Цикл самоцветных песен

Каждый раз после того, как мы держимся за руки, у меня холодеют пальцы. Каждый раз после того, как мы держимся за руки, у меня болят сколы, пролегают в ногтях и в ложбинке между пальцами небольшие трещины. Каждый раз после того, как мы держимся за руки, я соскабливаю верхний, заражённый слой, заменяя старые воспоминания новыми. Моя персональная пытка, мой личный сеанс очищения. Но это было до Неё, когда очищение ещё называлось любовью. ••• Это началось недавно - всего несколько лет назад. В первую зиму после ухода Антарк, в моё первое одиночное дежурство. Я пришла к тебе поздно ночью, совсем ещё после метели, когда редкие одинокие снежинки, тонкотелые и некрупные, танцевали под просачивающимся сквозь пелену облаков слоем Лун, вмонтированным в структуру неба чуть пониже космоса и острых колких звёзд, ближе к тебе, ртутная. В отсутствие самого понятия дверей как естественного явления, стук - рудиментарная составляющая бытия. И всё же, я постучала. По деревянной дощечке с лежащим вниз "лицом" журналом, намеренно тихо, чтобы жест мой не возымел условно-должного пробуждающего эффекта. Совершенно формально, для очищения совести. Чтобы не так страшно ложиться к тебе под бок, прямо за спиной, класть тяжёлую голову на холодный камень там, где у людей некогда были рёбра. Под рёбрами у мифических созданий по обыкновению теплилась кровь. У тебя там - кипящий металл, едкий и всепроникающий. От него нет защиты, и каждый раз, идя на риск, я надеюсь, что под светом заглядывающих в грот любознательных Лун он однажды наконец выест меня изнутри без остатка, вымывая мысли, оставляя лишь полую оболочку с подобием первоначального смысла, если таковой вообще был. Есть ли у тебя самой смысл? Вряд ли, в таком случае ты не была бы столь изломанной, думаю я, оглаживая сквозь полупрозрачную ткань ночной рубашки все твои трещины. Тяжело спать на скалах, но самоистязание, прикрытое неверной вуалью условного греха по факту рождения, тебя.. конечно, всё равно не оправдывает. Но я могу понять. А потому не склею твои раны, как если бы они были случайным, не вызванным самоненавистью механическим повреждением. Помню, как чинил раз за разом Антарк. Её руки рассыпались и спустя тысячу мастерски расколотых льдин, неверно спотыкаясь о тысяча первую. Жалкое зрелище, достойное уважения. Достойное сокрытия самого факта проявления к ней внутренней жалости. Я старался как мог. И когда она учила меня колоть скрежещущие ледяные глыбы, и когда под её руководством я осваивал чужеродную структуру сплава - имитацию рук и возникшую имитацию смысла. Сила, данная для реализации потенциала. Моего потенциала. А потом её забрали, и всё, что я мог - терять золото и платину на высоте нескольких километров, пока лестница, достраиваемая из предыдущих своих сегментов, наконец не оборвалась в пустоту. Я тогда пролежал на дне моря, наверное, тридцать часов, пока меня не нашёл учитель, когда лицо моё уже начало постепенно просачиваться в соль вод. Я рассказывал тебе мысленно об этом несколько раз, и иногда мне кажется, ты столь тактичный и тонко воспринимающий слушатель, что эта история никогда и не должна быть произнесена, вынесена на звуковые волны грубой материальности. Иногда же, как сейчас, мне, напротив, кажется, что даже Луны своим опаловым тапетумом почти идеально округлившихся широких зрачков воспримут мой рассказ лучше, чем твоё сепарированное от мира сего сознание, хотя шёпот уже касается спины, едва задевая потоками воздуха скрывающую шрамы ткань. Незаживающие трещины мироточат ртутью, пачкая тонкую вязь. Я окунаю пальцы в вязкое и горячее с твоих острых лопаток, как в смолу на обожжённых крыльях, мысленно прощаясь с тускнеющими воспоминаниями о ней. Ты поворачиваешься и обнимаешь меня во сне.