Лепрекон

***

Хоть кто-то может мне сказать, почему вместо того, чтобы спокойно отсыпаться в свой первый в жизни незапланированный, так ещё и затянувшийся отпуск, я не сплю, просматривая умиротворяющие сны, а еду в город? Ещё нет бы по делам, а я еду по магазинам. К слову, умиротворяющих снов я не видел уже слишком давно. Примерно с того дня, как… С чёртового Дня Святого Патрика! Интересно, как сложилось бы наше с Харрис знакомство, если бы мы не встретились в том баре? В Лондоне ведь сотня баров, да и я вообще хотел остаться дома… Может, мы бы стали нормально общаться? Без балансирования на грани, когда не понятно чего хочется больше: придушить или оттрахать до потери пульса. Сомневаюсь. Мы настолько разные, что милого спокойного общения бы у нас точно не вышло. И друзьями бы мы точно не стали. У меня есть глаза, в конце концов, — как можно быть просто другом, когда у неё такая задница, в которую так и хочется зубами впиться. Мистер Нильсен, давно вы стали таким варваром? Это общение с этой неугомонной дикаркой так влияет? С кем поведешься, как говорится? Таксист остановился у самого крупного торгового центра. Нет, я не собираюсь покупать себе новую рубашку, я же говорил — буду ждать её от Агаты. Когда я проснулся… Так вряд ли можно говорить, учитывая, что я так и не уснул этой ночью… Когда я встал и решил, что попытки уснуть бесполезны, мне в голову ударила совершенно нелепая идея. Настолько нелепая, что, так и не позавтракав, я полетел сломя голову вызывать такси, потому что алкоголь, выпитый вчера, ещё не выветрился, а ездить за рулём в нетрезвом виде не в моих правилах. Да и когда у тебя перед глазами так и маячит эта рыжая ведьма, можно потерять управление. Управление своим мозгом я уже потерял. — Благодарю. — Удачного дня. Внезапно зауважал профессию таксистов. Время половина восьмого утра, а он улыбается. А ведь наверняка и ночью работал. Прокараулив у входа полчаса, потому что не подумал о том, что магазины открываются в восемь, я наконец-то попал внутрь. Если вы мужчина и не знаете, что такое неловкость, то попробуйте в восемь утра зайти в магазин женского белья, когда там, кроме вас, нет ни единого посетителя, и всё внимание трёх продавцов-консультантов приковано к вам. Серьёзно, зачем их здесь так много? Даже к преступникам охраны меньше приставляют. А они за мной следят, как за вором-карманником. Ну, конечно, сейчас они только отвернутся, я начну по карманам трусы распихивать, опыт уже есть. — Здравствуйте, я могу вам чем-нибудь помочь? Да, например, испариться. Миловидная девушка первой решилась подойти к столь раннему и подозрительному покупателю, который пытается понять, что означают эти буквы и цифры в размерах. Чёрт, похоже диалога всё же не избежать. — Здравствуйте… Ну… Да. — Вы подарок присматриваете? Подарок? Чёрт, получается, действительно подарок. Как-то я не рассматривал это в таком контексте. — Да, но я понятия не имею, какой нужен размер. — Это не страшно, девочки, идите сюда. Девочки? Что? Они собирают консилиум? Я не давал согласия, чтобы на мне опыты ставили. Ещё две женщины подошли ко мне, соблазнительно виляя бёдрами. Эмм, девочки, я тут не вам присматриваю… хм, подарок. — Смотрите, на чью из наших похожа фигура вашей девушки? Последние два слова заставили меня вздрогнуть так, точно меня облили горячим кофе. Дожили. Девушке. Нет-нет-нет. Никаких девушек. Может, я сестре своей подбираю бельё. Так, это был бы самый странный подарок. Забыли. — Вы серьёзно? Мне как-то неловко вас рассматривать, дамы. С моих губ срывается смешок, а в голове стучит это словосочетание. Вашей девушки. Фигура вашей девушки. — Ну что вы, молодой человек, таких, как вы, у нас каждый день с десяток. — А вот сейчас было обидно, я такой один… Ну, хорошо. Мисс… Смотрю на бейдж брюнетки лет сорока. — Мисс Анна, не могли бы вы повернуться. Бред какой-то — стою в кругу из трёх красивых женщин, рассматриваю их формы, но вспоминаю Харрис. — Да, ваша… Размер. Снизу. Вот такой. Девушки переглянулись и не сдержали смешки. — Не смущайтесь так, молодой человек. Хорошо. А что насчёт груди? А насчёт груди, леди, вы все немного проигрываете. А раньше я не задумывался, что у Харрис грудь больше, чем у подавляющего большинства стройных девушек. Приятное приложение однако. — Чуть больше, чем у мисс Лесли. — Отлично! Выбирайте модель, а размер мы подберём. Могу предложить вам новую коллекцию, только на этой неделе поступила, чистейший шёлк и… — О, нет-нет, только не шёлк. — Почему же? Серьёзно, дамочка? А вы попробуйте порвать шёлковые трусики. Упс, я не знаю, как эти мысли проникли в мою черепную коробку, стоило только представить Агату. — Аллергия. Пожалуйста, только без шуточек вроде «у вас или у вашей девушки». Но девушка ничего не сказала, лишь улыбнулась и указала на стеллаж, с которого посоветовала начать. Кружево. Прекрасно. Красное, черное, белое, снова белое, снова чёрное, леопард, чёрт бы его подрал. А вот и оно. Другого цвета на ней я и представить не могу. Темно-зелёный, как глаза этой ненормальной, когда она возбуждена. Нормально, что я помню, какой оттенок у её глаз в разных эмоциональных состояниях? Ненормально. Точно не нормально. Да и ситуация-то не особо нормальная, так что плевать вообще. Потрясающий кружевной узор, мягкое на ощупь… Нильсен, прекрати представлять, как снимаешь его с Харрис! Не хватает ещё, чтобы у тебя встал. — Вот это идеально. — Отличный выбор, материал как раз располагает к тому, чтобы принимать очертания фигуры, так что, даже если мы немного ошиблись с размером, это не будет заметно. Девушка упаковала комплект в красивую коробку и пробила чек. С ума сойти, почему бельё, в котором ткани меньше, чем в носках, блин, стоит, как половина горшка с волшебным золотом? Когда эта волшебная сумма списалась с моего счёта, я понял, почему большинство говорят, что полностью обнажённая женщина красивее, чем в самом лучшем белье. Больше мне в городе делать было нечего, поэтому уже до десяти я был в доме Аннет. Когда я подошёл к двери Агаты, за ней я услышал какие-то шорохи — проснулась. Значит, незаметно занести в комнату не выйдет. Да, я хотел просто занести коробку, не хотел я смотреть, как она спит, я же не маньяк. Но план провалился, так что придётся оставить под дверью. Надеюсь, никакая любопытная сорока по имени Марта не полезет смотреть, что там лежит. Стоило мне только поставить коробку, как я услышал за дверью приближающиеся шаги. И не нашел ничего умнее, как заскочить в соседнюю комнату, как оказалось, к Фредерику. — Александр? Стучать уже не нужно. — Я… Из фирмы звонили. Совсем без меня не справляются. Фредерик, потирая глаза, задумался. — Я думал об этом. Почему бы тебе не поработать удалённо некоторое время? — Что? Зачем? Фредерик, я не думаю, что моё присутствие здесь необходимо. В Лондоне от меня будет больше пользы… Фредерик поднял руку, призывая меня остановить монолог. — Александр, ты со своей работой совсем забыл о том, что в жизни есть и другие ценности. — Фредерик, я прошу тебя, мы уже обсуждали это тысячу раз. — Значит обсудим в тысячу первый. — Если ты, прожив полвека, поменял своё отношение к браку, то это не значит, что теперь все поголовно должны жениться. Это вышло грубее, чем я думал — Фредерик опустил глаза и потёр виски. — Извини. — Не извиняйся, мой мальчик. Ты прав. Я на свете живу уже полвека и начал осознавать, что нет ничего важнее семьи, только сейчас, когда ты вырос и стал жить отдельно. Я понял, что у меня никого нет, Александр. Ты мне как сын, ты мой наследник. И ты моя надежда на то, что когда-нибудь в моём доме будет слышен весёлый детский смех. Не подумай, что я давлю на тебя, я просто хочу, чтобы ты повнимательнее посмотрел вокруг… Что значит вокруг? Фредерик, прошу тебя только не говори… — Взять к примеру племянницу Аннет. Можно без примеров, Фредерик. Без примеров и без «замуж». Просто взять. Уже. — Юная мисс Харрис очень красива, прекрасно воспитана, я уверен, что её ждёт замечательное будущее. Прекрасно воспитана? Мы сейчас точно об одной и той же Харрис говорим? Речь Фредерика прервал стук в дверь. — Да-да? Из-за дверей показалось неправдоподобно улыбчивое лицо Чарльза. Что он здесь забыл в такую рань? Давно Чарльз якшается с подобными людьми? — Входите, Чарльз. Александр, обдумай то, о чём мы говорили. Хорошо? Я кивнул и поспешил удалиться, потому что мистер Чарльз-Подозрительный-Тип-Харрис вызывал у меня приступы тошноты.

***

Только я пустился в раздумья на свежем воздухе, как из-за живой изгороди в меня влетела Харрис. Её слишком много. Вот серьёзно. Агата везде: днём не выходит из головы, ночью снится, в кошмарах, да ладно, кого я обманываю — не только в кошмарах, Фредерик о ней говорит, и даже сейчас, когда я хотел побыть один, чтобы весенний ветер выдул её из моих мыслей, она в меня врезается. — Где-то пожар? — Что? — Вот и я спрашиваю, куда ты так несёшься? Я изо всех сил пытаюсь делать вид, что она меня раздражает, что я не рад встрече. Раздражает, правда. Меня в ней раздражает всё. Эти волосы её рыжие, вечно растрёпанные, словно она по холмам скакала. Или не по холмам. Не важно. Эти большие зелёные глаза, которые она вечно закатывает, как тогда в моей квартире… Окей Гугл, как вернуть мысли в нормальное русло? Эти пухлые мягкие губы, которые она сейчас покусывает, пока что-то говорит. Наверняка, какую-то очередную чушь. Взгляд невольно опускается ниже, на свитере у нее вырез, из-за которого интригующе выглядывает грудь. И я сейчас не могу думать ни о чём, кроме одного — мой подарок сейчас на ней? — Нильсен, когда люди разговаривают, они обычно в глаза друг другу смотрят. А глаза у меня выше. — А мы разговариваем? Я всего лишь задал тебе риторический вопрос. — А я тебе очень даже не риторически ответила. — Как тебе подарок? Кажется, этот вопрос не только её в тупик поставил, но и меня. Я не собирался ничего такого спрашивать, чёрт. Она прикусила губу и слегка покраснела. Серьёзно, Харрис? После всего того, что было, особенно после вчерашнего, ты смущаешься? Ну, слово — не воробей, поэтому я выгибаю бровь, ожидая ответа. — Это было очень мило с твоей стороны. И неожиданно. Спасибо. — По-твоему, я не могу быть милым? Я не могу сдержать ухмылку, на что Харрис снова глаза закатывает. Твою мать, меня уже каждый её повседневный жест возбуждает. С этим определённо нужно что-то делать. — Даже не спросишь, подошло ли? — Могу попросить только показать. Я вижу, как у неё загораются глаза, и она неловко поправляет свитер. Угадал. Бельё сейчас на ней. Моя шальная фантазия уже избавляет её от свитера и джинсов, когда я замечаю на её лице какое-то обеспокоенное выражение. — Что? — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Ты всегда много болтаешь или только я удостоен такой чести? — Ой, а не пойти бы вам, Мистер Английский Зад, на три весёлых… Она резко разворачивается, чтобы уйти, но я ловлю её за руку, притягивая к себе. Снова. Снова она в меня врезается. Снова у меня на неё стоит. Снова от близости идиотские мурашки. — Что ты хотела сказать? — Что ты придурок. — Агата. — Ладно. Я вчера случайно подслушала один разговор… Из которого я узнала, что Чарльзу невыгодно красть кольцо. — Почему? — Потому, что он преследует свои интересы. — А ещё более завуалированно ты можешь говорить, Агент 007? — Хочешь всё начистую? Пожалуйста. Чарльз хочет свести тебя и Элизу. Что, простите? Элизу? Это которая блондиночка? Этот маленький невинный ангел, который целуется со своим братом по торговым центрам? Стоп… Она же… Она же тоже Харрис… Так вот какие у Чарльза и Фредерика общие темы. Как я сразу не подумал… Было бы странно, предлагай мне Фредерик в жены свою будущую «дочь». А вот Элиза совсем другое дело. — Скажи что-нибудь, чёрт побери, Нильсен! — А в чем дело, лепрекон? Ревнуешь? — Кто? Я? С чего бы мне тебя ревновать? Ты не мой парень. Невольно в голове всплывают слова, услышанные утром. «Ваша девушка»… — А хотела бы? Что я несу, боже? А если она сейчас скажет «да»? Я не лепрекон — испаряться не умею. — А ты? — При чём здесь я? — Ты серьёзно? Ну, а что, под дурака косить никогда не поздно. — Просто скажи, что ты ревнуешь. Я только сейчас понимаю, что всё ещё держу её за руку. А ещё, что в моём голосе вообще нет ни капли насмешки и сарказма. Я серьёзно хочу это услышать. Сейчас. Зачем? Не знаю. Хочу. Мне это нужно. А она молчит. Смотрит на меня, губы кусает, нет, не заигрывает, думает. Какого черта, Харрис? Неужели это сложный вопрос? — Да брось. Всего три слова. Она так близко, что у меня сердце стучит и, кажется, может об её грудь удариться, а она всё молчит. То её не заткнёшь, то клещами и слово не вытащишь. О чём ты думаешь, Харрис? — Я не ревную. Она произносит эти слова на выдохе, словно освобождая грудную клетку от них и заодно от воздуха. А потом разворачивается и уходит, заставляя меня выкрикнуть ей вслед: — Прекрасно. Не ревнуешь? Значит, будешь.

***

Какая же я дура! Идиотка! Нужно было вообще ничего ему не говорить! Какое благородство, Харрис! Браво! Потянул же тебя какой-то чёрт за язык. Пусть хоть гарем себе заведёт! Ненавижу его. Ревнуешь? Серьёзно, блин? Это всё, что он мог сказать? Да даже если бы умирала от ревности, не сказала бы. Для чего? Чтобы он надо мной посмеялся? Назвал дурочкой? Хотела бы, говорит. Хотела бы? Нет, не хотела бы, придурок. Зачем мне парень, у которого непонятно что на уме? Ещё и англичанин, мать твою. Говорила мне бабуля: «Не смей влюбиться в англичанина»… Я прикрыла рот ладонью. Так, словно сказала, что-то, чего не должна была говорить. Точнее подумала, о чём не должна была думать. Ты идиотка, Агата? Вот честно? Идиотка. Он хам, интриган, юрист и, чёрт возьми, англичанин! А ты в него влюбилась. Причём по самое не балуйся. С этим нужно что-нибудь делать. Он же скоро будет для Аннет «сыном». Это ненормально. Хоть кого-то в этой семье должно это останавливать. И этот кто-то я. Я пролежала, размышляя над сложившейся ситуацией, пока в животе не заурчало. Обычно я не пропускаю завтрак, но со вчерашнего вечера у меня во рту маковой росинки не было. Всё. Хватит тухнуть. Время как раз обеденное, пора бы и поесть. А то от голода и мозгового штурма недолго и в обморок шмякнуться. Я могла бы дойти до столовой с закрытыми глазами, потому что оттуда тянулись такие запахи, что я шла зачарованная, как Рокфор, вблизи которого появился сыр. Хотя с моим-то ростом и высоким голосом я могу претендовать только на роль Вжика. — Всем доброго дня. Элиза, Данте, Чарльз и Фредерик приветствуют меня. Нет только Аннет, которая редко обедает за пределами своего кабинета, потому что она законченный трудоголик. И ещё нет… — Добрый день. Вспомни про чёрта — он тут как тут. Александр даже не удостаивает меня взглядом, проходит мимо, усаживаясь за стол. Рядом с Элизой. Да ты издеваешься?! Я стараюсь смотреть в тарелку, которую ставит передо мной Марта, но потрясающе пахнущий бифштекс меня теперь мало интересует. Всё моё внимание занимает один кусок… — Вы сегодня выглядите просто ослепительно, Элиза. В этот момент я понимаю — все перестали есть. Каждый из присутствующих напрягся и полностью сосредоточен на этой милой сцене. — Благодарю, мистер Нильсен. Элиза слабо улыбается, при этом пряча глаза. Фредерик и Чарльз наблюдают с любопытством. Данте сжимает стакан с соком так, что у него побелели костяшки. Я вдруг понимаю, что сама сейчас погну вилку из любимого Аннет столового серебра. — Ну что вы, Элиза. Зовите меня просто Александр. Можно даже Алекс. Ещё слово, и бифштекс будет не из бедного ягнёнка, а из тебя, Алекс. Вот же сукин сын. Я делаю глоток сока, пытаясь успокоиться. Я спокойна. Я не ревную. — Элиза, передайте, пожалуйста, перец. Я тебе сейчас этим перцем знаешь что приправлю, Нильсен? Элиза протягивает ему перечницу, к которой, к слову, он и сам мог бы дотянуться, и он, забирая ту, дотрагивается до её руки, из-за чего Элиза роняет её, рассыпая перец по столу. Нильсен чихает, а я злорадствую. — Боже, простите… Элиза пытается поднять солонку, но руки у неё трясутся, из-за чего та падает снова, на этот раз на ноги Александру. — Я такая неловкая, мне очень жаль, правда. Алекс кладёт руку ей на ладонь, заглядывая в глаза. — Элиза, вам совершенно не за что извиняться. Разве могу я затаить обиду на такого ангела, как вы? А есть в этом доме перец? Если есть, то спрячьте его весь. А лучше ещё и ножи. И всё, чем я смогу его убить. Я не ревную. Я. Не. Ревную. Убери свою чёртову руку.