Жалкий

Ричард стоял рядом с Петтерсон, обсуждая с ней текущие новости. В мире ничего особо не менялось, ничего не происходило, все оставалось таким же мирным и спокойным, да и в департаменте была лишь тишь да благодать. Хоть работа в первые дни отсутствия детективов Декарта и Рида застопорилась, дела постепенно закрывались, глухарей на наблюдалось. Лейтенант отдела утверждал, что застоя нет и они справляются, хоть и менее эффективно, чем могло бы быть при помощи детективов. Несмотря на то, что слова лейтенанта успокаивали его, Ричард испытывал странное состояние обессиленности и потерянности. Выработанные за время работы рефлексы вынуждали бежать на работу, ставить документы на распечатку, открывать свой блокнот и тонким кончиком графита выстраивать логические связи меж улик и гипотез. Мысль, что вскоре всё это закончится и он больше никогда не ступит за порог департамента, оказывала седативный эффект. Он не чувствовал своей идентичности, потеряв столь важный элемент своей жизни, но иначе поступить нельзя было: он нужен Риду и Роуз, они нуждаются в нем, ему нельзя их подвести. Клара подытожила смятый диалог коротким «пойду поем» и, попрощавшись, двинула в сторону буфета. Ричард проводил её взглядом, тяжело вздохнул, облокотился о стену близ палаты Рида, собираясь с силами перед очередным разговором. Ему почему-то было сложно с ним взаимодействовать в последнее время. Никак не отпускало ощущение, что он что-то упустил в погоне за его реабилитацией, что-то очень важное, но не мог понять, что конкретно. Помимо исчезнувших черт своих личности и кардинально изменившегося стиля жизни, он словно потерял Гэвина, хотя это, совершенно очевидно, было не так. Рид все так же лежал в палате, он никуда не делся, но каждый раз смотря в его глаза Ричард словно не находил его, словно он смотрел в пустоту. Из палаты послышался глухой удар и нецензурная лексика. — Блядские костыли! — Ричард вбежал в палату, услышав нецензурную лексику и крики, — Сука! Ненавижу! — но не увидел ничего критичного, Рид лишь обессиленно сидел на краю постели, с ненавистью оглядывая упавшие костыли. — Гэвин, что случилось? — Не могу! — воскликнул он, махнув ладонью на костыли. — Что именно? — Ричард озадаченно смотрел на них, не понимая проблемы. — Стоять на них! — мужчина на мгновение замолчал, формулируя предложение, опасаясь сказать что-то не то. — Ну… раз ты упал на кровать, а не на пол, то стоять и балансировать ты всё-таки можешь, — он пытался выделить этот момент, чтобы Гэвин не концентрировался только на плохом и обращал внимание и на положительные моменты, но тот был непреклонен. — Не могу я, блять! Нет ноги! Нет опоры! Блять, че за хуйня-то, а? — Гэвин накрыл лицо ладонями. — Боже, Гэвин, все хорошо, успокойся, — Ричард подошёл к нему ближе, погладил по плечу. — Да че успокойся-то? — Рид резко поднял голову, оттолкнув его ладонями. — Гэвин, все хорошо, это нормально, с первого раза ни у кого никогда не получается… — он перехватил его ладони, погладил большими пальцами костяшки, пытаясь успокоить и утешить, но Гэвин не мог ему позволить себя утешать: он вырвал руки и снова оттолкнул. — Это не с первого, Рич! — Гэвин поджал губы, отвернулся, снова закрыл лицо ладонями, испытывая ужасную смесь стыда, отчаяния, беззащитности и гнева. — Далеко не с первого. — Может быть, на коляске?.. — Иди нахуй со своей коляской, я не инвалид! — он шлёпнул Ричарда по руке, не позволяя к себе прикоснуться. — Я понял, понял, тише, — Ричард, несмотря на протесты, обнял его, пригладил выбившиеся волосы, поцеловал в макушку, учтиво принимая его брань и оскорбления, понимая их истоки, не сердясь в ответ. Спустя время Рид выдохся, обмяк в крепких руках своего возлюбленного, устало уперся лбом о его плечо, тяжело и порывисто выдыхая воздух. — Я не могу ходить, Рич. — Мы научимся, все будет хорошо. — Да нет, блять, никаких «мы», Ричард. Я этому учусь, я восстанавливаюсь, я на этой бомбе подорвался, не ты и уж тем более не мы, — процедил мужчина, поднимая на него глаза. — Ты чё несёшь, какая в этом вопросе может быть общность? — Ричард тоже отстранился, впервые за все это время задавшись тем же вопросом. — Да я просто… — Ты никаким образом не причастен к моей проблеме и не ты её решаешь, как бы тебе не хотелось в этом поучаствовать, — Ричард покачал в отрицании головой. — Ну подожди… — Блять, да почему ты так себя ведешь, будто я немощь какая-то? — Рид снова оттолкнул его, не давая к себе приблизиться, успокоить или перевести тему. Нельзя больше делать вид, будто ничего не происходит и все нормально. Ничего нормального в этой ситуации не было. — Я просто… я просто беспокоюсь и хочу позаботиться о тебе, и я… я просто не знаю, как себя вести, извини, если доставляю тебе только дискомфорт, правда, прости, — шептал Ричард, перебирая в голове все то, что, как правило, люди говорили друг другу в подобные кризисные моменты, но он ненароком подзабыл, что Гэвин терпеть не может лживые слова утешения, пустую моральную поддержку и, что самое важное, — жалость. — Нет, блять… нет, это ебаный пиздеж, — Гэвин покачал головой от досады, не веря, что Декарт посмел ему наврать в тот самый момент, когда он больше всего нуждался хоть и в неприглядной, но правде. — Я выгляжу жалким, не так ли? — Ричард хотел возразить, но, к своему удивлению, не смог подобрать аргументов. Впрочем, какие могли быть аргументы, если беспомощный, ослабленный, истощённый Гэвин действительно вызывал в нем чувство жалости? — Я задал ебаный вопрос, Ричард, — холодный гнев остудил голову Рида, успокоив мельтешение обостренных чувств. — Нет, я не… я не… — он не мог найти в себе силы снова соврать. — Мне действительно… мне действительно очень жаль видеть тебя в таком состоянии… мне жаль, что я никак не могу помочь тебе и мне безумно жаль, что ты оказался в таком положении. — Хах, — Гэвин прыснул, невесело усмехнувшись. — Жалкий, значит? — Блять, да не ты, а ситуация сама по себе… — Не смей меня жалеть, — Рид жёстко прервал его отрицания, вскинув раненую ладонь. — Не смей, блять. Только не это, блять. — Гэвин, я ни в коем случае тебя не жалею и не считаю тебя немощью, я просто… — он опять не смог придумать аргументов, в самом деле чувствуя жалость. Гэвин действительно казался ему беспомощным, но правда в том, что он действительно им был, и это осознание обоих ввергло в странное состояние деперсонализации, словно они потеряли важную часть самих себя и потеряв друг в друге ту ценность, за которую и цеплялись. — Ты просто как уж на сковороде вертишься и вместо признания сглаживаешь углы и пытаешься меня наебать, — закончил за него Рид, опустив уставший взгляд на упавшие костыли. Было до омерзения невыносимо находиться рядом с Ричардом в одной комнате. — Иди отсюда, а? — Гэвин… — Потом, — процедил он сквозь зубы, порывисто падая на кровать, чувствуя себя абсолютно изнеможённым. — Всё потом, — Ричард потерянно закивал головой, желая ещё что-то сказать в свое оправдание, но слова застряли в глотке, не желая выходить наружу. Гэвин не стал провожать Ричарда взглядом. Захлопнувшаяся дверь ознаменовала собой окончание диалога.

***

Ричард, тяжело вздохнув, тихо постучал в дверь. Не услышав ответа, он осторожно проскользнул внутрь, взглядом вопрошая о разрешении. Рид не ответил, лишь молча кивнул головой, слегка приподнимаясь, чтобы быть с гостем на одном уровне. — Привет, Гэвин, ну как твои успехи? — Да никак, — буркнул Рид, обвиняюще посмотрев на стоящие в углу костыли. — Не получается? — Гэвин скептически посмотрел в ответ, слегка приподняв брови в молчаливом укоре. — Понял. Я это… хотел извиниться за свое поведение, — Рид, нахмурившись, тяжело вздохнул, проведя раненной рукой по лицу, смазывая следы усталости. — Ты не виноват. Жалкого хочется пожалеть, это нормально, — прохрипел мужчина. — Ты не жалкий. — Если бы я им не был, ты бы меня не жалел, — Ричард ничего не смог противопоставить. — Забей, короче. — Да, конечно… — прошептал он, опустив виноватый взгляд в пол. Почему же так сложно было начать разговор? — Чем… чем занимаешься? — Гэвин поднял на него тяжёлый уставший взгляд, выгнув брови в немом вопросе. — Понял. С тобой, ну, посидеть? Хочешь поговорить? — Гэвин снова нахмурился, тряхнув в отрицании головой. — Хорошо. Напиши, если что понадобится, я прибегу, — Гэвин тяжело кивнул, проводив взглядом любимого гостя. Ему было приятно внимание Ричарда, его тактичность, внимательность, готовность оказать поддержку и помощь, но каким же жалким и слабым он себя от этого чувствовал. Гэвин испытывал раздражение: он не хотел видеть выгнутые от жалости брови, скрюченный в печали рот, слезящиеся от беспокойства глаза. Только не жалость. Хотелось как и раньше: браниться, ругаться, обсуждать досуг, игры и книги, хотелось бегать по городу, искать улики, выбивать ногой стены, а теперь он даже на костылях подняться не может, просто потому, что не хватает сил. Едкая жалость к самому себе росла в геометрической прогрессии, умножаясь саму на себя каждое мгновение. Хотелось кричать, вопить, рыдать, выгнать из себя это едкое чувство, лишить его власти над собой, но оно не исчезало, прилипнув к нему липкими щупальцами, придушивая, сжигая изнутри, оставляя после себя лишь пустую ненависть. Жалость к себе в целом всегда была ему свойственна, но она никогда не была такой обжигающей, и он прекрасно знал, почему с ним произошли такие метаморфозы, знал, почему эта жалость такая губительная. Потому что его жалели, потому что ему позволяли себя жалеть. Но что больше всего его убивало, этим жалеющим оказался Ричард. Гэвин был убежден, что тот осознаёт его характерные особенности, уважает его самодостаточность, верит в его самостоятельность, что Ричард видит его и признаёт, но тот словно совсем потерялся в его болезни, ушёл с головой в его реабилитацию, в удочерение Роуз, перестал видеть в нем равного партнёра. Гэвин не мог чувствовать себя обузой, он не мог позволить себе быть немощью. Он не мог позволять поддерживать себя за талию, пытаясь встать на костыли, не мог позволить кормить себя с ложки, не мог позволить Ричарду себя брить, искать себе протезы, он не мог это позволить, но был вынужден, словно ему и шанса не давали на самостоятельное решение проблемы, словно он не был на это способен. Это принижение казалось личной атакой, хоть он и осознавал, что никакого подтекста в действиях Декарта не было. Ричард просто заботился о нем, но почему он стал игнорировать его личность, почему забыл об их общих интересах, чем были заняты его мысли? Гэвин вздрогнул от осенившей его мысли. А не пытается ли Ричард искупиться за его счет? Не пытается ли он выкупить себе индульгенцию за счет заботы о Риде и удочерении Роуз? Гэвин скривился от отвращения, желая выгнать из головы эти размышления, но они не уходили. В голове всплывали различные воспоминания: их знакомство, его слова, его признания, утешения, попытки защитить Рида и успокоить. А не было ли все это лишь результатом его бездонного чувства вины перед погибшими друзьями? А что будет, если Ричард почувствует успокоение? А если в итоге не почувствует его, проведя всю жизнь в попытке искупить свою вину? Гэвин потянулся в сторону тумбочки, нащупал пальцами свой телефон, смахнул уведомления с обеспокоенными сообщениями и открыл фронтальную камеру, осматривая свое лицо со всех сторон. Борода отросла. Синяки под глазами стали глубже. Блеклая радужка ярким бликом выделялась на фоне покрасневших белков. — Жалкий, значит, — прошептал он, обессиленно опустив телефон. Острое желание сделать хоть что-то самостоятельно сжигало изнутри. Рид открыл шкафчик, подложил под собой полотенце, смазал бороду пеной для бритья и взял в руку бритву. Дрожащими, но уверенными движениями, Гэвин сбривал растительность, наблюдая за собой через фронтальную камеру, вытирая лезвие о белоснежное полотенце. Он игнорировал острую боль и усталость, не чувствовал раздражения и нехватки сил, лишь настойчиво раз за разом проводил лезвием по щекам, подбородке и шее, сбривая каждый волосок, слегка надавливая лезвием, чтобы не оставить ни одного заросшего сантиметра. Осмотрев результат своей работы, Гэвин достал из ящика влажные салфетки и несколько раз прошёлся ими по лицу, убирая оставшиеся волоски и пену. Изрезанное лезвием лицо казалось еще болезненнее, чем было до процедуры. С губ сорвался истеричный смех. — И вправду, жалкий, — протянул он, касаясь пальцами тонкой кровяной дорожки. Раны саднили, кровь скапливалась на краях порезов, крупными каплями срываясь вниз на белую простынь, окрашивая её в насыщенный красный цвет, настолько яркий, что напоминал тот злополучный огонёк, поставивший в его профессиональной и, возможно, личной жизни красную жирную точку. — Матерь божья! — воскликнула санитарка, подбегая к пациенту. — Это что такое? Кто ж так бреется, мистер Рид? — причитала она, забирая из его рук средства и инструменты для бритья. Следом за ней, услышав шум, в палату вбежала Клара. — Господи, Гэвин, — Петтерсон тут же выбежала из палаты, вернувшись через мгновение, и, на ходу просачивая стерильные салфетки дезинсептиком, подбежала к подопечному. — Ты не мог подождать Ричарда? Гэвин не ответил. Он продолжал смотреть на экран телефона, потеряв в своем отображении самого себя.

***

— И что это за перформанс был? — устало спрашивал Ричард, накануне выслушав от Клары претензии касательно оставленной в ящике бритвы. Рид злобно смотрел на него исподлобья, бессознательно обвиняя его во всех своих проблемах. Он искренне пытался отпустить злость, перестать винить Ричарда, перестать воспринимать его как врага, но не мог. — Надо было побриться, — сквозь зубы проговорил он, прикрыв глаза ладонью. — Я бы тебя побрил, зачем дрожащими руками бриться? Это же опасно, Гэвин, — с несвойственной ему снисходительностью проговорил Ричард, выгнув в укоре брови. — Не дрожащими, — упрямо продолжал мужчина, бессознательно спрятав ладони под одеяло. — Гэвин, я позабочусь о тебе, пока тебе не станет лучше, ну правда, не надо больше так рисковать, — Ричард слегка наклонился, накрыв ладонью спрятанную под покрывалом руку. — А если лучше не станет? — прошептал Рид, тяжело вздохнув от усталости. Эти мысли изматывали его. Эта жалость уничтожала его. — Обязательно станет, надо лишь немного набраться сил, — настаивал мужчина, пытаясь быть тактичным и мягким, словно забыв об их последнем разговоре, тем самым лишь добивая Рида. — Интересно, каким образом. Пошла уже вторая неделя, а я ни покормить себя не могу, ни побрить, ни помыть, ни ходить, даже подняться толком не могу. — У многих даже при наличии легких травм не сразу получается освоиться с костылями, а ты после комы хочешь сразу начать ходить? — Я две блядские недели встать на них не могу, — упрямо повторял Гэвин, вскинув на него обвиняющий взгляд. — Этот процесс в твоём случае будет более сложным, чем освоение инвалидной коляски, — он не бросал попыток донести до мужчины нюансы ситуации. — Я, блять, не сяду на эту ебучую коляску, — Ричард тяжело вздохнул, невольно сравнивая этот разговор со спорами с Роуз. — Тогда придётся немного подождать. Это не ядерная физика, навыки быстро нарабатываются, — Гэвин тоже начал терять терпение. Этот разговор не имел смысла. — Зато ноги не отрастают, — ничего не значащая фраза, никак не перекликающаяся с реальностью, почему-то сильно задела Ричарда, разрушив его внешне спокойный и уверенный облик. — Если бы ты не решил спасти Роуз в одиночку, то ничего бы не было, — обвиняюще буркнул он. Рид задыхался от возмущения и гнева. — Если бы я этого не сделал, могли бы пострадать все. Я вообще-то думал о вас, — Ричард невесело рассмеялся, скрестив руки на груди, отстраняясь и опуская голову, не желая смотреть на Гэвина. Не только из-за испытываемой горечи от разговора, но и из-за кровоточащих ран на его лице, напоминающих ему о дне взрыва. — Ставлю все свои сбережения на то, что о нас ты решил подумать только после принятого решения. У тебя же всегда так — сначала сделать, потом подумать. — Охуеть, как мы заговорили. Не тебе мне об этом говорить, — Гэвин нервно сжимал покрывало, не желая продолжать этот разговор, в то же время испытывая жажду разрушения. Хотелось крушить, хотелось ломать, хотелось все испепелить. — Твоя правда, но мои поступки никогда не были фатальными. — А в чем фатальность-то? Кто пострадал от моего решения? Ну кто? — Ты, Гэвин, — Ричард поднял на него тяжелый уставший взгляд. — Ты пострадал. — Да не обо мне вообще сейчас речь, — возмутился Рид. Ричард возмутился в ответ, всплеснув руками от негодования. — Правда? А о ком тогда? — О тебе, мудак, — Ричард, приподняв брови, возмущённо тыкнул пальцем себе в грудь. — Это я мудак? — А что, разве нет? «Я удочерю Роуз, я буду выхаживать инвалида, я, я, я, я такой охеренно важный», — голубоглазый в недоумении нахмурился, не понимая, как это относится к текущему разговору. — Тебе не кажется, что ты просто пытаешься сделать все то, что ты не смог сделать для своего отряда? — Ричард на мгновение забыл, как дышать, словно из него выбили весь воздух. — Нет. Не кажется. — А я в этом убежден, — продолжал Рид, не чувствуя меры. — Знаешь, не круто быть разменной монетой для твоего раздутого чувства вины. — Ты рехнулся? — хриплое восклицание было мгновенно перебито. — Не надо мной грехи искуплять, — Ричард согнулся, словно от острой боли, накрыл лицо ладонями, желая немедленно прекратить этот разговор. — Этот грех не искупить, и я не пытаюсь. — Пиздеж все это, — Рид не мог остановиться. — Каждое твое решение предпринято для твоего ебучего искупления, включая эти всратые отношения со мной. Надо же в спасателя поиграть, раз тогда не вышло, — Ричард поднял на него слезящиеся глаза. Слова ранили не так сильно, как осознание, что ему снова нечего ему ответить, нечем парировать. Мог ли он действительно неосознанно воспользоваться беспомощным состоянием Рида, чтобы погасить зудящее внутри чувство вины? Мог ли он вообще это чувство погасить? Мог ли свою вину искупить? Почему он вообще сейчас об этом думает? — Зачем ты так?.. — Я бы хотел прекратить все это, — Рид хотел сказать это уверенно, но голос дрогнул. — Нахуй такие отношения не всрались. Эксперимент был, очевидно, неудачным. — Подожди… — Ричард поднялся со стула, протянув к возлюбленному руку, но тот лишь отдёрнулся, отвернувшись от него. — Почему ты?.. — Заебала твоя несчастная рожа. Заебало твое искупление. Заебал твой пиздеж и твоя всратая забота, — отчеканил Рид, подняв полный злости взгляд. Ричард опустил руку, нахмурился, покачал головой, не веря в происходящее. — Гэвин, о тебе нужно заботиться, я не могу… — Да не нужна мне твоя блядская забота, — Ричард замолчал, оперся руками о спинку стула, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Мы не можем, мы же связаны. — Ты не был первым и последним явно не будешь, — процедил Рид, ощущая, как голова постепенно начала проясняться, но слова уже нельзя было вернуть назад. Ричард невесело усмехнулся. — А ведь и вправду… — прохрипел он, внезапно потеряв способность чувствовать хоть что-то. В груди образовалась всепоглощающая черная дыра, всасывающая в себя все, что хоть на мгновение хотело проявиться. Эмоций не осталось, только иссушающее изнеможение. Молчание затянулось. Ричард безмолвно рассматривал пол, его узоры, пытаясь на что-то отвлечься, хотя бы на мгновение, чтобы эта невыносимая пустота заполнилась хоть чем-то, хотя бы чистотой этого блестящего кафеля. Гэвин зажмурился, потирая пальцами виски. Подобно первому дню их встречи, ему невыносимо хотелось его выгнать и подобно первому дню, когда они решили провести друг с другом немного времени — совершенно не хотелось отпускать. — Не приходи сюда больше. — Но я должен. — Да схуяли, блять? — Ричард пошатнулся от нахлынувшего головокружения. Все это казалось неправильным, ненастоящим. — Я был записан в документах, как ответственное лицо. Твои родственники и друзья на меня полагаются, — Рид скривился от отвращения. То ли к самому себе, то ли к Декарту, то ли к ситуации, в которой они оказались. На мгновение промелькнула мерзкая мысль: а не приходил ли Ричард к нему чисто из чувства долга? — Я, по-твоему, сам за себя быть ответственным не могу? — Ричард растерянно покачал головой в отрицании. — Конечно, можешь, но не в ближайшие две недели, — протянул он, опустошённо подняв взгляд наверх, прикрывая глаза от слепящего света. Он не понимал, что происходит. Не знал, как все остановить или изменить. Даже не знал, надо ли вообще что-то менять, если Гэвин искренен в своём желании расстаться. Разве может он этому препятствовать. — Ты потерпишь?.. потерпишь меня немного? Всего две недели, пока ты не встанешь на ноги, — Рид поднял на него слезящиеся глаза, сжал губы, стиснув зубы от новой волны нахлынувшей жалости. Слабый кивок, облегчённый вздох в ответ. — Пожалуйста, потерпи меня немного… я сразу уйду, как только ты начнешь ходить, правда. — Клянешься? — он подсознательно хотел услышать отрицательный ответ, но, к своему сожалению, увидел, как Ричард покорно кивнул. — Клянусь.