Holding To The Ground

***

Питер не спал всю ночь. По крайней мере, он так думал. Он смотрел на черный потолок, как будто целыми днями, слушая жужжание кондиционера и журчание воды в трубах за стенами. Машины проносились в сотнях футов от него, и каждый звук звенел у него в ушах. Питер просто лежал, чувствуя, как пульсирует каждый дюйм его тела, но не был в силах пошевелиться, приспособиться. Он знал, что трубка, которую доктор Чо вставила вверх по носу и в горло, была трубкой для кормления, которая ежедневно доставляла 1500 калорий в его эмансипированное тело. Но это было только в течение нескольких часов, и даже при постоянном потоке калорий его желудку все еще не хватало вещества, а телу — энергии. Он хотел вытащить её, и он попытался, но с его руками в гипсе он не смог это сделать. Даже моргать было тяжело, но если он закрывал глаза слишком надолго, то видел её, он видел все, что никогда не хотел видеть снова. Поэтому, насколько Питер понимал, он не спал. Солнце начало светить сквозь окна, сначала тускло-серое, но затем почти болезненно белое. Тени двигались медленно, углы сглаживались по мере того, как шел день. Шли часы,  машины и облака, а все равно никто не приходил. Питер прислушивался к шагам в коридоре, то к медленным и уверенным, то к быстрым. Один человек, быстро шагая и топая, прошел несколько раз, часто останавливаясь прямо за его дверью, прежде чем поспешить прочь, сопровождаясь беспорядочным сердцебиением. Питер задумался, кому же оно принадлежит. Это была ложь. Он точно знал, кто это делал. В какой-то момент, примерно через час после того, как он доковылял до ванной и рухнул обратно на кровать, свет ударил ему прямо в глаза, да так ярко, что даже с закрытыми глазами все было покрыто ярко-красной пеленой. Он застонал и крепче зажмурился, надеясь хоть немного заслониться от света, но вскрикнул, когда его правый глаз сверкнул от боли. — Может быть, ты хочешь, чтобы я закрыла жалюзи, Питер? Все еще поглощенный поразительной болью, Питер проворчал: — Пятница. —  Может быть, ты хочешь, чтобы я закрыла жалюзи? — повторила Пятница. Питер поспешно кивнул. С громким шорохом ставни опустились на окна и погрузили Питера в прохладную темноту. Он вздохнул и расслабился. Через мгновение, когда сильная боль в его глазах сменилась тупой болью, он пробормотал: — Спасибо, Пятница. — Не за что, — ответила она. — Хочешь, я позвоню боссу вместо тебя? — Нет! — немедленно откликнулся Питер, но какая-то часть его души обмякла, отягощенная каким-то чувством, которое он не мог распознать. — Нет, — повторил он, бормоча себе под нос. — Ты уверен? Он попросил меня известить его, когда ты проснешься, но так как ты не засыпал, я так и не получила нужный знак. Хм. Наверное, я действительно не спал.<\i> — Н-нет, все в порядке. Но все равно спасибо. — Ладно, Питер. Тебе еще что-нибудь нужно? Первое, что пришло ему в голову, был поразительный голод, но его руки начали дрожать от одной только мысли о еде. Он заставил себя не думать об этом и внимательно осмотрел себя. Гипсовые повязки были срезаны доктором Чо, отчего его предплечья стали бледными и почему-то тоньше, чем все остальное тело. Его правая рука все еще была обернута толстыми, зудящими бинтами. Питер уже собирался отказать Пятнице, но остановился, когда провел рукой по волосам и почувствовал, что они слиплись от масла. Сколько времени прошло с тех пор, как он в последний раз принимал нормальный душ? Пятнадцатиминутные плескания в школьной раздевалке только сделали так, и он был почти уверен, что не мылся во время своего пребывания в больнице. Питер был уверен, что пахнет от него так же ужасно, как и выглядит. — Что? Есть… есть тут где-нибудь душ? — осторожно спросил он. — Да. За дверью слева от вас находится ряд душевых кабинок. Питер оглянулся и вздохнул. Эта дверь, должно быть, была в двадцати ярдах отсюда. В последний раз, когда он попытался встать, он даже не успел выпрямить ноги, прежде чем упал. Конечно, у него была питательная трубка, но сколько энергии она могла дать за те пятнадцать или около того часов, что он здесь пробыл? Питер медленно сел, морщась при каждом малейшем движении. Он спустил ноги с кровати и сел на край матраса. Паркер бросил презрительный взгляд на трубку, которая удерживала то, что должно поступить в его живот; он догадался, что это шло по ней. — Ладно, Питер. Ты сможешь это сделать, — прошептал он сам себе. Его собственное имя казалось ему чужим. Он затаил дыхание и, оттолкнувшись руками, неуверенно встал. Пятна туманили его зрение, и он слышал, как кровь стучит у него в ушах, но каким-то образом он встал прямо. Питер моргнул раз, потом другой, и каким-то непостижимым образом сделал шаг вперед. Сказать, что это было больно, было бы преуменьшением. Его ноги были целы, но это движение заставляло двигаться его покрытый синяками и ссадинами торс. Подавив стон, он сделал еще один резкий шаг. Потом еще один, а потом еще один. Невероятно, но он продолжал идти, волоча одну ногу за другой. Грудь у него горела, колени тряслись, но он продолжал идти, и черт возьми, почему эта комната такая большая? Одно крыло лазарета было больше, чем вся его квартира. Сколько еще ему нужно было пройти? Неужели его слух всегда был полон звона? Неужели его ноги всегда были тяжелыми, как свинец? Сквозь туман его дрожащая рука протянулась, чтобы открыть дверь ванной. Он с трудом стащил с себя тонкую одежду и шагнул в гигантскую кафельную душевую кабину, со всех сторон залитую стеклом и освещенную сверху, потому что так оно и было. Питер нажал на кнопку, и ледяная вода каскадом полилась на его тело. Он вздрогнул и стиснул зубы, но не смог найти способ, чтобы это исправить. Тяжело дыша, он прислонился к холодной кафельной стене. Он задержался на мгновение, чтобы убедиться, что его не стошнит прямо в блестящий сток, а затем выбросил вперед руку и схватил первое, что попалось под руку. Это был какой-то шершавый кусок мыла, пахнущий больницами, но ему было все равно. Как в тумане, он вышел из душа и вытерся полотенцем более дорогим и плюшевым, чем все, чего он касался в своей жизни. Он не мог найти никакой другой одежды, поэтому просто надел льняной халат, который был на нем раньше, но сделать это вокруг его питательной трубки было тяжело. Несмотря ни на что, Питер все еще стоял, когда вышел из душа, его мокрые волосы прилипли ко лбу, ноги так ослабли, что он не был уверен, сколько секунд осталось до обморока. И когда он поднял голову, готовясь к очередному монументальному путешествию через комнату, то увидел, конечно же, Тони, сидящего на кровати и ждущего. Он вздохнул и переступил с ноги на ногу. — Чего вы хотите? — спросил он хриплым и более слабым голосом, чем ему хотелось бы. Тони поднял глаза и встретился взглядом с Питером. — Просто захотелось… проверить, как ты, — ответил он. — Проверить, как я? — повторил Питер, скептицизм вплетался в его голос. — Хм, да. Знаешь, посмотреть, как у тебя дела. Каждый вдох причинял ему боль, и он не мог сомкнуть правую руку вокруг бутылки, и его глаз горел, и его кожа была такой хрупкой, что он боялся, что она разорвется пополам, если он сделает хоть одно неверное движение. — Я в полном порядке. В комнате воцарилась долгая тишина. Тони вертел в руках какую-то бумагу. Питер попытался скрыть, как он прислонился к стене рядом с ним. Наконец, Тони перевел дыхание и сказал: — Ну, кроме этого, я здесь, чтобы спросить, есть ли что-нибудь, что ты можешь сказать мне о том, где находится твоя тетя. — он встретился взглядом с Питером. Питер молча смотрел на него. После очередной паузы Тони продолжил: — Я не позволял следователям встречаться с тобой, но они давят на меня. Нам нужна информация об этом как можно скорее, поэтому мы хватаемся за каждую зацепку, связанную с ней. И с тобой, честно говоря. Они почти готовы послать детского психолога, чтобы копаться в твоём уме или что-то еще. — нерешительный смех. — Поэтому мне нужно, чтобы ты рассказал мне о ней, чтобы я мог снять их с твоей спины. Еще один период молчания. Фальшивая улыбка Тони исчезла, и его нога начала подпрыгивать. — Послушай, малыш, мы еще долго не продержимся. Департамент полиции Нью-Йорка скоро откажется от своих ресурсов. Думай об этом, как о последнем всплеске энергии. Если они откажутся от этого, то никогда не поймают твою тетю, ясно? Это будет закрытое дело, и она никогда не получит никакого правосудия или лишения свободы. Это то, что ты хочешь? Ладно, нет, ноги Питера больше не могли его держать. Он опустился на ближайшую кровать и сказал: — Да. Тони моргнул. — Правда? Ты действительно хочешь, чтобы твоя тетя была на свободе? Это был не шок, или что-то вроде того, что ты сказал в первый раз? Что-то неуверенное и кружащееся заполнило эту пустоту в желудке Питера при словах Тони. Тем не менее, он кивнул. Тони тяжело вздохнул и покачал головой, глядя в пол. Питер не знал, закричит он или потеряет сознание. Но на всякий случай свернулся калачиком. Тони проигнорировал оба действия и вместо этого вдохнул, медленно и глубоко, и сказал: — Хорошо. Вау. Я… даже не знаю, что на это ответить. Он встал, разглаживая смятые листы под собой, и оставил бумагу поверх них. — Ну, у меня была запланирована целая речь, но я не знаю, почему я вообще беспокоюсь больше. Ничто из того, что я скажу, не заставит тебя передумать. Это краткое изложение твоей физиотерапии. Посмотри на это… как только захочешь, я думаю. Он уже собрался уходить, но остановился в дверном проеме. Он медленно повернулся к Питеру, и в его глазах было что-то более глубокое, чем печаль, что-то более близкое к разочарованию. — Знаешь, Человек-Паук попытался бы спасти каждого такого ребенка, как ты. Затем, тяжело ступая, он вышел, с явным щелчком закрыв за собой дверь. Что-то похожее на чувство вины вскипело в груди Питера. Он не был новичком в этом чувстве. Но опять же, это был Тони, человек, которому он когда-то доверял, который был неспособным <i>(ты) и слабым (ты). Кто украл его у единственного человека, который действительно любил его, который отправил поисковую часть после поисковой группы, чтобы выследить последний кусочек добра в его жизни. Поэтому Питер проигнорировал его. Питер хотел пойти прочесть изложение, по крайней мере, попытаться понять, что произойдет в ближайшие недели. Другая, меньшая часть его хотела последовать за Тони из этих дверей и… ну, он не знал, что именно. Впрочем, это не имело значения, потому что он не мог стоять, даже если бы захотел, и позволил себе плюхнуться на кровать, вздрогнув, когда его тело соприкоснулось с ней. И он не мог уснуть. Он ворочался, поворачивался и снова ворочался, но как бы он не был измучен своими десятью минутами движения, он просто не мог. Он смотрел в потолок, свет был все еще раздражающе яркий, несмотря на темнеющее небо снаружи. Может быть, он шел по неверному пути. Может быть, если он даст Тони немного информации, бесполезной или даже полную ложь, он оставит его в покое на несколько дней. Может быть, он был слишком краток и должен был хотя бы притвориться, что ему не все равно. Или, может быть, он все это делал неправильно. Может быть, его тетя избила его до неузнаваемости. Может быть, она забрала все, что для него значило. Может быть, ее и следовало найти. Он тряхнул головой, чтобы выбросить эту мысль из головы. Это было слишком опасно. Ненавидеть ее — значит ненавидеть все, что у него осталось. Как он мог ненавидеть единственное, что было ему знакомо, единственное, что было нормальным и реальным в его жизни? Когда он пошевелился и ухватился за шелковые простыни под собой, то понял, в чем именно заключалась проблема. Он не заслуживал мягкой кровати, даже с колючим одеялом и ледяным воздухом, идущим из вентиляционного отверстия прямо над ней. Он уже несколько месяцев не чувствовал такой нежности, и что бы сказала Мэй, если бы увидела его таким? Питеру не потребовалось много времени, чтобы слова «бесполезный» и «эгоистичный» всплыли в его голове. Медленно, с еле сдерживаемой неохотой Питер соскользнул с кровати на холодный пол под ним. Ничто мягкое не могло вместить его тело, только безжалостная плитка, которая заставляла его позвоночник болезненно изгибаться, а сломанные ребра соприкасаться. Несмотря на опустошение, которое он причинил своему телу, мысли Питера были более спокойны, чем когда-либо за последние дни. Это было знакомо, это было безопасно, это не представляло никакого риска или угрозы. Если бы Мэй вернулась и увидела его таким, она бы им гордилась. Эта мысль почти вызвала улыбку на его лице, прежде чем движение растянуло мышцу вокруг его слепого глаза. Невероятно, но он спал, а утром не помнил своих снов. Наверное, это было даже хорошо.