Лепрекон

***

Александр щекочет меня, приподнимая свитер всё выше, медленно подбираясь к груди, у меня перехватывает дыхание, когда он касается края кружевной ткани. Я готова взмолиться кому угодно, лишь бы мне дали сил противостоять этому голубоглазому дьяволу. Нильсен, какого чёрта у тебя голубые глаза? Такие должны быть у ангелов, милых, добрых и, твою мать, нежных! — Ай!.. Он до боли сжимает мою грудь, смотрит мне прямо в глаза. Нет, ну он точно дьявол. Нельзя просто так лапать девушку, чтобы на твоей физиономии не было ни одной эмоции. Он кладет палец мне на губы. Лучше бы нашёл им другое применение. Вновь склоняется к уху, щекоча его кончиком носа и дыханием. — Лепреконы должны быть тихими, чтобы их никто не раскрыл. Тебе не говорили? Чувствую себя ведьмой, которую поймали и пытают самыми изощрёнными способами. Мистер Нильсен, а вы в курсе, что незаконно пользоваться запрещёнными приёмами? Если он прямо сейчас не уберёт свой язык с моего уха, нас не то что Сэм и Данте с Элизой заметят, а весь торговый центр, потому что этот наглый, самодовольный кретин нашёл моё слабое место. Ты не должна себя выдать, Агата, держи себя в руках. Я до боли прикусываю нижнюю губу, чтобы не застонать, когда Александр прихватывает зубами кончик мочки. Рот-то я, может, и закрыла, но что делать с мурашками и с тем, что я медленно спускаюсь по зеркалу, и, если бы не его руки, которые сейчас сжимают мои бёдра, я бы уже была на полу. — Серьёзно, Харрис? Уши? Я, пользуясь моментом, протискиваю руки между собой и Александром, толкая его в грудь. Я сильная, я смогу, я не сдамся. Меня твоя улыбочка не берёт, Нильсен. Господи, Агата, почему ты такая гордая? Чёртова ирландская кровь. — Теперь у меня есть туз в рукаве. — Прибереги его для казино. Вау, я ещё могу слова связывать. Браво, мисс Харрис. — Давай сыграем? — Во что? Я бы с удовольствием с тобой поиграла, Нильсен. Только не здесь. И желательно не в вертикальном положении. Хотя плевать, хоть вверх ногами. — В факты. На раздевание. На раздев… ЧТО? Пожалуйста, Агата, только не улыбайся. Да-да, я давно хочу посмотреть, что там под этими выглаженными рубашками и брюками, но нельзя улыбаться. — Не терпится оказаться без трусов, Алекс? — Не терпится оставить без них тебя. А, вот так просто и откровенно мы шутки продолжаем? Окей. Я не краснею, не краснею. Конечно, куда ещё сильнее-то краснеть? — Я хорошо разбираюсь в людях, к твоему сведению. — Ну да, конечно. И не заметила, как у тебя под боком кузены вьют любовное гнёздышко. — Ой, заткнись уже. Напомнишь правила? — Если я угадываю про тебя факт, ты что-то снимаешь. Игра заканчивается, когда кто-то остаётся без одежды. — Валяй. Он усмехается. Да-да, Нильсен, мне не терпится. — Ты на половину ирландка. — Ты это и так знал. — Никто не говорил, что факты должны быть новыми. Чёрт, а я ведь о нём почти ничего не знаю. Кажется, я влипла в большие неприятности. Смотрю на свою одежду, а на мне даже аксессуаров нет никаких. И почему я не слушала тётушку Аннет, когда та втирала мне про безупречный стиль английских леди? Сейчас шляпка, перчатки и шелковый шарф совсем бы не помешали. Я снимаю один ботинок. — Харрис, об обуви не просто так говорят «пара». Это одна вещь. Я громко цокаю, закатываю глаза и стягиваю второй. — Моя очередь. Ты юрист. Алекс снимает запонки с рубашки. Запонки, мать твою. — Ты любишь зелёный цвет. Ну, этого и стоило ожидать. Что лучше снять? Свитер, который, к слову, как раз светло-зелёный, или лифчик? — Что мне снять? Если я останусь голой первая, я должна сделать это с достоинством. Он хочет меня смутить? Ну уж нет! Не ожидал такого вопроса? Я прямо вижу, как в его умной наглой голове идут мыслительные процессы. — Нет, Харрис, решай сама. Это же просто. Сними то, что тебе кажется лишним. Лишним? Хм… Я протягиваю руки, дотрагиваясь до верхней пуговицы рубашки. Парни в чёрных рубашках сексуальны, тут и спорить нечего, но без них ещё сексуальней. Я расстёгиваю две пуговицы, наслаждаясь его недоумевающим взглядом, пока он не сжимает моё запястье. — Что ты делаешь? — Как ты и сказал: снимаю то, что мне кажется лишним. Ты ведь не уточнил, чтобы я сняла это с себя. Ты думал, что я тебя не переиграю, Нильсен? Вы-ку-си. — Так нечестно. — Тебе ли говорить о честности. — О чём ты? — О скачках. Он усмехнулся и отпустил мою руку. Ого, он умеет достойно принимать поражение? Приятная новость. Но не такая приятная, как то, что упирается мне в бедро. То есть как тот факт, что мне в бедро упирается кое-что. Кое-что твёрдое. И большое. Чёрт, у меня так руки дрожат, что пафосно и бесстрастно снять «то, что мне мешает» не выходит. Он усмехается, слыша моё недовольное пыхтение, паршивец. Сам бы попробовал с маникюром эти идиотские малюсенькие пуговки расстегнуть, а я бы посмеялась. — Я могу помочь тебе себя раздеть. В обмен на услугу. Это я так испортилась, или это фраза действительно такая пошлая? О каких таких услугах речь? — Мы не на перекрёстке, да и я не заключаю сделок с дьяволом. Ещё одна пуговица поддаётся, а дальше рубашка заправлена в брюки. Я, правда, собираюсь это сделать? Я вообще-то просто хотела увидеть, как его челюсть знакомится с полом. — Ну что ты, Харрис, какие дьяволы? Это ты обо мне? Да я же пушистый котёнок. Он смотрит на меня свысока во всех смыслах этого слова — он высокий, и мнение о себе у него такое же. Ему приходится склоняться надо мной, чтобы шептать на ухо, которое он то и дело затрагивает то слишком горячим дыханием, то слишком проворным языком. Чёрт, я из-за его манипуляций и так не особо себя контролирую, а когда его руки легли на мою задницу и по-хозяйски сжали, я впала в ступор, испуская тихий отчаянный стон. Возьми себя в руки, Харрис. — Котёнок, конечно. Только шёрсткой внутрь. На его лице снова появилась эта ухмылка. Может, в жопу всё это? Просто вмажу ему по лицу, чтобы не скалился, и хватит с него? — И почему же ты остановилась? Передумала? Ты сам напросился, Нильсен. Я резко выдёргиваю его рубашку из брюк, расстёгивая последние пуговицы, распахиваю её, пробегаясь глазами по подкаченному телу, и стягиваю её с плеч. Запонки, к счастью, не стали помехой, потому что от них он освободился ранее сам. Я слышу, как тяжело дышит Александр. Да, котёнок, ты не на ту напал. Подумаешь: я растекаюсь из-за тебя лужицей — это не значит, что я буду кидаться тебе на шею. Не один ты тут умеешь управлять чужими похотливыми мыслями. Когда ты так испортилась, Агата? Ты же была такой скромной девочкой. Да, иногда не скромной и не трезвой немного, но всё же. Это чёртов Нильсен во всём виноват. Придурок. Я тянусь к ремню Александра, нагло ухмыляясь, да, ты не один так можешь, Алекс. Специально задеваю внушительных размеров бугор в штанах, после чего расстёгиваю его ремень. Слышу, как его дыхание всё тяжелеет, но не останавливаюсь. Думает, я его боюсь? Ошибается. Когда справляюсь с ремнём, расстёгиваю молнию, избавляя Александра от брюк, для чего ему приходится разуться. — Больше ничего лишнего? — Нет. Достаточно. — Теперь я говорю факты. Четыре, столько же, сколько ты сняла с меня вещей. Его голос такой хриплый и тихий, что я рискую всё-таки на него накинуться, а мне не хочется сдаваться этому паршивцу. Не сейчас, не в рамках этой дурацкой игры. — Мне надоело играть. Смешок опаляет моё ухо, в тысячный раз вызывая мурашки и учащенное донельзя сердцебиение. — Нет, Харрис. Забыла правила? Игра заканчивается только тогда, когда кто-то остаётся без одежды. Четыре вещи? Вот сейчас мне действительно страшно, потому что на мне осталось именно столько. Я невольно прикусываю губу от волнения, но он это воспринимает как флирт, а значит, как сигнал к действию, подцепляет край моего свитера. — Ты учишься на археолога. Подними-ка ручки. Алекс снимает с меня свитер, с жадностью разглядывая мою грудь, облачённую в телесный кружевной лиф, который, естественно, буравят твёрдые соски, что не ускользает от его усмехающегося, довольного, как у кота, взгляда. А у меня от этого взгляда холодного, но обжигающего, внизу живота всё трепещет. — Ты целуешься с незнакомцами. Вообще-то я целовалась только с одним незнакомцем, но если я сейчас это скажу, то он ещё больше убедится в исключительности своей персоны, из-за чего самомнение упрётся в потолок. Его пальцы на моей ширинке. Быстрое движение — молния расстёгнута. Ещё одно — джинсы стянуты. Он серьёзно меня разденет? Да, я понимаю, что я сама это начала, но я же остановилась, оставив «загадку» в виде боксеров. — Тебе двадцать два. Он заводит руки мне за спину, проводит по позвоночнику, останавливаясь на застёжке. Немного отстраняется, заглядывая мне в глаза. Что ты там хочешь увидеть? Смущение? Смущаться будешь ты, котёнок, потому что мне есть, что показать. Я чувствую, как с плеч падают лямки, а грудь теряет опору. Что ж, Харрис, проигрывать нужно красиво. Выпрямляю спину, заставляя грудь покачнуться, из-за чего Александр втягивает носом весь воздух, что есть в кабинке. Он убирает с груди случайно упавшие на неё волосы, тщательно разглядывая. — Ау, ты там веснушки считаешь? Когда-нибудь я сотру эту ухмылку своим кулаком, обещаю. Его рука скользит по моему животу всё ниже и ниже, пока не оказывается между ног. Он надавливает пальцем, из-за чего бельё пропитывается влагой. — Ненавижу тебя. Он снизу обхватывает пальцем мои трусики и перед тем, как потянуть их вниз, скользит этим согнутым пальцем, задевая клитор, из-за чего у меня основательно подкашиваются ноги, а с губ срывается отвратительный, ужасный, невероятно пошлый стон. — И последний факт. Ты врёшь, потому что я тебе нравлюсь. Он тянет последний элемент моей одежды вниз, опускаясь всё ниже, пока тонкое кружево не падет мне в ноги. Возвращаясь наверх, Александр оставляет лёгкий поцелуй у меня внизу живота. Можно кончить? Прямо сейчас? — А теперь желание. Он так тихо и сбито это произносит, что до меня, и без того не особо хорошо соображающей, не доходит смысл его слов. — Что? Боже, это мой голос вообще? Не похоже. — Ты мне должна была желание, помнишь? Я резко распахиваю глаза, которые прикрылись от удовольствия, впиваясь ими в ставшие совсем тёмными из-за расширенных зрачков глаза Алекса. Какое, к чертям, желание? — Ч-что за желание? Голос срывается в самый неподходящий момент. — Ничего сложного. Просто пройдись по магазину. Вот так. — Ты в своём уме? — Слабо? Я отталкиваю его от себя и резко отодвигаю шторку, делая шаг из кабинки. Мне-то не слабо. Вот только тебе я после этого и слова не скажу, придурок. Алекс резко втягивает меня обратно в кабинку, обхватив за талию, и задёргивает шторку. — У тебя мозги есть вообще? Это была шутка! Мне уже плевать, что кто-то может нас услышать, поэтому тишину нарушает звонкий шлепок. Моё терпение лопается. Гнев уступает место радости, когда я вижу на его самодовольном лице след от своей ладони. Напряжение, к слову, не только сексуальное можно почувствовать физически, так же, как я чувствую сжимающиеся на моей талии руки этого клоуна. Звуковое оповещение оглоблей бьёт по голове. — Отпусти. Алекс отпускает меня, я начинаю быстро натягивать свою одежду, он тоже одевается. — Извини, это было глупо. — Пошёл ты. Я наконец-то добираюсь до телефона.

Сэм: Я не идиот, Агата, а врёшь ты ещё хуже, чем я разбираюсь в людях. Быть третьим лишним мне не хочется. Данте и Элиза, к слову, уже ушли. Остановлюсь в отеле. Был рад тебя увидеть.

Не уверена, что мне когда-то было так стыдно, как сейчас. Мало того, что я без конца давала Сэму надежду, флиртуя с ним, несмотря на то, что для меня он никогда не был больше, чем другом, так ещё и так с ним поступила, блин. Он приехал ко мне, чтобы повидаться, а я так заигралась с Александром, что даже не подумала о чувствах Сэма. Идиотка. И я серьёзно надеялась, что сквозь шторочку нас будет не слышно? — Пошли. Я взяла с вешалки то самое платье, которое выбрал Александр, и открыла штору. — А вдруг… — Они ушли. — Откуда ты знаешь? — Сэм написал. Нильсен скривил нос. Похоже, не одна я забыла про Сэма. — И где малыш Сэмми сам?

***

В этот раз в казино нас пустили без проблем. Кажется, я понравилась администратору, потому что он просто завалил меня комплиментами, вдобавок ещё и раздел глазами без стеснения. Он мне, к слову, тоже приглянулся. Высокий, плечи широченные, рубашка на нём чуть не трещит по швам. Он бы лучше смотрелся на доске для сёрфинга, в одних пляжных шортах, чем в этой строгой одежде. И имя у него красивое. Эллиа. А ещё он милый. И улыбка у него добрая, в отличии от некоторых любителей отвратительных ухмылок. А ухмылка-то у Нильсена с лица сползла, когда этот Эллиа меня за талию приобнял, провожая к бару. Я всё ещё злюсь на Алекса за ту идиотскую выходку, но не могу нарадоваться. Чему радуюсь? Ему не нравится Сэм, ему не нравится администратор. А объединяет их только одно — я. А если говорить точнее, внимание, которое они мне оказывают. — Эллиа, мы вообще-то здесь не просто так, если честно. Я кладу руку на его плечо. Ух, какие мышцы. Стреляю глазками администратору, а потом бросаю надменный взгляд на Александра, у которого на лице ни одной эмоции, кроме постоянного легкого раздражения. Мне кажется, что он первый и последний человек, заказывающий в казино чай, серьёзно. — Сюда сегодня приходил мой дядя… Эллиа качает головой, перехватывая мою руку и целуя. — Прости, милая, босс оторвёт мне голову, если я начну разглашать такую информацию. Даже таким сексуальным девушкам. Краем глаза замечаю, как у Александра закатываются глаза, поэтому то, что говорит Эллиа, уже не кажется таким ужасным. — И что, нельзя совсем ничего сделать? Могу я с ним поговорить? — Это вряд ли, милая, босс очень занятой и серьёзный человек, у него нет на такое времени. — На что у меня нет времени? За моей спиной раздаётся низкий грубый голос с резким акцентом. От этого голоса мне становится слегка не по себе. Вряд ли владелец казино окажется пушистым и милым кроликом Рождером, да? — Девушка хотела поговорить по поводу одного из наших клиентов, босс. — Свободен. Эллиа без слов покинул нас, на прощание подмигнув мне, и отправился по своим делам. На его место сел тот самый босс. Крупный мужчина, не уступающий тому же администратору в телосложении, вот только вид у него не такой добрый и солнечный, если не считать солнечных зайчиков, которых он может своей лысиной пускать. — Егор. — Агата. Он целует мне руку. Я в казино или в восемнадцатом веке? Егор? Язык сломать можно. Русский, значит. Честно говоря, он собрал в себе все стереотипы о русской мафии: лысый, здоровый, в кожаной куртке, владеет казино. Хотя Сэм и Александр говорили, что казино законное, я сомневаюсь, что его владелец добропорядочный и законопослушный гражданин. — Александр. О, мистер Английский зад очнулся. Егор на него даже не посмотрел. — Что такая красавица забыла в моём казино? — У нас к вам разговор, мистер..? — Слушай, Шурик, я разговариваю с дамой. Если твоя персона будет мне интересна, я обращусь к тебе. Честно говоря, меня этот Егор пугает, но то, как он поставил Нильсена на место, мне ужасно понравилось. — Шурик? Что это значит? — Всего лишь его имя по-русски. Надо запомнить, потому что звучит презабавно. — Егор, пожалуйста, не могли вы бы рассказать мне про моего дядю? Он приходил сюда сегодня. — Вообще-то делиться подобной информацией не в наших правилах, куколка… Хотя ради тебя я готов сделать исключение, но не за просто так, я ведь бизнесмен, понимаешь? — Вы о деньгах? Егор рассмеялся. Смех у него жутковатый, как и взгляд, которым он меня уже с ног до головы облизал. Не надо было такое платье покупать. Чёртов Нильсен. Одни проблемы от него. — Куколка, это моё казино. Денег здесь полно. — Тогда что вас интересует? — Сыграй со мной. Выиграешь — расскажу тебе всё про твоего дядьку. Я даже боюсь спрашивать, что будет, если я проиграю. Да и смысла нет. Я не умею играть ни в одну азартную игру. Потому что я их ненавижу и не понимаю. Да и мне хватает азартных игр с Александром. — Я не умею играть. — Жаль, тогда ничем не могу помочь. — Я могу с вами сыграть. Как насчёт покера? Я смотрю на Нильсена, потом на Егора, у которого кулаки сжались из-за того, что Алекс снова влез в разговор. — Меня интересует приятная компания, а не процесс игры, парень. А ты не в моём вкусе… Разве что… — Что? Мне это уже не нравится. У Егора глаза загорелись, и он снова меня раздел ими. — Давай так, Шурик, если ты выигрываешь — я вам всё рассказываю. Если проигрываешь — проваливаешь, а эта красотка остаётся со мной. В каком смысле остаётся? Что за бред? А меня он спросить не хочет? Я же не вещь, в конце концов. — По рукам.