Вся вечность

«Мальта – рай на Земле». «И худший отпуск для вампиров» заканчивает про себя Юнги, когда опять случайно цепляется взглядом за этот осточертевший слоган на обложке их гостевой карты. И ведь специально приехали в несезон. Юнги начитался всякого и думал, что его будут тут ждать дожди и красивая архитектура, да и Джин все так описывал. Но вселенная Юнги не любит, это понятно. - Самый солнечный декабрь на моей памяти, - удивленно говорит Джин, аккуратно зашторивая огромное окно. Юнги только вздыхает. Пасмурная погода продержалась два дня. И пусть ночная Мальта была уютной, он очень соскучился по свету. И вот доскучался: солнце его утром едва не спалило. Получилось все забавным стечением обстоятельств: он не спал уже какое-то время, не помнит, то ли месяц, то ли два, они приехали, гуляли безостановочно чуть ли не по всему острову, а вернувшись в их дом (конечно же, на самом берегу моря, Джин не видел смысла жить где-то еще) уже ночью, Юнги свалился на кровать, даже не вспомнив о необходимости зашторить окна. Как хорошо, что Джин подоспел прежде, чем его нога сгорела к чертям. Проспал он всего часов 13 и раздражен был страшно. - Ну ладно, ладно, не дуйся, - ворковал над ним Джин, обрабатывая ногу заживляющим раствором. Юнги, усевшись в самый центр их огромной кровати, обложенный подушками, и скрестив руки на груди, собирался дуться. Он теперь обратно заснуть не может, а голова гудит как паровоз. - Вот и все, - Джин закончил и поцеловал его щиколотку, - даже перевязывать не надо. Все же солнце не такое злое, как летом. Видя улыбку Джина, Юнги смягчился. Ладно, черт с этим солнцем. - Ну вроде не болит, - решил нарушить Юнги свое молчание-из-вредности. - Ну вот и хорошо! К ночи заживет, и пойдем купаться. - Мм. А пока что делать будем? – амулеты у них были, на всякий случай, но неизвестно какая погода будет и дальше, а на этом острове вряд ли их можно купить. - А пока, - говорит Джин и заползает на него, опираясь руками по обе стороны от головы, - ну даже не знаю. По тону и улыбке понятно, что никакого «даже не знаю» у Джина не было. Юнги смущается, да, до сих пор, спустя столько лет, и робко тянет его за рубашку на себя. Солнце уже давно село, но целоваться они не прекращают. *** Юнги кажется, что сложно найти место, где у Джина нет друзей. Они у него есть даже на чертовой Мальте, ну вот как их сюда занесло? Джин не то чтобы необщительный. Просто для человека, предпочитающего так много времени проводить наедине с собой, у него действительно много знакомых. - Знаешь, с таким количеством времени, которое у нас есть, можно успеть завести знакомства во всех уголках мира при желании, - шепчет ему Джин, играясь с его волосами. «И все равно остаться одиноким» - думает Юнги. На пляж они так и не пошли. В этом ведь и заключалась их главная проблема. У Юнги не то чтобы синдром спасителя, сценарий немного другой, это ведь Джин его спас. И не то чтобы у него синдром благодарности за спасение, хотя такого, кажется, не существует. Но да, как бы они ни старались, отношения не работали. Джин был, наверное, самым небезразличным человеком в его жизни, и все равно Юнги чувствовал, как рядом с ним он бьется головой о стенку, кричит со сцены в пустой зал, черпает воду ситом. Юнги любил Джина, и поэтому его это мучило. Джин любил Юнги, но, кажется, ничего не мог с этим поделать. Несколько недель назад они расстались в третий раз. - Я все же хочу плавать. Пойдешь? Джин резво вскочил с кровати и с присущей только ему кривой грацией, прихватив полотенце, поскакал к морю. Юнги не особо хотелось. У него чесались пальцы; в последний раз он притрагивался к своему блокноту еще в самолете. Откопав его в рюкзаке, Юнги все же пошел на пляж, составить Джину компанию. Пока он сидел на берегу и слушал шум волн вперемешку с восклицаниями Джина, строки легко лились из его пальцев. Наверное, дверь просто никогда не закрывалась на замок. Черт, да со стороны Юнги она даже не захлопывалась до конца. И все неизбежно возвращалось к тому, как оно есть. Этот их разрыв был самый короткий, может быть, быстро соскучились, может быть, понимали, что это произойдет, так чего тянуть. Так же, как и понимали, что неизбежно произойдет расставание. Каждый раз отпускать Джина было сложно. Юнги понимал, что надо. Каждый раз он искренне надеялся, что это последний. Чтобы не мучать ни себя, ни его, но каждый раз оказывался слишком слаб. Парадокс, который немного бесил Юнги, заключался в том, что Джин никогда от него ничего не требовал. И вот казалось бы. Юнги и человеком был слишком свободолюбив, а после того, как его насильно к себе привязали и манипулировали, он бы хрена с два позволил бы чему-то такому случиться еще раз. Будучи все еще травмированным он с трудом шел на компромиссы, что не делало из него хорошего партнера от слова совсем. Но Джину будто и не нужен был хороший партнер. Юнги мог срываться и кричать, мог не разговаривать неделю вообще и игнорировать существование всего мира, потому что ему все еще было сложно смириться со всей хуйней в жизни, а Джин бы просто был рядом. Никогда не обижаясь. Никогда не требуя внимания к себе. Готовый только отдавать и да, да, это то, что было нужно Юнги в тот момент, и да, это то, чем он воспользовался. «К чему я пришёл за эти годы, так это то, что от людей не надо ничего требовать и ждать. Просто быть рядом, любить их... Это все, что мы в силах сделать. Ведь, в конечном итоге, все просто…» и Джин тогда не договорил, небрежно дернув плечами. Но при всей готовности отдать всего себя, Джин будто никогда не был рядом с ним по-настоящему. Юнги юношеским максимализмом не страдал, но от этих слов коробило потому что отдавало отчаяньем и предательством. Смирением. Юнги не хотел такого для себя и тем более для Джина. Он ведь упертый до посинения и с большим количеством любви в сердце. Наверное, поэтому он и начал играть в игру, заранее обреченный на поражение. Заниматься частичным самообманом долго не получилось. Джин никогда не был полностью тут, с ним, а Юнги постоянно возвращался к мысли о том, что его недостаточно. И в какой-то момент пришлось признать, что у них разная степень эмоциональной вовлеченности. Что кажется, им обоим от отношений нужно разное. Что пусть они и любят друг друга, они вместе быть не могут, и, что самое возмутительное, в этом нет ничьей вины. Джин уже не умеет по-другому. И он не обязан себя перестраивать. Юнги не может так, как может Джин. И он не обязан ломать себя, лишь бы тому угодить. Все по-дурацки. Юнги не представлял рядом с собой никого, кроме Джина. Он не уверен, что после всего пережитого сможет чувствовать к кому-то любовь. Джин нырял в воду, выныривал, кричал, звал к себе, а Юнги смотрел и душил слезы. Он так его любил. Ну почему… почему он – это он, а Юнги — это Юнги. Он уже так устал. Пока Джин плескался, Юнги исчеркал три страницы. Он отложил блокнот, когда за пеленой слез стало ничего не видно. Джин был тут как тут. - Что-то интересное? – поинтересовался он, суша полотенцем голову и кивая в сторону блокнота. - Возможно, - откашлялся Юнги, пытаясь скрыть свой дрожащий голос. - Ах, так люблю море, - как будто ничего не заметив, начал Джин, - нам с тобой надо… - и не договорил. Просто улыбнулся. Юнги, не зная куда деть себя от эмоций, уткнулся Джину в колено. Его тут же погладили влажной рукой. Он потащил Джина на себя, укладывая их на песок, и потянулся чтобы целовать губы, лицо, подбородок, Джин охотно отвечал, гладил его под рубашкой, и Юнги думал, что хочет остаться тут навсегда. Ему не нужен Сеул, ему нужен этот дикий пляж, на котором будет Джин, он готов терпеть солнце хоть круглый год, лишь бы было вот так. Юнги трясущимися руками направил Джина к своей шее. - Давай… давай не сейчас, - мягко остановил его Джин. - Почему? - спросил Юнги хриплым голосом и осознал, что у него уже давно льются слезы. Джин нежно вытер их пальцами. - Ты не спал нормально, ничего не ел с Сеула, будешь слабым. Да, он хорошо знает это чувство, когда Джин выпивал из него чуть больше чем надо, отправляя в эйфорию. То, что сейчас нужно. Юнги мотает головой и откидывается на песок. Джин смиренно вдыхает, наклоняется и крепко целует его в шею. - Не дергайся, - нежная фраза как часть ритуала. Клыки – это чертовски больно, так больно, что почти невозможно привыкнуть. Тело дергается, пытается вырваться, взбунтовавшись против своего мазохиста-хозяина, но Джин своими супер вампирскими силами держит очень крепко, потому что эта секунда всегда слишком на грани. Джин делает глоток, и вместе с ним пускает яд. Сейчас должно подействовать. Сейчас, сейчас. Сейчас все пройдет. Он старается глубоко дышать и сосредоточиться на песке под головой, на небе, на шуме моря, на чем угодно. Постепенно-постепенно, и звезды перед глазами ходят ходуном. Яд еще не действует в полную силу, очень медленно всасываясь в кровь, которую не гоняет по организму сердце, но ему хорошо и так. Так можно вообразить, будто он действительно очень близок к Джину. Из него медленно тянут жизнь, заменяя эйфорией, и Юнги осознает нечто важное. Уже давно он не чувствует того страха, который у него остался от того другого существа. Еще в его самый первый раз с Джином в глубине души он боялся, до ужаса боялся. А сейчас понимает, что не боится уже очень давно. Так давно, что даже не помнит, в какой момент это случилось, в какой момент он больше не задумывается «как все для меня закончится в этот раз», потому что это же Джин. Он доверяет кому-то так безоговорочно и чувствует, как вся усталость мира сходит его с плеч. Война, на которой он каждый день боролся сам с собой, наконец-то окончена. Но теперь его убивает уже другое.

***

В очень маленькой забегаловке, спрятанной между вымощенными дорожками, Джин, возможно, с большим энтузиазмом, чем стоило, запиливает в него странные напитки на основе крови. Очень даже человеческой, отчего все еще немного трясёт. У острова, даже зимой, очень летний, пьяный и разгильдяйский характер, и Юнги сильно сомневается, что человеческую кровь в таком месте получают тем способом, с которым вкрапления его совести были бы согласны. Джин лишь отмахивается и наливает ему еще. Вот уж чья совесть эластичнее жеванной жвачки. Может, Юнги тоже к его годам словит максимальный пофигизм. Эта мысль ранит в ту же секунду, когда он осознает, что с максимальным пофигизмом на мораль придет, кажется, и максимальная эмоциональная усталость. Юнги смотрит на Джина из-под опущенных бровей и думает, будет ли он способен любить в свои сто с чем-то лет. - У этого наверняка вкус манго, - внимательно разглядывая свой полный стакан, рассуждает Джин. - Ты не знаешь, какой манго на вкус. - Ну да. Но мы же на море, тут должен быть какой-нибудь тропический фрукт. Юнги ведет плечами. Он тоже заметил, что у напитков странный вкус. - Может, просто кровь тут такая. - Хмм… - озадаченно тянет Джин и снова присасывается к трубочке. И оставляет, едва выпив, - фу не могу больше. После твоей крови - это как… не знаю, как после жирного стейка с картошкой есть дешёвый шоколадный соус. Или сырный. Или вместе. Кощунство короче. Юнги слегка мычит в ответ. - А ты давай пей. Еле живой вообще, - кудахчет над ним Джин. А вот это правда. Начиная с того, что Джин его досюда тащил практически на себе, заканчивая тем, что ему лень подымать стакан. Юнги чувствует себя опустошённо. И он бы мог свалить на то, что Джин просто из него литра два крови выкачал, но зачем опять обманывать себя. Ему обидно, ему грустно, но в тот же момент ему одухотворенно, и такой микс его выматывает. - Так хуево, - начинает он, потому что какого хрена. У него язык всегда развязывается, когда он отдает кровь, а сейчас ему более чем есть что сказать, - так хуево, что… я тебя люблю. В смысле это не хуево. Но вот ты меня не любишь и…! Юнги не знает, как продолжить. - Я люблю тебя, - после молчания отвечает Джин и не смотрит ему в глаза. - Я блять знаю. Ну и кому от этого легче? Все равно все хуево. Каким бы циником он себя не считал, какой бы отчаявшейся душой он не был, то, что он не может быть с единственным человеком, которого он так сильно любит, его ранит ужасно, болит так, что даже укус кажется терпимым. Юнги всерьез считает, что он бы стерпел еще один укус от ебанного отстойника своего создателя, чем еще раз придет к пониманию, что у них ничего не выйдет. Джин с силой скребет пальцами по своему стакану. - Мне… - Не смей извиняться, - резко прерывает Юнги. Джин кротко улыбается. - Не буду. Между ними тяжелое молчание, и Юнги его просто ненавидит. И ничего не может поделать. - Знаешь, - Джин начинает свой монолог так, будто они уже давно беседуют на отвлеченные темы, - я считаю, что любовь – это выбор, на самом деле. Юнги не может удержаться и фыркает. - Я знаю, как это звучит, да. Тем более от меня. Но послушай. Мы ведь должны выбирать, что для нас лучше. - С чувствами так не работает. Это ведь не переключатель, - Юнги даже не знает, хотел бы он выключить свои чувства к Джину, если бы мог. - Я и не говорил, что это легко. Но посмотри. Ведь тот… тот вампир, - Джину всегда было непросто произносить имя того существа, - ты ведь считал, что любишь его. Ты считал, что он делает как лучше для тебя и… - Я не любил его. Это была не любовь, - Юнги перебивает резко. Ему и самому тяжело вспоминать. - Да, и ты знаешь это сейчас. Но ведь тогда ты думал иначе. А потом ты осознал, что для тебя лучше, и ушел от него. - Это не то же самое. Я был очень несчастен с ним. - А сейчас со мной? Юнги долго не находил что на это ответить. - Это все равно не то же самое. Ты это не он. - Да, - легко согласился Джин, - но ситуация схожа. Ты любишь, но ты не счастлив. И что хуже, я не могу тебя сделать счастливым. Мне кажется, тебе надо опять выбрать, то, что лучше для тебя. Ему очень хочется что-нибудь сломать от того, как правильно и разумно это звучит. - У меня ощущение, что я тобой воспользовался, - признается Юнги в том, что долгое время терзало его, - мне стало намного лучше рядом с тобой. - Почему ты видишь это в негативном ключе? – Джин искренне удивляется. - Делать дорогих нам людей счастливее – это хорошо. - Я сделал тебя счастливее? – голос Юнги дрожит и ему действительно хочется услышать ответ. Джин ему мягко улыбается, той самой улыбкой, которая заставляет Юнги чувствовать, что рядом с ним заботливый хён. - Конечно, сделал. Я, может, и не всегда это показываю. Я… не всегда умею. Но, разумеется, ты сделал меня счастливее. А даже если бы и нет… я тем более не хочу, чтобы ты продолжал стараться только из-за чувства вины. - Это чувство того, что я не хочу поступать с тобой как мудак. - Ох, Юнги, - вздыхает Джин - Что? – его голос совсем чуть-чуть истеричный, потому что ну неужели Джину не было бы обидно? Ни капельки? Неужели он настолько неприкаянный? Джин лишь качает головой и берет его ладони в свои. - Ты сделал меня счастливее, не сомневайся в этом. Я ведь никуда не денусь. Я всегда буду в твоей жизни. Мы можем прекратить общение и начать заново. Мы будем друг у друга столько, сколько понадобиться. Если захотим так всю жизнь. Юнги чувствует, как горло снова душат слезы. - А это долго? - Да хоть вечность. *** Он проводит на Мальте еще несколько ночей. Погода не становится лучше, и солнце радостно светит, будто издеваясь. Поэтому в основном они дома и в основном молчат. Долго смотрят на море, купаются ночью, и Юнги пишет, пишет, пишет. Смотрит на Джина, целует Джина, пьет его кровь, и снова пишет и все зачеркивает, потому что все бред. Он наконец засыпает и спит сутки и еще все утро, а когда просыпается, Джин сидит и просто смотрит в огромное окно. Как всегда, вроде бы рядом с ним, но не по-настоящему. А на вопрос «о чем думаешь?» ответит, «не важно, не важно», поэтому Юнги уже даже не спрашивает. Как бы сильно не хотел быть обременённым его мыслями. - Я хочу в Сеул, - говорит Юнги, обнимая его. - О, - с досадой отвечает Джин. - Хотел задержаться? - Не то что бы. Но Азали обидится, хотела свозить нас еще в одно место. Как только погода получше станет. - М, - мычит Юнги, - тогда решим попозже? - Давай. Чем сейчас хочешь заняться? - Даже не знаю, - выдыхает Юнги и укладывает Джина на пол садясь сверху. На следующий день капает лёгкий дождь. Проводив Джина до места встречи с его друзьями, он разворачивается и едет в аэропорт. В Сеул он возвращается уже одиноким.