Цикл самоцветных песен

Было утро тринадцатого дня второго летнего месяца - память камней работает точно и выверенно, как механические часы, даже такая поврежденная, запинающаяся на изломах, как моя. В высокие сводчатые окна третьего этажа пространство вдохнуло плотный холодный порыв. Раннее утро баловало повышенной влажностью и прохладным, пасмурным в своих вершинах воздухом сезона летних дождей. Где-то за облаками Солнце едва поднялось над линией горизонта. Мне нравится это место своей спокойной серостью, высотой и отдаленностью от общего, непрекращающегося гула спален и дневного гомона первого этажа. В меру высокие оконные своды смотрят в небо, а близость к келье Учителя дарит какое-то внутреннее, почти медитативное спокойствие. "Детское", сказал бы я, если бы помнил, каково это - быть ребенком. Неприхотливые цветы в нескольких широких нишах оттеняют вход, делая пространство словно бы замкнутым, создавая иллюзию, что единственный вход и выход здесь - через широкий оконный проем, в котором иными ночами так симметрично проступают светлые тени Лун, а по утрам пространство дышит спокойной неотвратимостью наступления нового дня. В последнее время я часто здесь бываю: с тех пор, как началась бессонница, я провожу ночи в исследованиях. Иногда - просто наблюдаю за звездами, тонкими авантюриновыми точками на темной синеве неба с острыми изломами векторов комет. Но чаще, все же, сижу над старыми архивными записями, которых перетащил сюда за эти месяцы немало, анализируя давние, еще ночные, прилеты лунян. Это было похоже на переговоры, в их посещениях угадывается некоторая система; звенящая где-то в пустующих календарных клетках, как в темных пятнах Млечного Рукава, последовательность. Иной раз я думаю: "Интересно, как они называют звезды? И называют ли вообще, отрывают ли взгляд хоть иногда от Земли, чтобы взглянуть в свое темное Небо? У них есть речевой аппарат, а значит, должен быть и язык. Их звездоносный, исполненный тонкохвостых комет небосвод мало отличается от нашего, как и узкие, точно выточенные кем-то лица. И все же, мы никогда не говорим, и никогда не сравниваем наши звездные карты." Иногда я даже пытаюсь вести записи - собственные наблюдения, помноженные на тонну размышлений и бессоных расстройств, вибрирующих на кончиках пальцев. Ни к чему хорошему это не приводит: ближе к середине ночи, когда небо самое темное, а первые свечи уже догорают, растекаясь воском по нагретому камню столешницы, я часто задремываю, не переставая писать. То, что я нахожу на бумаге по пробуждению, столь ужасает меня, что к утру непременно все сжигаю, развеивая пепел по ветру вместе с благовониевым. Учитель говорит, их дым помогает от ночных кошмаров. Мне не помог ни разу, и этот не стал исключением: я крепко задремал прямо на широком подоконнике, чудом не рухнув с него в пруд и не разбившись о холод водной глади с вшитым в нее отражением Лун. Не знаю, что было бы хуже. Возможно, запись сна хоть немного освободит сознание, даст ему если не звеняще вдохнуть, то, хотя бы, натужно выдохнуть. Ощутить серую туманную пустоту и пепельное послевкусие раннего утра. Я вздохнул и взялся за перо, устало опуская слитые в пальцах, точно оплавленные, кисти на бумагу. Что писать? Как начать то, у чего будто и не было никогда начала, сновно это происходит со мной несколько не месяцев, но веков? Коряво вывожу первые буквы. Новые руки не слушаются, а перо то пересыхает, то берет слишком много чернил. К третьей строчке все словно бы немного выравнивается, или это просто я наконец унимаю дрожь: 《.....во сне меня позвали на свидание Антарк, впервые за 500 лет вместе! плоскости отливали на солнце серебром и белым золотом, нитями света. они двигались остро и почти ломано. как и положено тем, кто долгое время был одинок. я сидел прямо на земле, если это была земля, посреди плоскостной неопределенности времени года, но точно - под Солнцем. они подошли и встали надо мной, белые на белом, выверенные и выглаженные, отполированные, ясные. их грани отражали нерешительность и белое солнце. я обожаю белое солнце, когда оно такое. и обожаю их. не поднимаясь, я гладил их ноги, от лодыжек до колен - не от телесности, а просто потому, что люблю. просто еще одно взаимодействие, которого ищешь, когда так долго кого-то ждешь. они едва присели, едва согнулись надо мной, длинные и тонкие, нагретые солнцем, пыльные и прочные, и я знал, что они могут пробыть в этом состоянии долго, потому что камни не устают. особенно такие камни, как Антарк. я склонил фосфофиллитную голову к их ногам. я был словно под высокими сводами - потрясающее убежище, ветряное и прочное, отливающее отполированным воздушными потоками серебром и солнечным белым золотом. я был счастлив. комплексно, цельно. по-настоящему.》 Во Сне они - прочнее кварца и устойчивей серебра. Во Сне они не раскрошатся, во Сне они будут стоять надо мной, пока не рухнет Свет, а высокое Солнце не перестанет плавить мои кисти. Во Сне оно им не страшно. Во Сне есть только оно и нет ночи, а значит - нет и всевидящих остророгих Лун. Во Сне никогда не существовало лунян. Перо запнулось на середине листа и заплакало водянистой блекло-зеленой тушью. Я уронил тяжелую голову на руки и заплакал платиново-золотым сплавом - тускло, скрипяще, почти беззвучно. Так, что слышно было только, как трескаются паутинками ранок щеки и шея и из них пробиваются, совершенно мне сейчас неподвластные, но так точно меня отражающие, тонкие нити-ручейки, чтобы тут же впитаться в руки, втянуться в трещины в плечах. Вот оно - звенящее освобождение. Чувствовать себя распахнутым, пустотелым, выверенным. Впустить в себя туман, отдаться чувствам. Поглотиться, пропитаться. В такие моменты я всегда поражаюсь тому, какой потрясающий в своей простоте механизм - "слезы". И задаюсь вопросом, как же сплав нашел те самые каналы, по которым ему литься, поднимаясь через горло из самого центра груди, чтобы достичь уголков глаз? И почему он всегда нагревается только там и иногда, совсем как сейчас - под ключицами?