Вся вечность

К чему Юнги не мог привыкнуть особенно долго, так это к ощущению времени. Когда его только обратили, мозг был в панике оттого, что ему больше не надо спать, Юнги помнит, как чувствовал сонливость, как хотел отключиться, но не мог, и это доводило до тихой истерики. В первое время он мало спал даже для вампира, практически не выходил из дома, и все слилось воедино. Однажды Юнги просто прилёг на диван в середине августа. Встал в начале ноября. То, с чем он долго не мог смириться, так это с тем, что по ощущениям прошло всего несколько часов. Он даже помнит, как этот ебанный отстойник его создатель заходил его поведать спустя где-то час его валяния, и весь его визит ощущался естественно, не как на какой-нибудь ускоренной записи, как по сути его мозг и работал. Это было пугающе, и Юнги не понимал, что с этим делать. После того случая он стал очерчивать полоски на стене за каждый прожитый день и старался оставить хоть щелку между тяжелыми шторами, которыми Чован занавешивал все окна в доме, чтобы видеть движение солнца и не сходить с ума. Чован лишь говорил, что переживать о каком-то потерянном месяце, когда у тебя впереди вся вечность – глупо. Он относился к этому чуть ли не как к дару. Он утверждал, что они могут воспринимать реальность на уровне, неподвластному человеческому сознанию, и это делало их превосходящими. Как бы Юнги ни пытался примерить эту философию на себя, она скорее ужасала. Концепт вечности не укладывался в его голове, едва он думал о ней, он чувствовал себя жалко, слабо и невыносимо, и скрежет оставшегося человеческого «я» не позволял смириться с мыслью, будто не заметить двух пропавших месяцев это нормально. Но время продолжало ускользать, и Юнги не всегда этому противился: время, проведённое с Чованом, не то время, которым бы он дорожил. Но когда в его жизни появился Сокджин, он поменял его взгляд на ситуацию. «Этот мир все еще принадлежит людям. Чтобы жить в нем, работать, надо и жить в том же темпе, что и они». Джин утверждал, что такие искажения восприятия времени скорее побочный эффект. И подсознание Юнги на самом деле приняло тот факт, что его жизнь на Земле не ограничена, вот и выдавало такие финты. Ведь если так подумать, действительно, что такое два месяца против той же тысячи лет? Но как Сокджин ему показал, даже два месяца на самом деле могут стоить много. Поэтому он и ввел ему в привычку такие вещи как чистка зубов дважды в день, даже несмотря на то, что в этом не было надобности, включение света вечером, пусть его глаза и видят более чем отлично в темноте. Такие привычки давали сигналы «если я делаю это, то сейчас вечер» и «если я делаю это, то сейчас утро». Джин советовал проводить ночь в постели, даже если он не устал, просто лежать хотя бы четыре часа (Юнги в порывы вдохновения эту привычку безбожно игнорировал, но все же). Штука заключалось в том, чтобы не дать сознанию пойти более легким путем и «залипнуть», ведь из-за того, что им не требовался сон чаще, чем раз в два-три месяца, организму было сложнее отсчитывать сутки. Юнги переживал, что в какой-то момент он сломается от того, что избегает проблему, но все обернулось иначе: на самом деле, это принесло покой. Потому что была дисциплина, но осознание неограниченности его жизни превратилось в успокаивающий фактор, который как бы напоминал: уж кто-кто, а ты все успеешь, не торопись. Жить вот так одновременно понимая ценность времени, но и осознавая что это вполне себе несуществующий концепт, было здорово. Пусть и вечно контролировать свой мозг тоже невозможно: иногда, чаще в те моменты, когда подходило время его сна, Юнги все же «залипал». Как например сейчас. Погода сжалилась над ним впервые за долгое время, и с утра шел дождь, Юнги наконец-то отодвинул шторы, впуская естественный свет пасмурного неба в дом. Он сел за столик у окна, предназначенный как раз для случаев чересчур романтического настроения, и собирался писать лирику, но дождь, искажающий стекло, уволок его внимание. Перед ним остался лежать блокнот всего с несколькими записанными строчками о любви. В последнее время он много писал о любви. И отдавал тексты другим композиторам и продюсерам для отшлифовки, потому что понимал: с этой лирикой он не сможет быть объективным, не сможет посмотреть на них через фильтр «хорошо ли это будет продаваться». Потому что, разумеется, все строчки были о Хосоке. И нет, он вовсе не слепо дорожил лирикой из-за человека, вдохновившего на нее. Его чертова придирчивость (в придачу с влюблённостью) давала о себе знать и строчки наоборот казались недостаточно хорошими, недостаточно глубокими, недостаточно красивыми, уж точно не настолько, насколько Хосок заслуживал. От комканья и выбрасывания листов в мусорное ведро его останавливала деловая часть, напоминавшая, что композитор он вообще-то неплохой, хороший даже. Его влюбленная часть, наверное, драматично сожгла бы все в камине, пока на фоне завывала скрипка. Юнги опустил взгляд и невольно зацепился за строки «…а в благодарность видеть тебя в момент уязвимости…» и закатил глаза. Как по-дурацки пафосно. Но он оставит. Когда раздался звонок, Юнги на секунду застыл, испугавшись. Он никого не ждал сегодня, но вполне вероятно, что сегодня уже и не было. Он сосредоточил взгляд на окне: намного темнее, чем он помнил секунду назад, но все еще бьющий дождь его успокоил: скорее всего прошло не много времени, ведь так повезти с погодой больше чем один раз в месяц не может. Календарь на телефоне он все же проверил. Сегодня все еще сегодня, пусть и пять часов спустя. Юнги никого к себе не приглашал, а означало это лишь один возможный визит. Он открывает дверь и ожидаемо видит Сокджина, который стоит боком к дверям, переступая с ноги на ногу, как если бы раздумывал уйти. - Хей, - здоровается Юнги, шире открывая дверь, приглашая хёна к себе, чтобы тот и не думал сбегать. С первой же секунды было понятно, что Джин в расстроенных чувствах, хотя бы потому что в хорошем настроении он был не тащился сюда под дождем. Джин слабо улыбнулся и зашел в дом. - Прости, что без предупреждения. Юнги не отвечает, он знает, что Сокджин сказал это, просто чтобы что-то сказать. Их отношения уже давно переросли, наверное, любой существующий формальный этап, который только мог существовать в отношениях. Приведя его на кухню, Юнги достал из морозильника пакет крови и выпотрошил мягкие осколки в кастрюлю разогреваться. Джин молчал. Юнги ждал, потому что так с Джином всегда: ты либо даешь ему время рассказать самому, либо даешь ему право оставить все при себе. Юнги на самом деле не надо было много слов. Сегодня Сокджин должен был встретиться с Намджуном. Да, Намджун все же набрался смелости и попросил у него номер Джина. Перед этим уточняя, не будет ли тот против, а не сочтет ли он это за грубый тон, а вспомнит ли Джин его вообще. Как бы сильно Юнги не нравился Намджун, накостылять ему по тыкве все же хотелось: сначала он надоедал тем, что активно не просил номер Джина, и теперь тем, что активно тревожился из-за того, что попросил. Дошло до того, что Юнги сам написал Джину о том, что Намджун напишет ему. Как гребанные школьники, ей-богу. Он даже хотел было написать Джину что-то вроде: «ОМГ я слышал что ты нравишься НАМДЖУНУ ☆*:.｡.o(≧▽≦)o.｡.:*☆ и он позовет тебя на свидание только тсссс я тебе этого не говорил (⁄ ⁄>⁄ ▽ ⁄<⁄ ⁄)», но сжалился над тонкими чувствами влюблённых и написал простое: «дал твой номер намджуну, сильно не выебывайся». Сокджин прочитал и оставил без ответа. Через три дня Джин все же написал: идем с намджуном завтра в музей очаровательно отведу его в ресторан потом В этот день Юнги не писал ему с самого утра, потому что не хотелось отвлекать Джина и сбивать его настрой. Каким бы беспристрастным Джин ни хотел казаться, Юнги знал, что это совсем не так. Поставил перед Джином его любимую кружку, Юнги сел рядом. Выглядел Джин чересчур подавленным. Возможно, в этот раз начать первым было не самой плохой идеей? - Ты или он? – только и спросил Юнги. - Я, он, оба, - выдохнул Джин, - но дело же всегда будет во мне, не так ли? - даже не спросил, а констатировал он, горько улыбаясь. - Ты знаешь, что это не так, - Юнги положил ладонь ему на плечо, - это просто одно плохое свидание. - Все немного сложнее, - продолжает через силу улыбаться Джин, - мне жаль. Тебе еще с ним работать, я надеюсь, между вами не будет неловкости. - Похуй. Могу послать его завтра же, если хочешь. Джин улыбается теперь искренне, и Юнги становится легче. - Не стоит, - на всякий случай уточняет Сокджин потому что знает; с Юнги станется. Он выпивает кровь почти залпом. После этого они делают то, что делают почти всегда, когда одному из них хуево; обнимаются в кровати пока смотрят старые дорамы. Юнги привлекает в них отсутствие по-дурацки представленных вампиров, Сокджина — «романтика, недоступная этому веку». Юнги сомневается, что романтика – это то, что Джину нужно сейчас, но тот так уверенно выбирает «Апрельский снег», что Юнги понимает: цель сегодняшнего вечера уродливо обрыдаться. Что Сокджин и делает, разве что не уродливо, у него так никогда не получалось. Слезы льются, Юнги их вытирает, даже не глядя. Когда влюбленные на экране спустя неоправданно большое, по мнению Юнги, количества времени признаются друг другу в любви и обещают преодолеть все трудности, не выдерживает и он сам. Тупая дорама. Тупые влюбленные, которые будут мучится по пустякам еще 50 серий. Тупая жизнь, где все намного сложнее. В конце концов Юнги решает, что Сокджин слишком жесток к себе (к ним обоим), и выключает телевизор до того, как увидит с трех ракурсов долгожданный поцелуй. Сокджин даже не реагирует, все так же лежит под его боком и всхлипывает носом. - Как давно ты не спал? – спрашивает Юнги поглаживая друга по спине. - Месяц? - Тогда спи, - Юнги отстраняет его от себя, но только чтобы полностью уложить на кровать. - Ты останешься со мной? – тихо спрашивает Джин, как будто в этом есть необходимость. Юнги обнимает его со спины и притягивает ближе к себе. Джин вздыхает прерывисто, наконец успокаиваясь. Проходит какое-то время, и он думает, что Сокджин уже уснул, но тот разворачивается в объятьях и смотрит пристально, так пристально и так грустно, что Юнги вдруг охватывает тревога. - По крайней мере мы будем друг у друга. Всю вечность, да? Юнги смотрит в родные глаза, полные боли, полные невысказанных чувств, полные всего, что копилось там не одно десятилетие. И ненавидит, что ничего не может сделать. У Джина в груди дыра и Юнги ее не заполнить, он знал, он пытался. А Джин жил на этом свете слишком долго, чтобы быть по-настоящему целым. Он кладет руку Джину на шею и касается его лба своим. - Да. Джин выдыхает и расслабляет плечи, будто эти слова его действительно успокоили. Он берет щеки Юнги в свои ладони. А в следующую секунду целует в губы. Юнги смотрит на трепещущие ресницы, и он даже не удивлён, но вместо этого он чувствует так много, что ему больно. Он задумывается на секунду, что наверное ощущать губы Сокджина на своих будет непривычно спустя столько времени… но нет. Все еще его Джин. Юнги думает о Хосоке. И о том, что пожалеет обо всем завтра. Но сейчас, существует только эта секунда. В его жизни всегда, постоянной переменной и ярким маяком, существовала эта секунда, когда Джин прикасается к его губам. А время все ещё несуществующий концепт. Поэтому он целует Джина в ответ.