Лепрекон

***

Нет, у меня нет клаустрофобии, но оставаться надолго в одном помещении, к тому же настолько тесном, как этот шкаф, с этой рыжей бестией у меня нет желания. И лучше бы у неё была плоская задница. Я, конечно, предпочитаю выражаться культурно, но шепчу: — Твою мать… А реакция моего тела на упирающуюся мне в пах задницу говорит: «Очень добрый вечер». Харрис, стоящая передо мной, тыкает мне локтем в живот, из-за чего я чуть не бьюсь головой о стенку, еле успев поймать какое-то пальто, которое из-за резких движений начало падать. Больно не было, к слову, просто неожиданно. Я стискиваю зубы и шепчу: — Что ты творишь, ненормальная? — Заткнись! Пожалуй, она права. Говорю я тихо, но всё равно могут услышать. Я перевожу дыхание и прислушиваюсь, пытаясь понять, что делает человек, что вошёл сюда, но Агата сбивает меня с мысли, поворачиваясь, и оказываясь запредельно близко. Своими губами к моим. Чёртовы каблуки, дыши она мне в шею, было бы проще думать. — Что нам делать? — Ждать, что же ещё. Наши голоса переходят на такой тихий шёпот, что приходится половину слов читать по губам. Кажется, третий бокал вина был лишним, потому что я не могу здраво мыслить. Мои мысли, совершенно неуместные в данной ситуации, вертятся вокруг этой рыжеволосой занозы в заднице. В заднице. Вот, например, стоило подумать о занозе, как тут же перед глазами всплывает её бледная задница. В этих чёртовых чёрных стрингах. Господи, помоги мне сейчас об этом не думать. Не работает. Кому молиться? Лепреконам? — А если Аннет не собирается уходить? — С чего ты взяла, что это Аннет? — А кто ещё? Это её комната. — Харрис, ты и так не слишком умная, а сейчас ещё и выпила, это вообще кошмар. Она кривит нос, как будто я говорю неправду. Это факты. И они неоспоримы. — Подумай сама. Зачем Аннет приходить сюда посреди её собственного праздника? Уйди она надолго, её отсутствие бы сразу заметили. А мы тут уже… Я вытаскиваю руку, чтобы посмотреть время, случайно задевая её грудь. В шкафу слабая подсветка, но я прекрасно вижу, как она покраснела, и отчего-то сам начинаю краснеть. Здесь просто жарко. Замкнутое пространство же. И учащённое дыхание двух людей ни капли не улучшает теплообмен. Чёрт… Я же время собирался посмотреть. — Семь минут. Мы в шкафу уже семь минут, Агата. Она чуть не прыскает от смеха, но я вовремя успеваю прикрыть ей рот ладонью. Она крутит головой, чтобы я её отпустил, но мне кажется, что, если она будет с закрытым ртом, у нас больше шансов выйти сухими из воды… А у меня больше шансов не думать о её соблазнительных губах, густо накрашенных матовой помадой цвета спелой сливы, в которую хочется впиться зубами и попробовать на вкус. Чёрт, Нильсен. Какие сливы? Тебя понесло. Эта чертовка возвращает меня из мира, где она симпатичная девушка с красивой фигурой в сногсшибательном платье, цапнув меня за руку, которой я прикрывал ей рот. Я резко одёргиваю руку. Вот это — та самая Харрис, которую я знаю. Дикая и совершенно неуравновешенная особа, которая может поцеловать незнакомца или укусить человека за руку. Интересно, в каких ещё ситуациях она кусается? — За что? — Нечего мне рот затыкать! Я усмехаюсь. Знала бы она, каким образом я сейчас хочу заткнуть её. Интересно, как бы она отреагировала? Не могу отрицать, что она вызывает во мне неподдельный интерес. — Тогда какого чёрта ты смеёшься? Тебя могли услышать. — Слышал про игру «Семь минут в Раю»? — Слышал, вот только я себя чувствую, как в котле на самой глубине Ада. Да уж, в Раю явно нет места тем мыслям, которые сейчас роятся у меня в голове, заставляя член дёргаться. Мы так и стоим в шкафу, я стараюсь не прижиматься к ней насколько, чтобы почувствовала мой стояк. Было бы неловко, особенно, учитывая то, что неизвестно, сколько нам тут ещё стоять. — Чёрт! Я вижу, как она зажмуривается, хватаясь за моё плечо. — Что? — Нога! Свело. Ай-ай-ай! — Тише-тише, Агата. Потерпи немного. Ну, здравствуйте. Я сижу перед ней на одном колене. Нет, предложение я делать не собираюсь, боже упаси. — Что ты… Она прерывается, когда я приподнимаю её ногу, аккуратно снимаю туфельку, расстегнув тонкий ремешок, чтобы после поставить ногу себе на колено. Икроножная мышца у неё так напряжена, что того и гляди выскочит. Я начинаю надавливать на неё большими пальцами, выполняя круговые движения. Приподнимаю голову, чтобы спросить, помогает ли, а она там стоит, запрокинув голову и закусив нижнюю губу. Твою мать. Выглядит так, точно не икру ей массажирую, а что-то поинтереснее. — Надеюсь, ты не кричишь во время оргазма? — Что? Она смотрит на меня округлившимися глазами, сразу забыв о боли. Или что она там сейчас испытывала? — Что? Видела бы ты сейчас своё лицо. Я опускаю глаза, потому что она, кажется, сейчас прожжёт во мне дыру взглядом. Продолжаю разминать ей мышцы, проводя рукой чуть выше икры, по внутренней стороне бедра. Нильсен, вот скажи, ты что, бессмертный? На кой чёрт ты её лапаешь? Я исподлобья на неё смотрю и усмехаюсь про себя. Всё-таки эта ненормальная — красивая девчонка. Особенно сейчас, когда её грудь, выглядывающая из декольте, нервно приподнимается из-за неровного дыхания, глаза закрыты, щеки красные, а губы слегка приоткрыты. Чёрт! Мои руки меня уже не слушаются. Я веду рукой по её бедру, пока не заканчивается разрез платья. Столкновение с этим уголком зелёного бархата меня немного отрезвляет. Я быстро убираю руку. Готов поклясться, что с её губ сорвался тихий всхлип. Убираю её ногу со своего колена. — Будешь должна массаж. Она фыркает и начинает разворачиваться ко мне спиной, чтобы сделать упор на другую ногу. И как только она разворачивается ко мне задницей, наклоняется, впечатываясь местом, на которое она находит приключения раз за разом, прямо мне в член. Поправочка, в крайне возбуждённый член. Приехали. Она сто процентов почувствовала. Какого, прошу прощения, хрена она вытворяет? Просто молчи, Харрис! Просто ничего сейчас не говори. Не обязательно это комментировать. Она замешкалась, а потом начала расстёгивать застёжку на второй туфельке, чтобы снять и её тоже. — Нильсен? Невозмутимость, Александр. Просто будь невозмутим, точно это не твой член упирается в её обтянутую зелёным бархатом попку. — Что? — Ты всегда носишь с собой дубинку? С её губ слетает хриплый смешок. Дубинку? Очень мило, спасибо. Могла бы и не акцентировать. — Заткнись и прекрати елозить. Она выпрямляет спинку, снова коснувшись меня задницей, а мне кажется, что ещё чуть-чуть и стану бомбой замедленного действия. Часы тикают как раз в такт с моим дыханием. — Так это дубинка или ты просто рад видеть меня в шкафу? Эти её смешки меня доведут. Чувствую, как по телу прокатывает жар. — Не играй со мной, Харрис. — Почему? Чёрт, либо она всё-таки выпила сегодня лишнего, как и я, либо она тоже рада видеть меня в шкафу, потому что она ещё сильнее пригибает спину, естественно, вжимаясь в мой пах так, что мне хочется взвыть. Но, нет, ты не на того напала, лепрекон. Она откидывает голову мне на плечо, и я, воспользовавшись моментом, обхватываю рукой её тонкую шею, наклоняюсь к её уху и, едва касаясь его губами, выдыхаю: — Потому что в эту игру ты меня не переиграешь. И вот оно. С её губ снова слетает стон. Очень тихий, но жутко пошлый. Настолько, что если бы мы не были в шкафу… Хотя… — Или потому, Агата, что ты можешь доиграться. Мне слишком интересно, поведётся ли она на провокацию, чтобы отступать сейчас. — И что тогда будет? Чёрт, я надеялся, что она испугается. Ладно, Харрис, давай поиграем. Ведь то, что происходит в шкафу, остаётся в шкафу. Что? Ну, подумаешь, да, я это только что придумал. Плевать. Провожу носом по её шее, втягивая еле заметный аромат лёгкого парфюма. Вторая моя рука ложится ей на живот, вырисовывая какие-то беспорядочные узоры сквозь бархат. Медленно, аккуратно, дразняще. — Ты же не думала, что можешь просто так тереться об меня своей попкой, Харрис? Чего ты хотела добиться? Она так тяжело дышит, что, кажется, весь воздух в шкафу проходит через её лёгкие. Моя рука скользит чуть ниже, к низу плоского животика, пальцами я чувствую под тканью край трусиков. Ну, слава всем богам, потому что если бы их не было, мне бы снесло крышу от её испорченности. Она замирает, а потом начинает тереться с новой силой. Я вижу, как её шея покрывается мурашками, моё тело моментально реагирует так же. Склоняюсь к её ушку, прикусываю мочку, томно выдыхая. Как же мне нравится её дразнить. Главное — не заиграться самому. — Хочешь, чтобы папочка Алекс тебя наказал? Вижу, как она прикусила губу. Как же сексуально она это делает. Мои руки продолжают скользить по её телу, исследуя изгибы. Правая с шеи медленно опускается к груди, накрывая её. Либо это ткань такая тонкая, либо соски у неё уже настолько твердые, потому что я отчётливо его чувствую своей ладонью. Левая рука минует край трусиков, двигаясь ниже. Всё ещё сквозь платье, но я даже так чувствую, какая она горячая. Она дёргается в моих руках. Пытается не сдаваться? Поздно, лепрекон, ты уже плавишься в моих руках, как пластилин, который забыли на солнце. Я сжимаю её грудь, второй рукой сжимаю бедро, из-за чего она снова всхлипывает. Я резко отстраняюсь, переворачивая её лицом к себе, припечатывая к стенке шкафа. — И что ты теперь скажешь, лепрекон? Я прикладываю все усилия, чтобы не потерять самообладание, которое держится на ниточке. Харрис смотрит на меня затуманенным взглядом и облизывает губы. Чёрт, это сложнее, чем я думал. Она снова проходится язычком по губам и смотрит мне в глаза. Смело. Какого чёрта? Я приближаюсь к её лицу так близко, что между нашими лицами меньше сантиметра. — Скажу, что я в такие игры тоже хорошо играю, Александр. Она подаётся бедрами вперёд. Мой член болезненно упирается ей в живот. — Ты проиграл, Нильсен. Как только я почувствовала твой… Твою дубинку. О, нет, ирландка. Ты ещё не выиграла. — Лепреконы не знают слово член? Ну, конечно, откуда они в волшебном лесу? Там только дубинки. Что, закончились аргументы? Какого… Нет, Харрис, даже не думай. Знаете, что она делает? Она водит своим длинным ногтём по моим натянутым брюкам, то и дело затрагивая мой и без того чересчур напряжённый член. Я пытаюсь не показать ей, но на самом деле так сильно хочу сорвать это платье, хотя нет, зачем. Достаточно будет одних трусиков. Боже, Алекс, ты себе сейчас не помогаешь. Или ты уже на стороне этой сумасшедшей? — Лепреконы, Александр, древние и мудрые создания. У тебя не было шансов. — Ты плывёшь, Харрис. Если бы не этот шкаф, ты бы уже набросилась на меня, как мартовская кошка. Она кладёт вторую руку на мою шею, царапая ноготками, а я уже, твою мать, еле стою на ногах. Уже очень сомневаюсь, что магия лепреконов не действует на меня. Агата дышит мне в губы. Я держусь. Не целую. У меня ещё осталась капелька выдержки. Совсем немного. И я собираюсь её потратить на то, чтобы дождаться, пока она сама меня поцелует. А там будь, что будет. — Знаешь, Алекс. Так ведь ты себя назвал? А, нет. Папочка Алекс. Так вот, папочка Алекс. Ты поплыл ещё в том баре. В день Святого Патрика. Всё. Твою мать. Это крах. Я наклоняю голову, уже собираясь поцеловать её. Сам, чёрт возьми. Она вдруг приподнимает подбородок, подаваясь навстречу, а в следующую секунду кусает меня за нос. За нос, твою мать! И смеётся. Всё, Харрис, поздравляю. Ты доигралась. Я хватаю её обеими руками за голову и преодолеваю разделяющие нас миллиметры, врываясь в её рот с жадным поцелуем, она толкает меня в грудь, но, как только я отстраняюсь, хватает меня за ворот рубашки и притягивает обратно, проталкивая свой язык в мой рот. У меня флешбеки, честное слово. Она опять внаглую орудует языком, опять от неё пахнет алкоголем, хотя она явно не так пьяна, как тогда. Она снова в зелёном. Вот только в этот раз всё по-другому. Мы наедине, в чертовски возбуждающей обстановке. И я отвечаю на её поцелуй со всей страстью. Эта девчонка целуется лучше всех, кого я знаю. А приверженцем серьезных отношений я не являюсь, поэтому целовался со многими. Но Харрис точно другой уровень. Это невозможно объяснить. Никакие слова не могут передать, какие вкусные её губы, пахнущие сливой, какие они мягкие, но в то же время податливыми их не назовёшь. Нет. Я привык во всём быть главным. Вести в танцах, в отношениях, в сексе, в конце концов, но Агата не даёт мне быть главным в этом поцелуе. Заводит это настолько, что меня бросает то в жар, то в холод. Я тяну за галстук, расслабляя его удушающую хватку на своей шее. Дышать и так нечем, этот галстук может стоить мне жизни. Агата тут же накидывается на мою рубашку, расстёгивая маленькие пуговицы. — Ну и кто проиграл, Харрис? — Заткнись, Нильсен. Мы оба проиграли. Она распахивает мою рубашку, принимаясь оставлять на груди засосы, вокруг которых я вижу её смазанную помаду. Чёрт, я же весь в ней наверное. Мои руки на её бёдрах. И я сам не понимаю, как поднимаю её платье, комкая его руками. Её пальцы в моих волосах. Зарываются, путают, оттягивают, пока я закидываю её ногу себе на талию, сжимаю рукой её задницу. Она мягкая, но упругая. Почему мы в идиотском шкафу? Так хочется шлёпнуть её посильнее, чтобы остался красный след. Я резко втягиваю воздух, когда она касается моего ремня, пытаясь расстегнуть. Серьёзно? Мы просто возьмём и трахнемся в шкафу? Пока кто-то есть в комнате? Она резко отстраняется, прикладывая палец к моим губам. Я пытаюсь сосредоточиться, и до моего слуха доносятся шаги, а потом скрип двери. — Надо убираться отсюда. Да чтоб тебя, Харрис! Как я тебя ненавижу. Но прекрасно понимаю, что она в первый раз чертовски права. Нам надо линять отсюда. И побыстрее. Она одёргивает платье, стирает с губ остатки помады внутренней стороной подола. — Мне не хочешь помочь? Она цокает, но проходится тканью и по моим губам, пока я застёгиваю пуговицы и затягиваю галстук. Агата открывает дверь. — Я выйду посмотреть, вдруг там кто-то в коридоре. Она выскользнула из шкафа. Такая потрясающе растрёпанная и красивая, что у меня даже сердце пару ударов пропустило. — Выходи, всё чисто. Я выхожу из шкафа так, словно это обыденное мероприятие. Агата оглядывается, бросая на меня суровый, но всё ещё возбуждённый взгляд. — Шевелись!.. Александр… Она выглядит испуганной. Чёрт. Неужели кто-то идёт? — Кольцо… Его нет.