Holding To The Ground

***

Питер был счастлив. Он подавил постоянное семя сомнения, говорящее ему, что это не было реальным, что это не будет длиться долго, и сосредоточился на радости, которая чувствовалась такой чужой сейчас. В понедельник утром он проснулся от запаха жареных яиц. Он медленно сел, остановившись, когда почувствовал, что его рука погрузилась в материал под ним. Внезапно он понял, что спал на диване. Он задохнулся, его желудок свело судорогой не только от вездесущего голода, к которому он почти привык. Святое дерьмо, он сидел на диване, он спал на диване Мэй. Питер вскочил на ноги, уже представляя себе, что сделает Мэй, когда заметит морщины на ткани дивана и кусочки пуха, прилипшие к его штанам. — Эй, детка, я готовлю завтрак. Хочешь немного? Он резко повернулся лицом к кухне, где стояла Мэй в розовом халате и таких же тапочках. Питер наблюдал, напрягая каждый мускул, как она просунула лопаточку под недожаренное яйцо и положила его на пустую тарелку. Мэй поставила его рядом с уже полным блюдом яиц, и Питер вздрогнул от тихого лязга, который раздался, когда фарфор ударился о дерево. — Питер? Питер моргнул. Он оглядел себя; он стоял на полу. После сидения на диване. Так оно и было… о’кей. — Да, — сказал он, мягко улыбаясь. — Я бы хотел. Он подошел и встал рядом со столом, сложил руки перед собой и покачался на носках. Мэй взглянула на него. — Ты разве не собираешься садиться? — Я могу сесть? Она хихикнула. — Ну конечно же! Это и твой дом тоже. — …О. Спасибо. Мэй промурлыкала свое подтверждение. Питер осторожно вытащил стул из-под стола, и тот заскрипел, скользя по полу. Паркер съежился от этого звука. Он медленно согнул колени, пока его зад едва не коснулся сиденья стула. Питер задержал дыхание, постепенно перемещая свой вес, пока полностью не уселся и не почувствовал себя комфортно. Он вздохнул со смешанным чувством облегчения и удовлетворения. Он заметил, что яйца перед ним были омлетом, приготовленным почти идеально, несмотря на то, что Мэй была плохим поваром. Питер невольно улыбнулся. Мэй села напротив него и погрузила вилку в свою еду. Они ели молча. Взгляд Мэй скользнул по лежащей перед ней газете. Питер слишком боялся нарушить этот, казалось бы, хрупкий момент, сказав что-то не то. Проглотив свой менее чем сытный завтрак, Питер встал, не обращая внимания на то, что его желудок требовал только большего. — Спасибо за яйца, Мэй. Увидимся, когда я вернусь из школы. Она что-то промурлыкала в ответ и перевернула страницу. Питер воспринял это как прощание, собрал свои книги и ушел.

***

В течение следующих нескольких дней у них выработался определенный распорядок дня. Мэй готовила Питеру завтрак, хотя больше никогда не приглашала его спать на чем-то более мягком, чем пол, и каким-то образом готовила все блюда идеально. Единственным исключением был вечер четверга, когда она застала его молча плачущим в углу. На следующий день он неуверенно сидел за столом. Вся кровь отхлынула от его лица, когда она осторожно протянула ему тарелку с блинами, подгоревшими до хрустящей корочки и посыпанными мятой. Последовавшие удары были бы болезненными, но не настолько, как неловкое молчание, которое сопровождало завтрак. Когда он прокрался на второй урок с двадцатиминутным опозданием, все та же отвратительная толстовка, которую он носил всю неделю, скрывала постоянно растущий синяк на его боку. В остальном все было в порядке. Он вернулся домой из школы таким измученным, что едва мог держать глаза открытыми, и на цыпочках прошел мимо Мэй, надеясь вопреки всему, что она его не заметит. Если она и знала о том, что он в доме, то никогда не замечала его присутствия. Затем Питер запирался в своей комнате до следующего утра.

***

Вернувшись в следующий вторник из школы, он увидел, что Мэй нигде не видно. В животе у него заурчало так громко, что он испугался, как бы соседи не услышали, и еще до того, как он понял, что происходит, ноги сами поставили его перед холодильником. Он сделал паузу; Питер не открывал этот холодильник неделями. Он начал пришпиливать свои грязные, помятые джинсы, чтобы они не спадали до лодыжек, и запачканная, вонючая толстовка, которая когда-то идеально сидела, теперь поглотила его тонкую фигуру. Он прикинул, что с тех пор, как Мэй нашла его в маске, он уменьшился по меньшей мере на четыре размера. Но Мэй готовила ему еду каждый день в течение недели, верно? Конечно, он мог бы просто тайком перекусить, и она не будет возражать. Питер нерешительно открыл холодильник, дрожа от холодного воздуха, который хлынул из него. Следующая минута прошла как в тумане. Каким-то образом чашка из-под пудинга оказалась пустой и выброшенной в мусорное ведро, и желудок Питера утихомирил свое урчание совсем немного. Его когтистый голод утолился самую малость, Питер поплелся в свою комнату и лег на пол, едва держась на ногах. Прежде чем он успел осознать, как сильно делает больно дерево под ним, когда оно вдавливается в его пожелтевший синяк, он уже спал.

***

Питер проснулся оттого, что дверь квартиры захлопнулась. Он сморгнул с глаз пленку сна и поднял голову. Он слышал, как Мэй прошлась по квартире, бросила сумку на стол и с легким звоном повесила ключи. Она развернула какую-то закуску, завернутую в невероятно громкий пластик, затем открыла мусорную корзину, чтобы выбросить ее. Все движение прекратилось. В мусорном баке что-то зашуршало. Затем послышались шаги, громкие и сердитые, приближающиеся к комнате Питера. Он сел, и волосы у него на затылке встали дыбом. Дверь распахнулась, и Питер отскочил назад, растянувшись в углу. Мэй швырнула пустую чашку из-под пудинга ему в голову, и он съежился, когда она безвредно отскочила от его черепа. — Что это за чертовщина? — прорычала Мэй. Питер вздрогнул. Мэй подошла на шаг ближе, — Что это такое? — повторила она. — Пудинг, — прошептал он. — Пудинг. И я знаю, что не ела его. Так кто же это сделал? Питер заскулил в ответ. — Кто. Сделал. Это. Питер? — Я-я. Она пристально смотрела на него, ее холодные глаза пронзали его до самой сердцевины, и если бы она захотела, то будто бы заглянула внутрь него… Питер поник под ее суровым взглядом. Наконец она пересекла комнату и схватила его за руку. Он вздрогнул, когда ее кожа коснулась его. Она оторвала его от пола и потащила по коридору. — Я сегодня слишком устала для твоего дерьма. Ты сам себя наказываешь, — сказала она. Она распахнула дверь ванной и втолкнула туда Питера. Он тяжело ударился о землю, и от удара у него перехватило дыхание. Питер изо всех сил пытался втянуть в себя воздух, растянувшись на холодном кафельном полу. Мэй угрожающе стояла в дверях, скрестив руки на груди, и наблюдала. Наконец, он сумел вернуть легкие к жизни и жадно глотнул воздух. Он медленно повернул голову к Мэй, ее насмешливое лицо было скрыто сальными прядями волос, упавшими ему на глаза. — Избавься от него, — просто приказала она. — Что? — глупо спросил он. Она махнула рукой в сторону туалета. — Пудинг был не твой. Избавься от него. Туда. Глаза Питера расширились, и когда он склонил голову набок, Мэй притворилась, что засовывает два пальца себе в горло. Кожа Питера побелела. Он даже не подумал о последствиях, прежде чем спросить: — Ты серьезно? Все, что ей нужно было сделать, это приподнять бровь, и Питер знал ответ. Питер медленно повернулся лицом к унитазу. Внезапно он стал угрожающим, чем-то гораздо более зловещим, чем бытовая техника. Он подтянул свое тело вверх, пока не упал на колени, свесив голову над унитазом. Питер оглянулся на Мэй, почти ожидая, что она расскажет ему, что все это было шуткой, большой шуткой, и они собирались пойти поужинать или посмотреть фильм после этого. Но она только кивнула в ответ на его молчаливый вопрос. Он снова повернулся к унитазу. Он поднял два дрожащих пальца ко рту, который держал широко открытым и протолкнул их так далеко, как никогда раньше. Но ничего не случилось. Питер попробовал еще раз, потом еще раз. Затем он сделал выпад назад, на этот раз более резкий, и был вознагражден легким позывом. Он добавил третий палец и засунул их себе в горло так грубо, как только мог. Все его тело содрогнулось так сильно, что глаза наполнились слезами, из одного глаза выкатилась единственная слеза. Однако ничего не вышло. Он не знал, сможет ли вообще что-нибудь сделать. Пудинг, вероятно, уже был переработан. Он снова посмотрел на Мэй. — Пожалуйста… — прошептал он, чувствуя, как холодная слеза скатывается по его щеке. — Я… Я не могу, прости. Мэй посмотрела на него так, словно он был тараканом, которого она отчаянно хотела раздавить ногой. Слезы свободно катились по его лицу, и он вернулся к своей работе. Его рвотные позывы начали смешиваться с рыданиями, заставляя все его тело дрожать и дергаться в такт спазмам. Питер зажмурился и попытался забыть о том, что происходит, забыть пальцы, сжимающие его горло сзади, забыть холодный фарфор, который он сжимал свободной рукой. Один позыв перекрыл всхлип, и он почувствовал, как к горлу подступает желчь, а затем она отступает. Внезапно ему пришла идея. Питер подождал, пока не почувствовал, что его следующий всхлип приближается, жесткий и поразительный. На самом пике он снова засунул пальцы в горло, и боль пронзила мягкую плоть, которую они ударили. Он быстро убрал руку, когда его желудок сжался раз, другой, третий. Наконец, с монументальным вздохом, он выплюнул полный рот кислоты и воды. Тот слабо шлепнулся в чашу с водой, и Питер рухнул на землю. С его губ свисала струйка желчи, а нос и рот наполнились привкусом рвоты. Тяжело дыша, он поднял глаза на Мэй. Она на мгновение задумалась, потом кивнула и вышла. Она закрыла за собой дверь, и он услышал, как тётя вытащила из кухни стул и поставила его перед ручкой. Ее шаги затихли вдали, и пружины дивана заскрипели. Питер медленно поплелся к двери. Со своего места рухнув на пол, он протянул руку и подергал ручку. Она резко оборвалась, и внезапно он понял, что Мэй специально поставила там стул, чтобы не дать ему выйти. Он уронил руку на пол и опустил голову. Холод от плитки медленно просачивался в его тело, пока он не задрожал там, где лежал. Усталость тяжело растекалась по его костям, искушая уснуть, но дверь была заблокирована дерьмовым деревянным стулом, который он, несомненно, смог бы сломать, если бы съел что-нибудь более сытное за последние три недели. Теплые воды сна плескались по краям его сознания, и он позволил им омыть свое хрупкое тело и унести его в море.