La Corde

В комнате до глухоты было тихо. В ушах стоял невыносимый звон тишины, что хотелось просто заткнуть уши чем угодно, лишь бы не этот дикий гул. Комната была пуста. Относительно. Две кушетки напротив и одна слева. Все пусты. Окно во всю стену одно. И она тут тоже одна. Сакуре чуть за двадцать. Прям совсем чуть-чуть. Настолько, что можно посчитать на пальцах дни, что отделили её от номера «двадцать». На улице ночь. Звёздная. Весь день лил дождь, полгорода осталось без электричества, что позволило молочному полотну созвездий кокетливо выглянуть из омута тьмы. «Красиво» — подумала Сакура. Белые крохотные точки пульсировали, будто оттуда, с неба, на нее смотрело многоглазое чудо-юдо и приглашало к себе на разговор. А говорить было о чем. «Говори» — сказало Небо. Ноги уже давно затекли вот так стоять у окна который час, но Сакура упрямо продолжала смотреть по ту сторону стекла. Там была жизнь. Там и солнце, и дождь, и облака. Ночная больничная сорочка на груди была мокрой. Молозиво уже насквозь пропитало плотно затянутые бинты и одежду. Глупому организму не объяснить, что всё это ни к чему. Ей не привезут ляльку в красивом блестящем боксе для новорожденных. К ней не придет её мужчина. Он даже и не знал, что мог бы быть папой вчера. «Наверное, стоит позвонить ему» — грудь начинала ныть, но пока терпимо. «Он бросил тебя» — пропела Вселенная. А телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. «Мама?» «Ты сама знаешь ответ» И ведь угораздило же её. Сакура влюбилась. Он был старше её. Намного старше. Возможно даже любил в ответ, но она точно не знала, что из всего «их» было правдой. Ложь на лжи и полный инфантилизма мужчина, что в свои тридцать так и не наигрался в детство. Сакура оправдывала его тяжелыми временами, обстоятельствами и даже собой. Но в момент, когда уже ехала на каталке в родильный зал, и НИКТО не приехал к ним — Сакуре и малышу — девушка поняла, что с самого начала не было «МЫ», а был только он и она сбоку, как приятный бонус к его непомерному эгоизму. А Сакура мечтала. Она хотела этого малыша. Хотела нянчить кроху, укачивать на руках своего ребенка и петь колыбельные. Готовилась к материнству, взяла кредит, чтобы купить всё для её маленького чуда. Но чуда не случилось. Мальчик умер, так и не сделав ни единого вдоха. Медсестры провожали Сакуру сочувственными взглядами, изредка пытались приободрить словесно. Другие роженицы сторонились её. По каким-то непонятным причинам, Сакуру праведно боялись, словно греха. «Ты еще молода, вся жизнь впереди» Нет, Сакура не плакала. Наверное, выплакала всё во время родов. Она бы хотела, конечно, выплакаться, но единственный человек, который бы понял её, давно уже лежит на расстоянии минус три этажа и шесть футов. Отец для Сакуры всегда был каким-то солнечным. Добрый, большой. Пах по-домашнему каким-то уютом с примесью беззаботного детства. Папа любил Сакуру именно так, как это любят показывать в фильмах: всё только ей одной. Даже когда у Сакуры что-то не получалось или же она получала «неуд» в школе, то папа дарил ей такую заразительную улыбка и ободряюще трепал по макушке: -Не переживай, детка, всё будет пучком. Исправим! Ты только верь в себя, ты умница же у меня! Папа слишком поздно узнал о своей болезни. А мама будто и не видела то, как ему было плохо. Или не хотела видеть. Давила на него всеми правдами и неправдами, заставляла выходить на работу и ругала за все поблажки дочери. Сакуре было пятнадцать, когда умер её отец. Первый крест на её сердце. Сакуре только исполнилось двадцать один, когда у нее умер ребенок. Крест номер два. «Дорогая, ты жила год чужими желаниями. Может стоит подумать о себе? Как говорил отец?» — Сакура нахмурилась. Её розовые очки, как и у всех, разбились стеклами во внутрь. Ей казалось, что всё так и должно быть. Ведь её мужчина красив и статен. Её мужчина старше её, а значит мудрее. Он возьмет ответственность за них двоих. За себя и за неё — молодую девчонку, которая только-только вышла в жизнь. Сакура любила одну только мысль о том, что он вместе с ней. Любила его капризы, думая, что это всего лишь трудный характер. Любила его нытье по любому поводу, считая, что это богатый жизненный опыт. Любила делать всё для него, ведь если хорошо ему, то автоматически хорошо и ей. Вот только одна была загвоздка во всем этом. Жертвуя своими интересами, Сакура жертвовала собой и попросту растратила саму себя. Её мечты, её интересы все это время лежали на пыльных антресолях в прокуренной, засаленной квартире под золотыми цепями её огненной и безотказной любви. Он говорил, что хочет ребенка, но не принимал никакого участия в беременности. Он был рад, что станет отцом, но даже не написал маленькую СМС-ку. Он говорил, что любит Сакуру. Но таких цветущих девочек у него было еще несколько. «Одиноко» «Почему?» «Мне некому дарить нерастраченную любовь» — Тихо вздохнула Сакура. День обещал быть солнечным. «А может это всё знак, чтобы ты начала жить именно так, как хочешь ты, а не твоя мама или Он?» «Ты права, Вселенная. Люблю тебя» — девушка улыбнулась и села на кушетку. В руках засветился телефон. Сакура набрала номер и стала ожидать ответа. Сакура устала быть связанной по рукам и ногам этой нитью-веревкой страха и беспомощности. Она понимала, что скорее всего шагает в бездну, завязав себе петлю на шее. Но… Но Вселенная сегодня благосклонна, она верит в это.

***

Сакура мечтала танцевать и быть желанной. Её мечта исполнилась. Она была самой желанной девушкой если не всей Японии, то всего Токио точно. Танцы. Ослепляющие своей плавностью, сжигающие все границы сознания смотрящего. Даже сама Сакура погружалась на это мягкое илистое дно иллюзии, что создавала своим телом и музыкой. Она отключалась в момент от всего, от всех проблем. Хоть жизнь до сих пор и отдавала горьким монохромом, Сакура жила уже полтора года тем, что желала сама и хотелось только ей. По крупицам восстанавливала себя, насильно вносила краски в свою «рабочую» рутину. Она слишком много потеряла, чтобы продолжать ронять себя. Работа была любимой, денег приносила достаточно, чтобы оплачивать аренду квартиры неподалеку и оплачивать заочку. Рабочее место окрашено в любимый красный. Цвет, что так многое значил для нее самой. Цвет ярости, цвет гордости, цвет упрямства, цвет жизни и любви. Она «вылечила» себя и продолжала упорно работать. Вот только сердце сам не вылечишь. К сожалению. Этот вечер не отличался от всех других, если бы не одно большое, обворожительное «НО»: -Сакура, — томный шепот мужчины сладко отзывался как в душе, так и внизу живота. Его движения, его руки — всё это было так в новинку хорошо, что, наверное, будь Сакура художником, то непременно разрисовала холст фейерверком красок. Каждая фрикция, каждое соприкосновение мокрой плоти, каждый поцелуй в губы и шею взрывали в глазах блестящие яркие кружочки. Сакуре. Не. Было. Стыдно. Ни капли. Сакура увидела в этом человеке, нет, даже не так. Она почувствовала в нем нечто родное. Его глаза — черные провалы — выдавали в нем всё с головой. Он такой же, как и она. Он тоже замотан по шею, он также шагает в бездну сейчас, только не один, а с ней. Они танцуют этот пошлый танец над пропастью на тонком канате. Потеряет баланс один из них — оба упадут и разобьются о камни. «Если это всё на одну ночь, то мы оба должны разбиться прямо сейчас» — решила для себя Сакура и обхватила мужчину за шею, втягивая в очередной поцелуй. Ей было уже всё равно, что колени стёрты до боли о ковролин, что тело дрожит от напряжения. Напряжение между ними, было сродни магнетизму, нежели разряду тока. Сакура чувствовала себя пульсаром, что от каждого толчка вспыхивал и совершал кульбит вокруг себя. Она так хотела светиться. Это чувство, возрожденное с глубин души, пьянило лучше любого алкоголя. Чувство лёгкости в животе и услады в груди обволакивали мысли в мягкий пупырчатый полиэтилен. Этот взгляд. Мужчина смотрел на нее с неким восхищением. Будто она — самое дорогое полотно в его коллекции. Сакура не знала кто он, что из себя представляет и из какого теста сделан. Но сейчас для нее это было также важно, как валенки для папуаса. Этот аромат. Аромат мужчины. Ноты морской воды, мяты и мускуса, что так приятно возбуждали разум своей композицией. — Саске! — её ладошки были в стальном плену его крепких ладоней. Они кончили оба, почти что одновременно. Тёплая вязкая жидкость медленно стекала по животу Сакуры, очерчивая влажными полосами изгибы талии. «Вот и всё, разби…» Но не успела она договорить самой себе, как почувствовала мягкое прикосновение к коже. Саске вытирал её живот своим платком. «Ох, Вселенная… Ками-сама». Мужчина аккуратно лёг рядом с ней и укрыл своей рубашкой. Он смотрел ей в глаза. Черти в его омуте благодарно улыбались. И Сакура улыбнулась в ответ.