Твоя-моя боль

Хорошо, что сейчас открыть глаза намного легче, чем в тот раз.       Я так и не понял толком, как именно я оказался на балконе, высунувшись наполовину из окна, полной грудью вдыхая свежий весенний воздух. Ровно до этой секунды я остро чувствовал, как мою шею охватывает кожаный обруч, который стягивался все сильнее и сильнее. Несколько секунд, а может и минут, мне потребовалось на то, чтобы привести дыхание в порядок. Руками я очень долго проверял, пока наконец не убедился, что моя шея полностью свободна, а запястья ничто не сковывает. Уже нет.       Закрывая окно, я опускаюсь на пол и прижимаюсь спиной к холодному покрытию. Я весь был мокрый, и уверенности в том, что мне стало просто слишком жарко под одеялом, у меня не было. Перед глазами постепенно, одна за другой, стали проноситься картины: наручники, холодный деревянный пол, ошейник, а затем яркий свет. Я все это помнил слишком точно. Намного лучше, чем я хотел бы, если честно. Я помнил запах в том проклятом домике, как там было темно, и как долго я привыкал к тому, что не могу включать и выключать освещение.       Мне никогда раньше не снились конкретные картины моего личного прошлого. Всегда это были «вариации на тему…», но никогда они не транслировали в мельчайших подробностях то, что я уже пережил. От мысли, что придется еще раз все это пройти, оказаться там вновь, только в этот раз без какой-то возможности влиять на происходящие события (можно подумать в тот момент я мог как-то на них влиять) мне стало плохо.       От дурноты, перехвата дыхания меня однозначно удерживал свежий воздух и прохлада балкона. Поднимая ладонь, я увидел, как сильно у меня дрожат пальцы. Они тряслись, будто у пьяницы с многолетним стажем. Мне стоило больших усилий их успокоить, а если сказать по правде, то я просто постарался не обращать на это внимание, опуская ладонь вниз.       Как это ни удивительно, там мне не снились кошмары. Видимо события днем так меня изматывали, что ночью сознание щадило меня, показывая только хорошее, но чаще, вообще не показывая ничего.       Меня слегка трясло, но сейчас, скорее, от холода, чем от страха и прошедшей истерики. Хотя одно другому явно не мешает, уж я-то знаю.       Встав с ледяного пола, я направился в спальню. Подушка лежала сброшенная на полу, одеяло отброшено куда-то в сторону. Я очень спешил, когда выбегал из комнаты на балкон и вряд ли осознавал, что по пути сбил лежащий на тумбе дневник. Наклонившись за ним, я осторожно поднял и положил его на место. Я не был уверен, что смогу его сегодня взять в руки, а если и смогу, то только, чтобы написать о том сколько раз я сегодня поел, поспал и сходил в туалет. Сегодняшний сон уничтожил совершенно весь мой настрой на какое-то более или менее подробное изложение собственных воспоминаний.       Мысль о том, чтобы лечь в постель и доспать оставшиеся часы совершенно не казалась мне притягательной, и вместо этого я направился в ванную. Заходя внутрь, я не стал закрывать дверь, а наоборот – раскрыл ее шире. Замкнутое пространство небольшой ванной комнаты давило на меня, возвращая в те злополучные стены.       Повернуться спиной к двери, лицом к ванной оказалось сложнее, чем я думал. Над раковиной висело большое зеркало, больше чем в половину моего роста, так что, смотрясь в него, я видел всего себя с головы до коленок. А видеть самого себя мне совершенно не хотелось. Но, замешкавшись, кажется, лишь на несколько секунд, я всё же медленно поворачиваюсь. Тогда мне казалось, что я торгуюсь сам с собой, уговариваю, настаиваю и всё это длится какие-то жалкие мгновения, секунды в пустоте комнаты, обложенной кафельной плиткой.       Со стены на меня смотрел худой бледный пацан. Кажется, что в сложных жизненных ситуациях люди стареют, я же, хм… Сложно описать, каким я стал.       Я никогда не знал цвета своих волос. Мама всегда говорила, что они у меня русые, и я привык ей верить, не зря ведь оканчивала школу искусств, но попытки найти в интернете русый цвет волос не увенчались успехом – все не то. Наверное это было что-то ближе к рыжему, чем к темному, но однозначно сказать я не мог. Несколько сантиметров они не дотягивали мне до плеч, повисая в воздухе сзади неаккуратными длинными прядями.       «Я хочу, чтобы они у тебя отросли ниже лопаток. Трахать тебя, держа за волосы - это мой личный фетиш, который я обязательно реализую, Милый», – громкий и четкий голос, возникший в голове в момент, когда я коснулся кончиками пальцев собственных прядей, заставил меня сжать губы и ухватиться за край раковины, резко одергивая руку в нежелании продолжать этот «контакт». Колени отказывались меня держать.       Поднимая взгляд, я принялся себя рассматривать. Казалось, будто бы ничего и не поменялось за месяцы, но на деле из неизменного остался разве что только цвет глаз – серо-синие. Их оттеняли синяки от недосыпа и усталости, я был выжат, и по мне это было хорошо заметно. На лице серо-зеленым еле намечались сходящие ссадины, которые, хоть и зажили, но видимо некоторые рубцы останутся навсегда. Красные губы с трещинами и ранами, покрытые запекшейся кровью в паре мест, тонкие белые следы на нижней губе – память о том, как сильно я их кусал в некоторые моменты. Спускаясь взглядом ниже, я цепляюсь за круглый темный шрам на шее справа, несколько выше ключицы. Если не всматриваться и не знать, можно решить, что это просто родинка, а не след от сигареты. Несколько точно таких же было на груди. Они никогда не сойдут, оставаясь белесым напоминанием, что будет меня преследовать. Далее все было плачевнее.       Поворачиваясь к зеркалу полу боком, чтобы видеть себя в отражении, я смотрю на его «работу». На боку было несколько длинных продольных белых шрамов, будто следы от когтей дикого зверя, симметричные им были на другом боку. «Я сделаю тебя полосатым тигренком».       Под ребрами была высечена светлая, уже успевшая хорошо зажить буква «М». Она была ровная, лишь последняя палочка чуть искривленная. Холст всё никак не желал оставаться неподвижным во время нанесения красок. Шрамы были очень тонкие, не самые явные. Подобные остаются от правильного нажатия очень острым лезвием. Даже прикасаться к ним до сих пор болезненно, и я совершенно не могу понять – реальна ли эта боль. Собственную спину я увидеть не могу, но по ощущениям – там несколько рваных глубоких шрамов, лежащих крест-накрест друг на друге. – Сука… – шепчу я, проводя кончиками пальцев по букве «М». Руки охватывает мелкая дрожь. Это невыносимо. Я чувствую, как тело начинает колотить.       Смотря на себя в холодном зеркале, я вижу отражение его деяний. Сейчас, вот прямо сейчас, я вижу, как его руки прикасаются ко мне, как давят на вырезанную лезвием рану. Я слышу его голос у себя в голове. Навязчивый тембр, с довольной хрипотцой в голосе, когда ты с улыбкой смотришь на свою работу, словно вещь. Его собственность. – Как же я тебя ненавижу, – даже не замечаю, как тихий голос срывается на крик, – ненавижу!       Я уже не вижу разницы, это всё у меня в голове или же реальность затягивает меня. Из глаз без всхлипов начинают течь слезы. Как я жалок… Стиснув зубы я ударяю рукой о кафельную плитку, еще раз и еще. С каждым разом повторяя одно: «Ненавижу-ненавижу-ненавижу…».       Опуская руку под струю теплой воды, я смываю с костяшек капли крови и ошметки кожи. Кисть слабо трясет, словно у наркомана в период ломки. Переводя взгляд на треснувшую плитку, я привычным жестом закусываю многострадальную губу, пытаясь сдержать стон боли. Черт, еще один такой срыв, и я точно себе сломаю запястье.       А ведь вчера вечером мне действительно показалось, что я смогу с этим жить. Что смогу переварить все это, не вспоминать, и однажды я почти все забуду. Какая же чушь. Однако, мне правда было вчера легче. Мне стало легче, когда я на один вечер поверил, что больше меня это не убивает, что я смогу с этим справиться. Даже мысль об этой «свободе» сделала меня в какой-то степени… нормальным на несколько часов.       Я почувствовал сильнейшее облегчение, когда отвел взгляд от зеркала. Залезая в ванну и вставая под горячие струи воды, я чувствую, что больше не могу держать это в себе. Что я должен хоть с кем-то, хоть о чем-то поговорить. Мысль о немом собеседнике в виде дневника мне претила. Это выглядело слишком пошло. Но ведь есть еще кое-кто.

***

– Признаюсь, меня очень сильно удивил ваш звонок в шесть утра, Евгений. – А, да? Простите, я просто… не уследил за временем. Я не хотел причинять… – Вы не причинили мне неудобств, – тихий голос меня перебил, – в конце концов, это моя работа. Я вам был нужен – вы со мной связались, это правильно.       Я раньше почти не обращал внимания на обстановку этого кабинета, теперь было понятно почему. Он был похож на совершенно любой кабинет или класс в любой школе. Чуть облупившийся потолок, мерцающие энергосберегающие лампы и старые обои какого-то светло-зеленого цвета. Типичное советское помещение, которое с момента развала союза никто и не ремонтировал.       Знакомое кресло, подлокотники которого я нервно потираю каждый раз при этой встрече. Тут уже не первый раз, а это липкое ощущение, что меня тут и не должно быть не отпускает… Я попытался представить, как много самых разных людей сидели в этом кресле кроме меня и решил, что не хочу знать, сколько всякого дерьма слышали уши моего психолога. Ну как моего… я ему не платил. В сущности, это был один из пунктов моей реабилитации, которая осуществлялась за счет государства. Бюджетный психолог, который каким-то чудесным образом еще не успел стать совершенно невыносимым. – Так… что бы вы хотели рассказать? Что вас беспокоит? – врач мягко улыбнулся, откидываясь на собственном кресле. Он сидел напротив меня, закинув ногу на ногу и, уже привычным движением, постукивая карандашом по личному блокноту. – Я…хм…- поджав губы, я не смог дальше вымолвить и слова. С чего начать? Слова не шли и не складывались, эта неловкость начала давить, и я прячу глаза опустив их на колени. – Вас, очевидно, что-то тревожит, я прав?       Подумав несколько секунд, я оторвал взгляд от коленей и поднял их куда-то на уровень его подбородка. Как будто бы даже в глаза смотрю… – Вы правы. Меня что-то беспокоит. – Тогда вы могли бы рассказать мне о том, что вас беспокоит. Если вы хотите, конечно.       Меня слегка удивляло то, как проходит наша беседа. По голосу психолога я понял, что его тоже. Однако, если меня наша более открытая манера напрягала, то ему она явно нравилась намного больше. Конечно… Приятно общаться с человеком, который пытается рассказать о чем-то более глубоком, чем невозможность ходить в туалет с закрытой дверью.       И тут я почувствовал, что хочу выложить ему все. Буквально все от самого начала и до конца. Этот порыв меня сильно испугал, но я понимал, что если сейчас ему не расскажу все, то вряд ли смогу даже открыть рот в следующий визит. Однако информации было столько, мыслей было столько, что я буквально потерялся. – Я не знаю с чего и начать… – немного потерянно произнес я, чувствуя, как внутри все собирается в комок.       Мужчина внимательно посмотрел на меня, от чего тело бросило в дрожь, поджал губы, сел в кресле чуть более расслабленно и снял очки. – Моя мама в таких случаях обычно говорила: «Начни с начала», – голос мужчины стал мягче и потерял свою привычную формальность, – начните с начала, Женя.       Я так глубоко погрузился в самого себя, что и не заметил его панибратства, которое даже не резануло мне ухо, как произошло бы в совершенно любой другой ситуации.       Мне кажется, прошло явно несколько минут, прежде чем я разжал руки, которые до этого были крепко сцеплены в замок, и начал неспешно говорить.