Не говори мне прощай

Когда Фёдор понимает, что он всего лишь безвольная кукла в руках свихнувшегося Осаму, уже слишком поздно. У него руки на шарнирах и он их не чувствует, но Дазай требовательно заставляет его пытаться поднять их и даже обнять его. Фёдор закрывает глаза. Лишь бы не чувствовать тупую фантомную боль, лишь бы не видеть чужие шоколадные глаза, что пленят его, но в тоже время терзают. Дазай выразительно поглядывает на бледные тонкие губы Достоевского, не единожды их прокусывает, с садистской нежностью слизывая капли крови с чужого подбородка, жмурится от удовольствия. Как там, стокгольмский синдром, да? С блеклой улыбкой вспоминает Фёдор курс давно пройденной психологии. Любовь убийственна, чиста и невинна, не подлежит, сука, объяснению и пониманию, за что можно любить того, кто причиняет тебе ужасную (сладкую) боль. И с садистской улыбкой гладит по черным, как смоль, отросшим волосам, заглядывает в глаза, желая отыскать там хоть капли эмоций, терзает его губы, пока они не опухнут и не будут ярко-красного, сладкого цвета.