Вся вечность

Бессмертную жизнь Юнги совсем недавно перестал рассматривать как проклятие. Его создателем был трехсот-или-около-того-летний вампир, очень нервный, злой, но в то же время флегматичный и незаинтересованный ни в чем. Он обратил Юнги, потому что «да делать было нечего», хотя причина, конечно же, была глубже. Его создателю было одиноко, но он никоим образом не давал Юнги об этом знать и всегда относился к нему, как к чему-то надоедливому, которое надо терпеть рядом. Первые три года после обращения Юнги не мог прийти в себя, он не чувствовал своего тела, его постоянно мучила жажда, он все время хотел спать, но не мог заснуть физически, а один раз уснул на полгода и, проснувшись, обнаружил себя в кладовке со старым тряпьем, куда его отнес создатель, потому что он «мешал ему своим видом». У вампиров, разумеется, нет никакого обязательного этикета при случаях обращения людей. Но создатель его был тем еще ублюдком. Он не просто не помогал ему смириться с тем, что Юнги теперь абсолютно другое существо. Нет, он явно получал удовольствия от его страданий. Всегда приводил его в степень нормы, достаточную, чтобы Юнги не вздумал выброситься на солнце, но недостаточную, чтобы он почувствовал себя действительно счастливо хоть на одно мгновение их восьмилетнего знакомства. Юнги было плохо, он не знал, что делать, у него сбылся даже не самый страшный кошмар – быть съеденным вампиром – у него сбылся кошмар, о котором он даже не думал, потому что считал, что нечто такое произойдет с кем угодно, но только не с ним. Он не знает, сколько еще бы позволял создателю себя мучить, если бы Джин его не спас. И все же, и тем не менее, и несмотря, и вопреки Юнги научился ценить бессмертную жизнь. Он родился в тяжелые для страны годы, у него почти не было близких, родители умерли еще при его человеческой жизни. Бессмертие дало ему возможность увидеть лучшие времена. А Сокджин помог прийти к этому осознанию. Джин был сломлен одиночеством, как и создатель Юнги, но в отличие от того деспота был по-настоящему добрым и любящим. На вопрос, будет ли дальше хуже или лучше, Джин ответил: «Все будет просто по-другому. Будет лучше, будет хуже. Ты сможешь даже извлечь выгоду из чего-то. Возможности безграничны, ведь у тебя все время мира. Но в этом и главный минус». Юнги не совсем осознавал, но просто ждал, когда слова Джина обретут смысл. Когда Юнги еще был с создателем, они жили в полуразрушенном старом доме, и единственным, что не было сломано, было пианино. Сначала создатель ревностно не подпускал Юнги к нему, но и сам никогда за него не садился. В один день что-то изменилось. У создателя было переменчивое настроение, и, возможно, скука просто взяла свое. Он стал учить Юнги играть. И ему даже сначала это нравилось. Но чем сложнее становились партии, тем серьёзнее создатель относился к его обучению. Один раз, когда Юнги сыграл особенно плохо, случилось это. Создатель укусил его второй раз в жизни. И выпил крови. Юнги, который и так чувствовал себя нездорово уже который год, после того укуса ощущал себя как расклеенная коробка. Ему было так больно и так обидно, он плакал, но, разумеется, создатель оставался глух к его страданиям. Только через неделю он дал ему выпить чей-то человеческой крови, приговаривая «видишь, я о тебе забочусь, ты должен быть благодарен». И Юнги, как побитая собака, которую потрепали за ухом от нечего делать, был благодарен. Создатель насильно пил его кровь еще несколько раз. Всегда после уроков, на которых он был особенно плох. Но иногда и просто так. После каждого раза Юнги слезно молил создателя больше не делать с ним этого. Тому, разумеется, было все равно. И первые годы, проведённые с Сокджином, Юнги тошнило от одного вида пианино. Когда он слышал его звук, ему хотелось плакать. Он смог слушать пианино без содрогания только после долгих лет, когда создатель, как Юнги надеялся, остался позади. Поэтому он никогда не представлял, что свяжет жизнь с музыкой. Сесть играть за пианино добровольно было равносильно мазохизму, а этим Юнги уже настрадался. Но потом с Запада пришел хип-хоп. Сам Юнги приходил к нему постепенно. Сначала он слушал джазовые пластинки, Джин часто дарил их ему, когда понял, что он, вроде как, фанат. Вскоре за пластинками в его любимом магазине музыки пришли кассеты, а с кассетами пришел рэп. Юнги послушал какие-то записи, потому что, по уверению продавца, «они изменят твой мир, чувак, поверь, это что-то, ты прозреешь». Юнги не был особо впечатлен; первая рэп-музыка, которую он послушал, напоминала джаз, который пытался быть крутым, читка была ему не очень привычной, слишком быстрой, а английский он не понимал. Но те кассеты были очень дешевыми, и Юнги покупал их в надежде «прозреть». Он включал их фоном, пока работал, просто, чтоб мысли не отвлекали. Пока однажды не услышал одну, которая заставила его остановиться. Что-то в голосе исполнителя было такое, что нашло в сердце отклик. Когда он узнал перевод, Юнги слушал трек на повторе еще несколько недель. А потом взял листок с ручкой и написал свои первые стихи. Под впечатлением от того рэпа у Юнги вышло что-то похожее на сам трек. Рэпер читал о боли, несправедливости, о том, как он находит в себе силы противостоять. И когда Юнги писал свои стихи, злостно черкая ручкой по бумаге, он выплескивал всю свою боль. Потому что он, блять, не хотел всего этого. Все, на что его ублюдочный создатель его обрек. Он не хотел эмоциональных пыток, он не хотел страданий, он не хотел боли, он хотел умереть, а эта сука не позволила ему даже этого. Он не хотел становиться чем-то абсолютно другим, что презирают, ненавидят и чего боятся. Он не хотел перестать ощущать, как сердце бьется у него в груди. Он был страшно зол. Он писал и писал, и это было так херово, строчки даже не рифмовались, но Юнги становилось легче. Одно большое письмо с посылом «Пошел ты нахуй, Юн Чован, ты ебанный отстойник, а я заслуживаю лучшего». Еще не совсем рэп, скорее нечто из дискографии Дестинис Чайлд, но уже что-то. Так все и начиналось. Единственный, кто видит его тексты - это Джин. И часто оброняет фразу: «тебе бы песни писать», которая всплывает у Юнги в голове от случая к случаю. Клуб «Подвал» привлекает его тем, что он абсолютно непривлекательный. И это буквально единственное место, где собираются для рэп-баттлов. Юнги ни на что особо не надеется и правильно делает: ребята там очень сильно стараются быть крутыми и очень сильно пародируют американцев. Но это весело, если относиться ко всему как к игре. Он читает свои тексты, и ему говорят «тебе надо записать это на студии», а Юнги лишь кивает на автомате, думая, что это слова вежливости. И даже если бы он хотел что-то записать, у него голый текст, а кто ему запишет бит? Как выясняется, Юнги сам и запишет. Один парнишка в клубе, Сёдзин, буквально в восторге от него, возле ног крутится и все «хён, хён, ты такой классный, поехали ко мне в студию, это студия моего отца, но он не будет против, хён, клянусь, тебя надо записать, давай, давай запишем, ну поехали». Юнги к нему никогда серьезно не относился, пока в один вечер в клубе не становится рекордное количество людей, а хозяин не отстёгивает ему приличную пачку наличных, потому что, как оказывается, все эти люди тут из-за него. Юнги любят, Юнги счастлив, у него вся вечность впереди. Поэтому он говорит Сёдзину: «А знаешь, поехали». В студии такое оборудование, что Юнги чуть слюной не давится. Он принимается за все и сразу. На студию можно только ночью (потому что отец Сёдзина, как оказывается, не «будет не против», а скорее «будет в ярости», если узнает, что сын вообще сюда приходил), и парнишка слезно извиняется за этот факт, а Юнги важно кивает головой, старательно делая вид, что ночью он, разумеется, спит, и это принесет ему неудобство, но что уж тут поделать. Юнги не разбирается нифига, как писать музыку, зато энтузиазма у него хоть отбавляй. Месяц за месяцем, и на компьютере уже целая папка его работ. Как раз к тому времени, когда отец Сёдзина узнает об их ночных проникновениях. К его удивлению, через неделю или около того, Сёдзин звонит ему и просит снова прийти в студию, теперь уже днем. Юнги это все не очень нравится, но интуиция говорит идти. А в студии его ждет отец Сёдзина, господин Тен. Вот только не затем, чтобы наорать, выставить счет или еще чего. Чтобы предложить стажировку. Оказывается, биты ему понравились, а по отзывам Сёдзина это «охуеть как круто, он же в хип-хопе не бум-бум ваще». Вот только у господина Тена была просьба: «освоить что-то серьезное». «На одних битах ты не выедешь. Ноты, инструменты, все это надо знать. Если хочешь чего-то серьезного, разумеется». И Юнги осознает, что да, хочет. Пусть ему и не нравится скептицизм господина Тена насчет хип-хопа, он соглашается работать у него. И все идет идеально. Ровно до того момента, как его обнаруживают, присосавшегося к пакету крови. Юнги удается сбежать до того, как люди успевают сообразить что-то в панике и криках и вызывать полицию. Что же, легкой сказки не вышло. Господин Тен, оказывается, еще и какая-то шишка в музыкальном мире, а значит, пока дорога в бизнес Юнги не светит. Но это ничего, у него впереди вся вечность. Ему всего-то надо подождать, пока все, кто его знал, умрут. Думая над этим, Юнги брел по ночному Сеулу, вспоминая Джина, который сейчас был где-то в Сингапуре, ждал именно этого. А Юнги тосковал по нему. Но пока у него есть время, он последует совету. Сначала он выбирает гитару, потому что это хоть и далеко от его жанра, в этом и суть, пробовать разное и новое. А пианино, например, большое, тяжелое и дорогое. И он все еще не хочет за него садиться. Он бренчит на гитаре, потом записывается на уроки ударных, потом какой-то черт его дергает пойти на саксофон, потом скрипка, потом… потом Юнги понимает, что занимается избеганием. Ебанный отстойник Юн Чован. Он что, недостаточно портил ему жизнь? Внезапно Юнги берет страшная злость, прямо по дороге на уроки скрипки, когда он слышит из соседней комнаты пианино. И все по новой. Но теперь он выплескивает ненависть не на страницы, он вдавливает ее в клавиши, каждой нотой доказывая себе: «я оставил ебанного отстойника позади». Через полгода слез, боли и злости он пишет свою первую песню. Разумеется, она на пианино. *** Хосок звонил и писал ему несколько раз, и Юнги чувствует себя ужасно. Прошло три дня. Джин сидит у него в гостиной и больше сосредоточен на своей ленте инстаграма, чем на страдающем друге. - Не стоило все это начинать, конечно, - говорит Джин своим «я был прав» тоном. Юнги тошно. А то он и сам не знает. - Я не ожидал, что все действительно выйдет из-под контроля. Никогда раньше не выходило. - Знаю, ты всегда был прилежным вампиром, - вздыхает Джин, стуча по экрану, ставя кому-то лайки. Юнги бросает в него подушку. - Что делать-то? Джин наигранно задумчиво мычит. - А что, что-то надо? – невинно спрашивает он, и в него летит вторая подушка. - Помог бы лучше, - ворчит Юнги и откидывается на спинку дивана, складывая руки на груди. Джин вздыхает и откладывает телефон. - Ну не дуйся, - журит его Джин своим милым голосом. Но Юнги грустно, и Юнги будет дуться. Джин, вздыхая, встает с дивана и плюхается рядом с ним. - Я серьезно, кстати. Тебе надо что-то делать? – тихо спрашивает Джин и запускает ладонь в волосы Юнги. Конечно, общение с Хосоком изначально было опрометчивой идеей. То, что он человек, влекло за собой множество проблем и нюансов. Конечно, лучше все оставить как есть, продолжить игнорировать, никогда больше не общаться. Но Юнги так чертовски влекло к нему. Каждый раз, когда он думал об отношениях с Хосоком в голове всплывали въевшиеся слова, которые он услышал из уст Джина где-то на пятом году их знакомства. Джин был влюблен в смертную, как и она в него. Но девушка сложно переносила все, с чем ей пришлось столкнуться. Держать все постоянно в тайне, либо навсегда забыть о всех своих близких - такой вечный выбор терзал ее душу. В те времена в Японии, как и почти во всем мире, вампиров страшно ненавидели, охота считалась делом чести. Амулеты от солнца было сложно достать, ведь волшебники скрывались от людей так же, как и вампиры. Но самое грустное это даже не то, через какие трудности пришлось пройти этим двоим. Любовь часто окрыляет, какими бы тяжелыми ни были обстоятельства. Спустя много лет ожидания, когда Джин уже думал перестать надеяться, она наконец пожертвовала всем. Выбор, который сложно было сделать, но еще сложнее принять. Джин чувствовал вину, которая капля за каплей разъедала его душу. Девушка не хотела становиться вампиром. Джин это принял. Когда она умерла, то Джин думал, что умрет вслед за ней от горя. Лишь друзья не позволили ему выйти на солнце и обещание, данное своей возлюбленной, сохранить свою жизнь. Прошли года. Прошли десятилетия. И Джин просто... жил дальше. «Когда-то мне казалось, что она единственное, что мне в этом мире может понадобиться. Она вот уже как 87 лет мертва. Сейчас я едва ли помню, как она выглядит». И когда Джин говорил эти слова, Юнги видел, как его сердце разбивается. Не из-за грусти за себя. Но из-за боли к его Юне. То, как он несправедливо поступил с ней. Джин просто жил дальше, будто ее и не было. А ведь когда-то он любил ее. Как мало, оказывается, может значить человек в контексте их вечности. Эта история всегда затормаживала Юнги. Каждый раз махала в голове красным платком, говоря: «Не нужно». Каждый раз, когда Хосок задерживал свои руки на плече Юнги, каждый раз, когда говорил, какой он красивый сегодня, каждый раз, когда открыто флиртовал, (а Юнги делал вид, что он очень, безумно, страшно, бесконечно, невероятно, непроходимо тупой), каждый раз, когда он отправлял ему тонну сердечек в сообщениях, каждый раз, когда не мог перестать хвалить его музыку, каждый, каждый, каждый раз. Каждый раз, когда улыбался ему. «Не нужно». «Будет больно». «Разве Хосок такого заслуживает?». «Я едва ли помню, как она выглядит». - Я не знаю. Мне надо что-то делать, хён? – спрашивает Юнги и действительно хочет услышать ответ. Джин фыркает. - Спроси чего полегче. Юнги задумывается и понимает, что у него есть что спросить. - Ты жалеешь о Юне? Джин замирает, и Юнги волнуется, не пересек ли он черту. За столько лет Юна была одной из тех немногих тем, на которые им было сложно говорить. Но секундой позже Джин вздыхает и ложится ему на колени. Теперь Юнги тот, кто поглаживает его волосы. - С моей стороны будет нечестно говорить правду, - мычит Джин ему в бедро. - И все же? - Это действительно тебе поможет? - Не знаю. Возможно? Разве не ты тот, кто любит говорить «я старше и опытнее»? – улыбается Юнги и аккуратно переворачивает Джина на спину. Тот все еще избегает его взгляда. - Правильно, тебе надо слушаться и набираться опыта, но не в делах сердечных. Точно не от меня. Спроси лучше о том, как защитить свои клыки от трещин, - бурчит Джин. - Ты единственный на этом свете, кому бы я доверил свои «дела сердечные», ты знаешь их как никто лучше. Если тебя это успокоит, это даже не совет. Просто ответь на вопрос. Я решу все за сам. Джин открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не решился. Вместо этого он тяжело вздыхает и наконец встречается взглядом с нависшим над ним Юнги. Выглядя так, будто собирается со смелостью, чтобы дойти до эшафота, Джин говорит: - Нет. Не жалею.