчением: она спала. Питер развернул батончик мюсли, оставленный на столе. Он тихонько напевал себе под нос, пока шарил по квартире, собирая книги и папки и небрежно запихивая их в рюкзак. Завязывая шнурки на ботинках, Паркер услышал, как у Мэй участилось сердцебиение, как зашуршали ее простыни, когда она пошевелилась. К тому времени, как она проснулась, Питер уже вылетел за дверь и был на полпути вниз по улице.

***

Мэй уходила все позже и позже. Иногда Питер не видел ее по нескольку дней подряд. Каждый раз, когда она не возвращалась домой, он испытывал одновременно облегчение и разочарование. Питер все еще не осмеливался выйти на патрулирование, не хотелось еще одного взрыва, как он начал их называть. У Мэй начались приступы ярости, когда Питер просил ее о самых простых вещах. Даже запрос в бакалейную лавку заканчивался тем, что хлопали двери и по лицу Питера текла смесь крови и слез. Он старался сделать себя как можно меньше, сидел в своей комнате, молча читая или глядя в окно. Питер уходил только в школу, чтобы поесть, и всегда ходил на цыпочках. Это было самое малое, что он мог сделать, верно? Если бы он держался подальше от Мэй, у нее не было бы причин злиться на него. Ей не придется видеть такое отвратительное лицо каждый раз, когда она выйдет из своей спальни. Некоторые люди начали задаваться вопросом, почему Человек-Паук появляется все реже и реже, но, по крайней мере, он появлялся. Час патрулирования здесь и там был лучше, чем оставлять свой город крысам и бандам. И хотя толчки и шлепки Мэй никогда по-настоящему не причиняли ему боли, он предпочел бы быть зарезанным в переулке преступником, которого загнал в угол. Хотя она всего лишь четыре раза прикоснулась к нему рукой, это всегда было одинаково мучительно. Например, когда сердитый толчок отправил его голову в угол кофейного столика. Или когда неосторожный шлепок пришелся по все еще багровому синяку. Или когда простая рука зашла слишком далеко и оставила кровоточащие следы от ногтей. Он мог проследить каждый раз, когда задавался вопросом, действительно ли он заслужил это. Болезненное извращение такого любовного жеста напомнило ему просто сидеть и ждать, пока все не придет в норму. Поэтому он ждал тех моментов, которые любил. Тот день, когда, ухаживая за сломанным во время патруля пальцем, Мэй принесла домой его любимый вкус мороженого и играла с ним в Скрэббл*. Тот день, когда в качестве извинения за причиненный ему вред она повела его на Таймс-Сквер смотреть, как сбитые с толку туристы вымогают тридцать долларов у кого-то, одетого в дешевую версию его альтер эго. В такие моменты ему было легко забыть, что он ничего этого не заслужил. Он был просто счастлив, в безопасности и любим в течение блаженного мгновения времени. Но все было в порядке. С ним все будет в порядке. Всегда было так. Мэй все еще любила его, Человек-Паук все еще держал граждан в безопасности, и мистер Старк все еще приглашал его каждую пятницу для регистрации и улучшения костюма. Но он все еще нервно переминался с ноги на ногу, пытаясь собраться с духом и войти в спальню Мэй. Без телефона, чтобы проверить сроки сдачи, предоставить задания и посмотреть электронные почты учителей, его оценки были далеко за пределами точки комфорта. Если его средний балл опустится ниже 3.0, он потеряет свою стипендию в Midtown Tech, и это становилось борьбой, чтобы сохранить ее такой высокой. Он знал, что не заслуживает своего телефона, что наказание было справедливым, но, конечно же, выгнать его из школы своей мечты было слишком высокой ценой, даже для Мэй. Она никогда не будет платить за обучение, и прежде чем она узнает об этом, он окажется в своей местной школе. Поэтому, прежде чем он успел выйти, дрожа с головы до ног, Питер постучал в дверь. — Что? — позвала Мэй хриплым голосом. Острие страха пронзило его, но он уже зашел так далеко, верно? Он заставил себя заговорить. — Э-э, Мэй? — тихо сказал Питер. — Можно мне войти? — Как хочешь. Питер медленно открыл дверь. Мэй сидела в постели со стаканом виски в одной руке и сотовым телефоном в другой. Она даже не взглянула на него. Долгое мгновение длилось молчание. Питер судорожно сглотнул. Все еще не отрываясь от экрана, Мэй спросила: — Чего ты хочешь, Питер? Питер глубоко вздохнул. Собрав остатки мужества, он сказал: — Мэй, у тебя был мой телефон около месяца, и-и без него я не мог справиться со своими школьными заданиями, и я действительно не хочу потерять свои стипендии так…ух… — Питер замолчал. Его грудь начала сжиматься, каждый вдох давался с трудом. Даже с леденящим страхом, превратившим его тело в лед, его легкие горели. Мэй положила трубку. Она встретилась с ним взглядом и сказала: — Так ты просишь меня вернуть тебе телефон? — Эм, я… то есть… я…да. Да. Пожалуйста. Мэй вздохнула. Она подняла руку и начала массировать виски. — Питер, я просто… я не могу сейчас разговаривать с тобой. Нет, ты не можешь вернуть свой телефон, ты, блять, наказан. В этом-то все и дело. Отчаяние Питера начало расти, скребя его по животу. Он сделал шаг вперед. — Но, Мэй, я действительно не могу следить за всеми своими заданиями без него. — И это не моя проблема. — Мэй, пожалуйста. Мэй резко поставила стакан на стол. Питер вздрогнул, когда из него выплеснулась половина жидкости. Мэй, казалось, ничего не заметила. — Я уже начинаю злиться! Ты хочешь, чтобы это произошло? — ее громкость удвоилась. Питер поник, обняв себя руками. Он медленно покачал головой, опустив глаза. Краем глаза он увидел, как она расслабилась. — Хорошо, — сказала она. — А теперь иди спать. И хотя было ещё пять часов дня, Питер сделал то, что она ему велела. Он забрался в постель и целых пять часов смотрел в стену, ни о чем не думая.

***

На следующее утро Мэй распахнула его дверь еще до рассвета. Питер начал просыпаться, бросая свои одеяла на пол. Он дико оглядел комнату, пока его глаза не остановились на фигуре тети, возвышающейся над ним со скрещенными руками и завязанными в тугой пучок волосами. Она была не одета, завернута в розовый халат. Это ничуть не смягчило ее внешность.  — Вставай, — приказала она жестким голосом. Питер немедленно вскочил на ноги, — Ты неблагодарный, — сказала она, как будто все это уже было отрепетировано. — Ты не ценишь ничего, что я делаю для тебя, и мне это надоело. И если ты откажешься признать всю работу, которую я приложила, чтобы сохранить тебе жизнь, ты не получишь удовольствия от того, что я предоставляю. Отныне все, что я куплю, ты не сможешь использовать. Так как квартира сдана на имя Бена, ты можешь оставаться здесь, но я не хочу, чтобы ты стоил мне доллар в еде или воде. Я не хочу, чтобы ты пользовался телевизором, стульями, своей кроватью, всем этим. Все, на что ты имеешь право в этом доме — это пол и все, что ты можешь купить и хранить в шкафах. Только прикоснись пальцем к моему крану-и ты уже спишь на тротуаре. Понял? И прежде чем Питер успел кивнуть в знак согласия, она захлопнула за ним дверь и вышла из квартиры. Медленно, нахмурившись в замешательстве, Питер моргнул и начал двигаться. Одевшись, Питер открыл дверь и вышел. Он на цыпочках прошел на кухню. Конечно же, Мэй шутила, не так ли? Она не станет морить голодом своего племянника! Он вздрогнул, когда понял, что не совсем убежден в этом. Питер осторожно открыл шкафчик. Ведь он может просто налить себе маленькую миску хлопьев и пойти в школу, верно? Но когда он вытащил коробку с матовыми хлопьями, то увидел линейку, приклеенную сбоку клейкой лентой с отметиной посередине пустоши, когда схватил коробку с батончиками мюсли, то увидел на крышке цифры, сколько их осталось. Питер не мог есть без ведома Мэй. И если она достаточно заботится о том, чтобы пометить каждую коробку, она была серьезна. Мурашки пробежали по его коже, и внезапно квартира стала слишком тесной, крошечной и душной. Он схватил свой рюкзак, едва переводя дыхание, и выскочил за дверь, едва держась на ногах.

***

Питер провел первый час на уроке алгебры, все еще держа ручку в сумке, пытаясь сосредоточиться на том, чтобы успокоить свой кричащий живот. Четырнадцать часов прошло с тех пор, как он в последний раз ел, восемь из них он проспал, и ему уже казалось, что его тело пытается переварить себя. Если он достаточно сильно сосредоточится, то невооруженным глазом почти увидит, как сгорает его жир. Он едва почувствовал, как пролетел час, но звонок пробудил его от задумчивости. Питер быстро встал и схватил свою сумку, надеясь, что сможет проскользнуть через коридор и попасть на следующий урок, ни с кем не разговаривая. К сожалению, прежде чем он успел скрыться незамеченным, его позвал учитель: — Питер, ты не мог бы остаться еще на минутку? Питер резко остановился и застонал. — А… Хорошо, мистер Харш. Он смотрел, как рой студентов с грохотом выбегает из дверей. Наконец, оставшись один, он подошел к учительскому столу. — Вы хотели поговорить со мной? — спросил он, его голос дрожал в такт коленям. Мистер Харш выронил ручку. — Да, Питер, — сказал он, глядя ему прямо в глаза. Редеющие рыжие волосы и прищуренные глаза излучали беспокойство, но Питер не чувствовал никакого утешения. Во всяком случае, мысль о почти незнакомом человеке, испугавшемся за него, усилила его дрожь. — Ты всегда был одним из моих лучших учеников. Я сразу понял, что ты не просто преуспеваешь в математике, тебе это нравится. Такое зрелище я вижу раз в несколько лет. Но оценка твоего последнего теста была катастрофой. Ты едва наскреб себе шестьдесят шесть процентов. Ты сделал простые математические ошибки, которые я видел у тебя сотни раз. И это был не только тест — ты приходишь на занятия поздно, засыпаешь за партой и почти месяц не сдавал домашние задания. То есть, я не видел, чтобы ты сегодня хоть что-то записывал. И я знаю, что ты не лентяй. Что происходит? Питер побледнел. — Н-ничего, сэр, просто у меня были некоторые проблемы с моей тетей. Она должна быть на первом месте, и школа просто была, эм, трудно жонглировать со всем этим. Но я работаю над всем, и я должен быть в порядке к следующему месяцу. — Почему твоя тетя так влияет на твои оценки? Разве это не проблема твоих родителей? Питер замер; он ведь никогда по-настоящему не разговаривал с мистером Харшем, не так ли? Они ничего не знали друг о друге, кроме математики. И Боже, он не хотел вытаскивать сиротскую карточку, но секунды тикали до его следующего опоздания, и он не мог рисковать задержанием, не сегодня вечером. Не тогда, когда Мэй, вероятно, хотела, чтобы он вернулся домой, чтобы посмотреть, как он разваливается. Так что, неохотно чувствуя вину, терзающую его тело и придающую убедительный жалобный тон его голосу, Питер сказал: — У меня, э-э, у меня нет родителей, сэр. Они умерли некоторое время назад. Я жил с тетей и дядей, но… но моего дядю убили в прошлом году, и мне было трудно ориентироваться во всем этом. Извините. — к концу разговора его голос упал почти до шепота. Он опустил глаза, не желая видеть еще один полный жалости взгляд. Но он едва сдержал торжествующую улыбку, когда ему протянули записку с извинениями, и мистер Харш мягко сказал: — Я сожалею о твоей потере. Передай это своему учителю на следующий час, если ты опоздаешь. И если ты вернешься в мою комнату на обед, мы поработаем над дополнительным заданием, хорошо? Питер вздохнул с облегчением. — Большое вам спасибо, мистер Харш. Увидимся за обедом. Питер почти выбежал за дверь, чувствуя в груди искру надежды. Если бы он просто пожертвовал сегодняшним обедом, у него был бы шанс получить диплом с отличием. Паркер не обращал внимания на болезненные спазмы в желудке при мысли, что пропустит еще один прием пищи. Ему ведь все равно придется научиться быть голодным, верно? Когда особенно сильная судорога заставила его остановиться посреди коридора, он попытался убедить себя, что всё хорошо.