Holding To The Ground

***

Питер пошевелился и проснулся. Первое, что он заметил, была боль в спине, прижатой к твердому полу. Остальная часть боли пришла чуть позже, вся сразу. Он застонал и открыл глаза, моргая от мягкого серого света, омывающего его. Он все еще не двигался. Питер не был уверен, что сможет это сделать. Все его тело было заключено в разные виды боли. Уколы в затылок, боль в ребрах, резкий хруст в запястьях, жжение в носу. На его теле не было ни одного места, которое ощущалось бы нейтральным, нетронутым агонией. Он даже почувствовал тонкую корку застарелой крови на своем лице и спине. Он начал ощущать щекотку беспокойства в животе; разве его силы не должны были уже исцелить его? В это время в прошлом месяце его раны почти исчезли бы в течение нескольких часов после их причинения, и все же он чувствовал их так остро, как будто его все еще избивали. «Мэй» Питер вздрогнул. Куда же делось тепло от ее имени? Почему он больше не чувствовал мягкости, когда думал о ее лице, как часто делал это раньше? Теперь его разум показывал ему не вспышки ее улыбающегося лица и распущенных темно-рыжих волос, а ее глубокий хмурый взгляд и сжатые кулаки. Он оттолкнул ее. Насколько он мог судить, ее даже не было дома. Во всяком случае, по субботам она работала. Суббота. Питер должен был вернуться в дом мистера Старка, чтобы закончить ремонт и модернизацию костюма. А теперь ему придется свалить оттуда без всякого предупреждения. Тони подумает, что он его бросил. Он мог бы даже просидеть весь день, ожидая его появления. Возможно, он никогда больше не захочет наставлять его после этого. Но кого же тогда Питер обманывает? Тони было на него наплевать. Во всяком случае, не так сильно, как он думал. Питер был просто каким-то ребенком, который делал за него грязную работу и появлялся всякий раз, когда он рвал шов на своем костюме. Может быть, он и не доставлял неудобств Тони, но уж точно не был кем-то важным. Он и близко не подходил к рядам Пеппер, Хэппи и Роуди, с которыми Тони общался вне работы. Питер был просто еще одним коллегой. Просто Человек-Паук. Человек-Паук. Теперь он точно с этим покончил, да? Он уже несколько дней не видел своего костюма. Когда он спросил об этом Мэй, она настаивала, что он, конечно же, положил его куда-то. И он это сделал, верно? Но он не был в этом уверен. Но даже если бы у него был костюм, его исцеление почти не работало без необходимой пищи. Он даже не был уверен, что сможет встать, не говоря уже о том, чтобы кружить по Нью-Йорку, собирая котят с деревьев. Но пока он лежал в тишине, солнце поднималось все выше и выше, и теперь оно светило прямо ему в глаза, пылая даже под красным оттенком его закрытых век. А одна рука под ним была мертвой, онемевшей и неловко согнутой. И твердое дерево под ним не делало его спине никаких одолжений. Медленно, осторожно Питер сел. Он прислонился спиной к стене и с помощью почти здоровых ног заставил себя сесть. Он баюкал онемевшую руку на коленях, хотя его живот скрутило, когда он увидел странный угол запястья. Он был почти разочарован, когда чувство вернулось к конечности, острое и колющее. Он вытянул шею, стараясь заставить затекшие мышцы расслабиться. Он откинул голову назад, прислонив ее к стене, и закричал. Что-то в затылке ударилось о стену и так грубо оцарапало ему череп, что комната завертелась вокруг него. Он почувствовал тошноту от боли и рвоту, его желудок пытался сжаться вокруг ничего, и освободился, когда яростная судорога толкнула его сломанные ребра. Несколько долгих минут он сидел сгорбившись, дыша через нос и пытаясь подавить накатывающую на него боль. Наконец он выпрямил спину, стараясь не касаться головой стены позади себя. Он медленно поднял дрожащую руку к затылку. Его средний палец наткнулся на осколок стекла, и он зашипел от боли, когда тот двинулся по его коже. Он уронил руку, когда слезы начали собираться в его глазах. Он почувствовал, как его лицо вспыхнуло, и попытался откинуть голову назад, чтобы посмотреть на вентиляционное отверстие, но нет, напомнил он себе, он даже этого не мог сделать. Ему пришлось держать свою гребаную голову подвешенной в воздухе, пока он не собрался с духом, чтобы вытащить гигантский осколок стекла, застрявший в его черепе. И на этом все закончилось. Слезы в его глазах наконец-то пролились. Он подтянул колени к груди и уронил на них голову, не обращая внимания на то, что столкновение пронзило его нервы агонией, потому что теперь это происходило с каждым его движением. Его тело сотрясалось и вздрагивало от рыданий, таких громких, что ему пришлось прикусить колено, чтобы заглушить их из страха, что Мэй каким-то образом оказалась дома, он просто не заметил ее, и если она услышит, что он сломался, она вернется и действительно прикончит его. Ему хотелось закричать. Ему хотелось встать, распахнуть окно и кричать в город, пока его голос не выдохнется, а слезы, постоянно катящиеся из глаз, не высохнут и не превратятся в невидимые следы. Но он не мог, потому что это было невежливо, соседи будут сердиться на него, и он знал, что никогда не сможет стоять достаточно долго, чтобы открыть окно, не говоря уже о том, чтобы высунуться из него и прокричать свое разочарование миру. Но…но ведь он может закричать, если ему больно, верно? Люди обычно не любят, когда кто-то кричит без причины, но если есть причина, то они будут в порядке. И ему захотелось закричать. Питер протянул руку к осколку стекла, торчащему из его волос. Он зашипел, когда его пальцы схватили гладкий осколок, скользкий от все еще влажной крови. И прежде чем он смог позволить себе подумать, была ли это лучшая идея, он выдернул кусок стекла из своей головы и испустил душераздирающий крик. И это было приятно. Тяжело дыша, он опустил руку и уронил осколок на пол. Наконец он смог разглядеть то, что застряло у него в голове; покрытый свежей и засохшей кровью, он был почти четыре дюйма длиной. Питер мог видеть, какой конец торчал из его черепа, видел крошечные белые пятнышки на том месте, где она царапала кость. Он чувствовал, как кровь из новой раны струится по его волосам и спине, горячая и густая. Он застонал, когда вспомнил, что это была его единственная одежда до конца … ну, на обозримое будущее. А теперь они были окровавленными и сморщенными и, вероятно, ужасно пахли, потому что единственный душ, который он мог использовать, был в школе после урока физкультуры. Питер лениво уставился в пол. Его щеки все еще были влажными от слез, но кроме того от случайного сопения он был все еще жив. В голове у него застряло стекло, но он слишком устал, чтобы обращать на это внимание. Он вытащит его, когда сможет подойти к зеркалу. Время шло. Он проводил часы, думая о декаталонских вопросах, возникших так давно, и пытаясь вспомнить ответы. В какой-то момент он вытащил из-под кровати свою старую папку для декаталона и просмотрел смятые учебные пособия и пожелтевшие карточки. Ближе к вечеру он наконец добрел до ванной комнаты и сумел продержаться там достаточно долго, чтобы облегчиться. Он немного беспокоился о том, что Мэй заметит лишний галлон воды в своем ежемесячном счете, но вряд ли он сможет пережить путешествие по коридору и обратно. Питер никогда не доберется до туалета на заправке через дорогу. Периодически в течение дня он запихивал в рот спагетти комнатной температуры. Холодная лапша заставила его вздрогнуть, когда она скользнула в его горло. Он приказал себе не торопиться, распределить еду так, чтобы хватило до конца недели. Но Боже, как же приятно было наесться до отвала, что Питер не смог удержаться и съел скользкий соус, который когда-то был идеальной консистенцией. К тому времени, как наступила ночь, больше половины спагетти было съедено. И как бы отвратительно это ни было, ему нужна была вода. И, ну, соус со временем остыл. Он был совершенно измотан. Его медленно заживающие конечности тяжело повисли, веки опустились, но тело не давало ему уснуть. Он ворочался и метался так долго, как только мог на твердом полу, но этого не было достаточно удобной позы, чтобы вызвать сон. Он со вздохом повернулся на бок. Ему просто хотелось спать. Но он не настолько отчаялся, чтобы повторить вчерашние меры. Как раз когда он собирался нарушить правило и стащить одеяло с кровати, что-то под рамой кровати привлекло его внимание. Он протянул руку и вытащил рубашку Бена. Дрожащей рукой Питер достал её из сумки, в которую торопливо запихнул несколько недель назад. Он почти забыл, что сохранил её. Он поднес его к своему лицу. Она все еще пахла им, только немного. Всего через несколько минут он заснул, крепко прижав рубашку к лицу, и вокруг него осталась только одна жизнь. Ему ничего не снилось, кроме статики. Проснувшись, он на секунду прижал рубашку к груди, а потом снова засунул ее под кровать. Не прошло и десяти секунд, как он услышал, как открылась и закрылась входная дверь, и торопливые шаги приблизились к его комнате. Он поднял голову, смущенно моргая, его мышцы затекли. Мэй распахнула дверь его спальни, и он отпрянул назад, зашипев, когда его больное запястье ударилось о землю. Она набросила ему на лицо черную толстовку. Он вскрикнул и поднес руку к лицу, срывая ткань и отбрасывая ее в сторону. Питер взглянул на Мэй, которая торопливо завязывала волосы в аккуратный узел. — Надень это, — сказала она, и он так и сделал. — Что тут происходит? Она не обратила на него внимания. — Проследи, чтобы ты прикрыл все синяки и дерьмо. Разве ты не должен был уже исцелиться? — Извини, — пробормотал он, теребя завязки толстовки. На самом деле он был очень рад этому; по мере того как его тело худело, он обнаружил, что почти всегда чувствует холод. Она вздохнула, приглаживая волосы руками. — Ну, мне просто придется с этим смириться. Давай. Она быстро вышла из комнаты. Питер встал, пошатываясь, и захромал за ней, переступая через дорожку засохшей крови, которая вела из ее спальни в его. Она жестом пригласила его сесть за кухонный стол, что он и сделал. Приятно было сидеть на чем-то другом, а не на полу. Мэй бросила ему мокрое полотенце, которое шлепнулось ему на плечо. — Вот, — сказала она, — вытри лицо и убери кровь. Питер кивнул и провел тряпкой по лицу, морщась, когда она касалась его сломанного носа или темных синяков. Пока он умывался, Мэй суетилась на кухне и перечисляла информацию, которую хотела, чтобы он запомнил. — В эти выходные я все время была дома, понял? Мы вместе ели спагетти, и ты не сказал мне, что был ранен вчера вечером до сегодняшнего утра. Это будет больно. — Что—ой! — Мэй схватила пинцетом маленький кусочек стекла с его затылка и вытащила его одним резким движением. Она тут же прижала тряпку к ране, останавливая кровотечение. Мэй поставила стакан на стол. Она повторила это действие на следующем осколке, затем на следующем. Питер каждый раз вздрагивал. Мэй была не слишком осторожна, разрывая его плоть больше, чем это уже было. Она схватила еще один кусок как раз в тот момент, когда раздался стук в дверь. Питер почувствовал, как кровь отхлынула от его лица. А кто здесь был? А что, если они увидят его со сломанным носом и осколками стекла, торчащими из головы? — Кто это может быть? — прошептал он, глядя на нее широко раскрытыми испуганными глазами. Она заставила его замолчать. — Входите же! — крикнула Мэй. Дверь открылась, и Тони Старк неторопливо вошел в квартиру.

***

За последние месяцы Тони виделся с Питером все реже и реже. Карен показывала все меньше часов, проведенных в костюме каждую неделю, сообщения постепенно становились менее частыми, пока они просто не прекратились, и он появлялся все реже в башне каждую неделю. Хэппи перестал пересылать сообщения от Питера до того момента, когда Тони начал их запрашивать, и каждое разочарованное покачивание его головы причиняло еще большую боль. Но хуже физической пустоты была ментальная. В те несколько раз, когда он действительно показывался в башне, он едва был там. Он уже почти не произносил трёх слов, кроме «Да», «Нет» и «Простите». Его глаза всегда были глубоко запавшими и остекленевшими, устремленными вниз, как будто взгляд в глаза кого-то мог убить его. И всякий раз, когда Тони дотрагивался до него, он вздрагивал, как будто обжегся. Тони боялся за ребенка. Просматривая записи Карен, он чувствовал себя грязным, как будто шпионил за чьей-то личной жизнью, но он не мог выносить кусания ногтей между встречами. То, что он увидел, заставило его почувствовать себя опустошенным. А еще лучше то, что он не видел другого. Больше не было никаких забавных острот, которыми славился Человек-Паук, никаких сальто для туристов или волн для сварливых старух. Питер работал молча, без всякой шутки связывая преступников в одну сеть. Даже Карен пыталась заставить его говорить, задавая вопросы о его дне и подталкивая его к разговору. Он просто отмахивался от нее односложными ответами, а в конце дня снимал маску, не попрощавшись со своим ранее любимым ИИ. И Тони не был идиотом. Он знал, как выглядит голод. Он пытался дать Питеру свободу действий; если он не хочет говорить с ним, Тони не заставит его. Он лучше, чем кто-либо другой, знал, что от него легко устать. Он думал, что Питер пойдет по тому же пути, что и все в его жизни, кроме Пеппер и Роуди. Но когда Питер посмотрел на пасту, которую ему дали как запретный плод, и съел её как сумасшедший за один раз, когда ему сказали, Тони понял, что все кончено. Что-то было не так, слишком не так, и он должен был хотя бы созвать дополнительную встречу, чтобы попытаться выудить из него хоть что-то. А потом Питер так и не появился. И не ответил на его звонок. А когда Тони позвонил Хэппи, тот подтвердил полное радиомолчание. Итак, он позвонил Мэй. У него все еще был ее номер телефона с той ситуации в Германии. — Питер только что пережил трудное время со своим дядей, — сказала она всего час назад. — Вы знаете, говорят, что горе для подростков достигает максимума через год после фактической смерти. Тони спросил, может ли он приехать и проверить его. После хорошего количества убедительных аргументов и предложения оплатить обучение в колледже, Мэй, может быть, неохотно сказала «Да». Когда он вошел в дверь квартиры, его поразило ощущение дома. Он всегда жил в прославленном «музее», поэтому холщовые подушки и вдохновляющие цитаты были для него чем-то новым. Ему потребовалось много усилий, чтобы оторвать взгляд от фотографии Питера, улыбающегося между тетей и дядей. Его пристальный взгляд остановился на сцене в кухне. Мэй стояла позади Питера, прижимая пинцет к его голове. Она отдернула руку, и Питер поморщился. Желудок Тони сжался, когда она уронила на стол осколок стекла рядом с тремя осколками, которые были значительно больше. Тони изо всех сил старался, чтобы его голос звучал небрежно, когда он сказал:  — Что здесь происходит, малыш? Питер поднял голову. Тони побледнел, увидев разбитое лицо и кривой нос. Мэй ответила за него, не сводя глаз с его головы: — Просто ужимки Человека-Паука, — сказала она и весело рассмеялась. Питер снова опустил глаза, судорожно глотая воздух. Мэй убрала еще один кусок стекла. Питер едва заметно вздрогнул. — Неужели? — спросил он. — Карен ничего не говорила о травме. Или ты вообще не был в костюме? Мэй застыла всего на секунду, так быстро, что Тони едва заметил это. Затем она ответила: — Ну, ты же знаешь, он на самом деле не собирался идти на патрулирование. Он хотел остаться со мной прошлой ночью, но услышал, как кто-то кричит снаружи, и просто не смог удержаться. Ты же знаешь, какой он. Тони кивнул. Это было то, что сделал бы Питер, и, вероятно, делал раньше. Что-то в глубине его головы спрашивало, почему он рискует своей личностью, единственной вещью, за которую он боролся, чтобы защититься от всего остального, но он оттолкнул это прочь. Питер был слишком самоотвержен для своего же блага. Так ведь? — Итак, э-э… Питер. А что ты там делал? Питер поднял на него глаза и тут же снова уставился на свои колени. Он пожал плечами и еще глубже ушел в себя. Его лицо исказилось от боли, когда Мэй взяла у него еще один осколок стекла, едва ли размером с камешек. Тони посмотрел на Мэй. Ему нравилось думать, что он знает Питера, а если бы и знал, то никогда не выказал бы никакого дискомфорта перед Мэй. Он и так уже чувствовал себя достаточно плохо, чтобы существовать рядом с ней. Поэтому он прочистил горло и сказал Мэй: — Эй, я думаю, что у вас была посылка в вестибюле. Они сказали, что вы должны забрать его в течение следующего часа. Может, вам стоит сходить за ней? — О, я уверена, что Питер сможет забрать её, когда ты уйдешь. — она улыбнулась ему, не сводя с него теплых глаз. Она была намного добрее, чем собственная мать Тони. Несмотря ни на что, он считал, что Питеру повезло иметь такую женщину, как она. — На самом деле они сказали, что им нужен взрослый, чтобы подписать её. Сейчас. Это казалось очень важным. Мэй выпрямилась и положила пинцет на стол. Она нервно переводила взгляд с Питера на дверь. — А ты уверен? Тони сжал губы в тонкую линию. — Да. Лучше сходите. Мэй вздохнула. — Хорошо, — сдалась она, и Тони выдохнул. Она посмотрела на Питера. Тони увидел, как его глаза расширились, когда ее руки нежно легли ему на плечи. — Не разочаровывай меня, пока меня не будет, милый. — Питер поспешно кивнул. Они молча смотрели, как она уходит. Тони увидел, как она протянула руку и закрыла дверь в коридор, когда проходила мимо него. Наверное, просто грязно, подумал он. Не у всех есть личные горничные. Входная дверь захлопнулась за ней. Тони перевел дух. Он сунул руки в карманы. Сидя на продавленном диване, он обвел взглядом комнату. Он почувствовал, как его тело на целых шесть дюймов погрузилось в подушки. Питер следил за ним краем глаза. Тони прищелкнул языком. Он похлопал по подушке рядом с собой, пристально глядя на Питера. Питер медленно поднялся. Он прошаркал к дивану и уселся на него, как будто был в чужом доме. — В чем дело? Питер пожал плечами. — С тобой все в порядке? Питер неуверенно кивнул, но его кадык дернулся, и Тони понял, что это не совсем так. — Мэй сказала, что у тебя были трудные времена. Хочешь поговорить об этом? Питер помолчал, потом покачал головой. Тони вздохнул: — Послушай, малыш, ты должен дать мне что-то, с чем я смогу работать. — Питер оторвал взгляд от своих рук. — Я знаю, что с тобой что-то не так. Питер ничего не ответил. Тони продолжил: — Это школа? Питер фыркнул и покачал головой. — Друзья? Девушки? Он снова покачал головой. Тони понизил голос почти до шепота. — Твой дядя? Питер даже не пошевелился. Он не кивнул и не покачал головой. Он не разрыдался и не рухнул на пол. Нет, он не сделал ничего такого, что мог бы сделать Тони. Вместо этого он сделал дрожащий вдох, его глаза покраснели, и спросил голосом слишком хриплым и измученным для подростка: — Что вы хотите, чтобы я сказал? Тони долго смотрел на него, нахмурив брови. Он уставился на синяки, новые порезы и старые шрамы. Он уставился на стиснутую челюсть Питера и опустил голову. Затем он сказал: — А что, правда? — Это? Это… не похоже на то, что вы можете изменить. — Нет, — сказал Тони, и Питер заморгал. — Но, может быть, я смогу помочь. Питер уставился на него, склонив голову набок, словно пытаясь увидеть Тони под таким углом. Тони изо всех сил старался сохранить нейтральное выражение лица. Питер медленно открыл рот, чтобы заговорить, но не смог вымолвить ни слова. Через мгновение он снова закрыл его. Тони наблюдал, как он поднял глаза к потолку и прикусил губу, выпустив длинный, дрожащий вздох сквозь зубы. Слезы, скопившиеся в его запавших глазах, ударили Тони, как нож, но он сохранял невозмутимое выражение лица. Но дело было не в нем. Наконец, Питер начал: — Это просто… Дверная ручка повернулась. Глаза Питера расширились, и он резко закрыл рот. Тони обернулся через плечо и увидел Мэй, входящую в дверь. Она скинула туфли и встряхнула волосами. — Ну, там нет посылки, но я думаю, что прогулка пошла мне на пользу… Что тут происходит? Она резко остановилась и перевела взгляд с Тони на Питера. Ее улыбка погасла. — Питер? Тони снова посмотрел на Питера. Он уставился на Мэй испуганными глазами, как ягненок перед закланием. Его лицо каким-то образом побледнело еще больше, и Тони увидел, как его грудь поднимается и опускается с быстрым, неглубоким дыханием. Он узнал этот взгляд. Это был тот же самый взгляд, который он давным-давно подарил своему отцу. — Хм… я просто говорю о некоторых обновлениях костюма, — солгал он, хотя и не был полностью уверен, почему. Он видел, что Мэй ему не совсем поверила. — Хорошо, — сказала она, посасывая зубы. — Ну что ж, мистер Старк, мне все еще нужно привести Питера в порядок. Но я уверена, что мы скоро увидимся. Тони встал. Он поправил пиджак. — Да. Да, хорошо. Увидимся в пятницу, верно Питер? Питер кивнул, но его глаза все еще были прикованы к Мэй, как будто она целилась ему в голову из пистолета. Тони медленно направился к двери. Мэй снова надела свою улыбку. Положив руки ему на спину, она быстро вывела его из квартиры. — О’кей, было здорово повидаться с тобой, приятно знать, что есть кто-то, кто заботится о Питере так же сильно, как и я. Но ты же знаешь, что ты не его отец, и он определенно не твой сын, так что, может быть, перестанешь так себя вести — Подожди, что? — О, ничего, — ответила она, и Тони понял, что находится за пределами квартиры. Мэй стояла в дверном проеме, загораживая собой все пространство. Тони попытался заглянуть ей через плечо, чтобы увидеть Питера. Она подвинулась в ту сторону. — До скорого свидания! И прежде чем Тони успел попрощаться, дверь захлопнулась у него перед носом. Он моргнул, глядя на пустой воздух, который всего секунду назад удерживал женщину. — Ладно, — пробормотал он себе под нос. — Странно. Но это было не его дело. Он не был отцом Питера. Это было не его место, чтобы вмешиваться. Когда он повернулся на каблуках и собрался уходить, то мог бы поклясться, что услышал, как Мэй прошипела: «Ты гребаный идиот», после чего раздался приглушенный звук удара плоти о плоть. Последовавший за этим крик боли пронзил его живот ледяным колом. Он поспешил обратно к двери и уже взялся за ручку, прежде чем решил, что ведет себя глупо. А что будет, если он туда войдет? Он сам увидит…что? Мэй, вытаскивающая стекло из головы своего племянника, чтобы помочь ему исцелиться, ругаясь в отчаянии всякий раз, когда она уколола свой собственный палец? Они вдвоем смотрели какой-то жестокий фильм на диване вместе, как и положено семьям? Очевидно. Он просто проецировал. У него никогда не было здоровых отношений со своими родителями, и его ум перескочил к худшему сценарию. Не было никакого способа оскорбить Питера. Мэй любила его, и он любил ее. Они были счастливы вместе. Когда Тони нерешительно направился обратно к лестнице, что-то в нем не совсем верило этому. Но всегда верный себе, он толкал эту часть глубоко, глубоко внутрь. Туда, где он больше никогда его не увидит.