Дом. Семь Смертных грехов.

Ад скрипит гнилыми половицами и запутывает в паутине трещин. Он дышит, говорит сотнями голосов, пугает тысячами криков, застывших в серых стенах, кривит цветастое лицо узорами и странными животными, смеется топотом и скрипом колес. Ад ждет, когда сможет распахнуть врата, когда грешник ступит на его порог. И погрязнет в пыли, ворохе кошмаров и бесконечности, где времени нет. У хозяина белые глаза и темные пакли волос, скрывающих бледное лицо. У него паучьи пальцы и зрячие руки, тихий шелест вместо голоса и изрезанные в кровь ступни. Он мало говорит, а если и говорит, то понятно немногое. Он пугает одним лишь видом, но каждый верит и знает, что делу далеко не всегда предшествует слово, а времени в Доме нет, и сбежать не выйдет. Ибо Дьявол есть отражение Ада, его лик с белыми глазами и спекшейся кровью на губах. Дом его любит и позволяет другим называть своего верного пса, исполняющего любую волю, хозяином. У Гордыни сигарета в пальцах и колеса вместо ног. Он не хочет ничего понимать, потому что его это будто бы не касается, ему не нужно, не интересно, ибо нет ничего глупее, чем слушать скрип двери и стук стекла, когда за окном завывает ветер. Гордыня лжет, не считая необходимым говорить правду, молчит, не желая спрашивать, пропускает чужие слова мимо ушей, ибо для него ничего не стоят. И Дом смеется долго загадками и тайнами, которые Гордыне очень хочется понять, но Первый Грех не готов склонить головы. Жадность играет на гитаре и говорит, что пьет чужую кровь, много шутит и желает столкнуть с трона хозяина. Он любим всеми, так почему же не подняться ему к самой вершине? И ради этого можно оборвать ангелу крылья, можно змеей подбираться к Дьяволу, путь и ноют кости, пусть и кажется, что мир вот-вот рухнет на него. Жадность готов заплатить любую цену, лишь бы подняться выше воронья над крышей, выше того, чьи глаза не видят, стать тем, кто подчинит себе Ад. Только Дом смеется и шепчет на ухо ангелу проклятие, чтобы Второй Грех не проснулся. Похоть красит губы фиолетовой помадой и наиграно хохочет, закидывает ногу на ногу, надевает рваные чулки и короткие юбки. Потому что ей позволено. Потому что о ней давно говорят, мол, «страшная, как смертный грех». Просто раскрыла испачканные помадой карты раньше прочих. Просто слишком явственно слышалось в стуке ее каблуков сладко-томное желание. Просто Третий Грех позволяла Дому водить ее коридорами, а Дом позволял ей блуждать в темноте и выходить на красный свет. У Обжорства почти фиолетовое лицо и свита бесов, прислуживающих ему. Они мечутся, подают и подносят, а он только повелевает, порой одним взглядом и кратким приказом. Его боятся, не решаются смотреть в глаза, жалеют тех, кому не повезло быть под его ногой, прикованной к коляске. Обжорство считает себя главным в Аду, когда будущий хозяин набирает года. Дом скрипит на него половицами и шепчет остальным, как избавиться от Четвертого Греха. Раз и навсегда. Зависть щурится, читая книги, смотрит исподлобья и презрительно фыркает, когда кто-то кланяется Дьяволу, когда его самого не замечают и замечают, когда не ему возносят почести и не его считают самым сильным. Лезет из кожи вон, скрипит зубами, размахивает кулаками, разбивая костяшки о стену и размазывая кровь по испещренной трещинами штукатурке. Дом тяжело вздыхает открытыми окнами и желает поскорее избавиться от Пятого Греха. А впрочем, за него это сделает сам Грех. Осталось только подождать. Гнев забирается повыше, едва ли не бьется зеленой макушкой о крышу, прячется от шума в тишине чердака. Слушает дыхание Дома и его тихий смех, звучащий в щебетании ласточек. От пыли тускнеет алое платье, от тишины успокаивается сжирающее изнутри пламя, в одиночестве утопают мысли-угли и гаснут, становясь безвредными и безопасными. Гнев остывает быстро и так же быстро вспыхивает. Непостоянство, сила, жизнь. Дом говорит с ней тысячами голосов — замерших, звучащих и еще не явившихся. Он убаюкивает ее, как малое дитя, гладит паучьими лапками зеленые волосы. Дом хочет оставить себе Шестой Грех, который, в общем-то, не против. Отчаяние ковыляет по коридорам и говорит с тенью так, словно она его слышит. Неустанно делает вид, будто все в порядке, но не снимает траур, не забывает того, кто ушел и не вернулся, и не вернется уже никогда. Но Отчаяние ждет и не ждет — просто скорбит, ловя эфемерный образ в зеркале и временами, которых здесь нет, спрашивая у Дома, почему так и почему именно он. Ад каждый раз вздыхает обваливающейся штукатуркой и отвечает сквозняком, гоняющим по коридорам мусор, что так было нужно, что он так решил. Дом знает, что Седьмой Грех нельзя отпускать. Но Отчаянию все равно.