Лепрекон

***

Шаг. Как я в это вляпался? Ещё шаг. Разве мы не предохранялись? Это не похоже на меня. Хотя, я и не помню, чтобы когда-нибудь мне так сносило крышу. Отнюдь от виски. Шаг. Что будет дальше? Чёрт, что вообще нужно делать в подобной ситуации? Шаг. С каких пор я вообще решил, что готов пойти на это? Почему ещё не в аэропорту? Улетел бы куда-нибудь в сторону Австралии. Чёрт-чёрт-чёрт! Ещё шаг. Интересно, а что она думает об этой ситуации? Хочет ли она вообще этого ребенка? Шаг. Абсурд. Ну какой из меня отец? Я ещё не нагулялся. Мысли внезапно запускают воспоминания, всплывающие яркими картинками, и в каждом из них она. Шаг. День Святого Патрика. Нужно было сидеть дома, но я послушал этого придурка Джона. Если бы я остался, я бы не встретил её в том баре, она бы не поцеловала меня. Она бы не поцеловала меня, чёрт побери. И у меня не было бы этого воспоминания, где она в сексуальном зелёном костюме лепрекона, где пахнет дурацким зелёным пивом, а посетители громко кричат ирландские песни. Если бы я не пошёл, у меня не было бы одного из самых ярких воспоминаний в жизни. А наше знакомство случилось бы на скучном приёме у её тётушки. Ещё шаг. Она мокрая и злая выходит из пруда под аккомпанемент растревоженных уток. Чёрт, она такая неловкая, нелепая, но ужасно забавная. А ещё я почему-то за неё переживаю и не хочу, чтобы она заболела. Шаг. Она спасает меня, когда я не могу управиться с лошадью. Тогда, на волне адреналина и страха, я подумать не мог, что она рисковала ради меня собственной жизнью. А что сделал я? Повёл себя как идиот. Ещё шаг. Я разминаю её сведённую ногу, пока мы впервые так близко, без возможности отдалиться. И я борюсь с желанием поцеловать её ногу, чтобы не болела, как мама в детстве целовала мои царапины. Шаг. Она совершенно точно может срывать крышу. Дело не в замкнутом пространстве. Не в простой физиологии. Нет. Дело в ней. В этой ненормальной, взбалмошной и такой сексуальной девчонке. В том шкафу я впервые понял, что такое — потерять самообладание. Ещё шаг. Как же мне не понравилось, что она смеялась над шутками этого корейца. Ах да, прошу прощения, японца. Неужели я уже тогда ревновал? Шаг. Она, правда, смогла бы выйти в торговый зал голая? Почему-то я уверен, что смогла бы. Поэтому и не дал ей этого сделать. Не хотел, чтобы кто-то пускал на неё слюни. Ещё шаг. Я весь извёлся, пока она была в кабинете этого Егора, а когда увидел, хотел прижать к груди и обнять так крепко, чтобы затрещали кости. Почему не сделал этого? Потому что она повела себя, как стерва? Нет. Испугался показать, что переживал за неё. Потому что дурак. Шаг. Стинг. Форма моего сердца. Слишком романтичный момент. Слишком потрясающий поцелуй. И она такая нежная. Не думал, что она вообще может быть такой. И чёртовы мурашки, что точно вросли в кожу и не собираются исчезать. Ещё шаг. Она просто потрясающе танцует степ. Она в своей стихии. И это необыкновенно радует — видеть её такой весёлой и свободной. Шаг. Самые охренительные стоны, что когда-либо доносились до моих ушей. Её хочется ещё и ещё, но это так потрясающе, что оргазм приходит слишком быстро. Чёртов виски и сексуальное перенапряжение, до которого мы сами себя довели. Ещё шаг. Кошки-мышки. Это было весело, честно говоря, но лучше бы просто продолжали трахаться, а не изводить друг друга. Шаг. Три слова. «Я не ревную». Как удар под дых. Почему так неприятно? Потому что страшно, что это может оказаться правдой. Страшно, что она не разделяет моих чувств, моих сумасшедших эмоций. Страшно, что для неё всё происходящее — просто развлечение. Ещё шаг. Для меня это перестало быть таковым. Я ревную, чёрт. И ревную давно. К Сэму, к Данте, к администратору казино, даже к Джону, который положил на неё глаз. Шаг. Плевать мне на эту Элизу. Я уже с дня Святого Патрика не смотрел ни на одну другую девушку, потому что они все стали куклами, у которых нет ни мозгов, ни характера, ни души. Ещё шаг. Ты хоть представляешь, Агата, что наделала? Я — нет. Эти чувства, что ты поселила где-то у меня внутри, расползаются по всему телу. Эти чувства заставляют меня продолжать идти, не сворачивая со своего пути. Шаг. Последний. Я просто не могу занести руку, чтобы постучать. Прислоняюсь лбом к двери, пытаясь привести в норму сердце, что сошло с ритма. Я не знаю, сколько времени я так простоял, я даже не был уверен, там ли она. Пока не услышал то, от чего сердце сжалось до размера горошины. Она плакала. В этот момент мне захотелось застрелиться. Потому что в глубине души я понимал, что, так или иначе, это — моя вина. Кулаки сжимаются так, что я чувствую, как ногти впиваются в кожу. Чёрт, жаль, что не получится самому себе дать по морде. Вдох-выдох. Я стучу. Тихие всхлипы замолкают. Я жду, что она спросит, кто там, но этого не происходит. — Открой дверь. Нам нужно поговорить. Я стучу снова, а потом ещё. — Я знаю, что ты там, Харрис… Снова стук, но уже не рукой. Хорошенько ударяюсь лбом об дверь, пытаясь придумать, что сказать дальше. Что сказать, чтобы она открыла. — Не веди себя, как ребёнок. Только когда это срывается с моих губ, я понимаю, что в данной ситуации это точно не то, что стоило бы сказать. — Если ты не откроешь… Хотел сказать, что выбью дверь, но даже самому смешно стало… поговорим? Она молчит. Не думал, что ты такая трусиха, лепрекон. — Молчишь? Твоё право. Можешь ничего не говорить. Просто знай, что я буду сидеть здесь, пока ты не выйдешь. Я сажусь на пол, опираясь спиной о дверь, откидываю голову, подставляя лицо под поток свежего воздуха, что доносится из раскрытого настежь окна в конце коридора.

***

— Агата? Никогда не думала, что собственное имя может вызывать такие эмоции. Видимо, дело в том, кто его произносит. Нам не о чем разговаривать, Алекс. Нет, я этого не скажу. Я просто не хочу, чтобы ты видел меня такой: слабой, со смазанной тушью и красными глазами, с потухшим взглядом. — Ты-то молчишь, а я не могу молчать… Он говорит тише, будто уже сам с собой, а я прижимаюсь ухом к двери. Чёрт! Ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда на моих глазах слёзы, я не могу послать в преисподнюю эти грёбаные чувства. Зачем он пришёл? Чего он хочет? Ты не похож на того, кто бегает за девушками, Нильсен. Я не хочу его слушать, не хочу, но опускаюсь на пол, опираясь спиной о дверь, подбираю под себя колени и опускаю на них голову, которая, кажется, начинает раскалываться на тысячу частей из-за слёз. Это не я. Агата Харрис не плачет. Что ты со мной сделал, Нильсен? — Агата, я не знаю, что нужно делать в таких случаях, правда… Но я не хочу, чтобы ты переживала. Мы ведь оба прекрасно знаем, что происходит между нами. Бесполезно пытаться прикрывать это какой-то глупой неприязнью… Что если это наш шанс? Да, пусть незапланированный, но… Мы не должны просто так упускать его… Чёрт, что я несу… Вот и я не могу понять, Нильсен, что ты несёшь. Какой шанс? Что значит «незапланированный»? Господь Всемогущий, дай мне понять, что он хочет сказать. — Я веду к тому, что ты не одна. Да, скорее всего ты, со своим характером, пошлёшь меня на три весёлых буквы… Чёртова ирландка. Я слышу, что он усмехнулся на последнем слове, и это вызвало у меня невольную улыбку. — Но я готов быть в вашей жизни. Ты можешь на меня положиться… Даже если ты ко мне ничего не чувствуешь. Я пойму. Хочется открыть дверь, взять этого идиота за воротник рубашки и заорать: «Ты меня совсем запутал»… Но я, честно говоря, не готова сейчас встретиться с ним лицом к лицу. Я не знаю, сколько мы так просидели в полной тишине, но за окном была уже глубокая ночь. Я чувствовала, что он хочет сказать что-то ещё, но он молчал. — Я не хочу причинять тебе неудобств. Поэтому я лучше пойду. Тебе нужно отдыхать… Добрых снов, лепрекон.

***

Совершенно не помню, как уснула, но проснулась, уже когда солнце было высоко-высоко, а шторы я закрыть забыла. Стоило мне только открыть дверь, как до слуха донеслось два коротких стука, повторяющихся три раза. Так мы с Элизой договорились стучать, когда-то в детстве, когда прятались от надоедливого троюродного кузена Теда. — Входи. Сначала из-за двери показался красивый букет из гипсофилы, потом — огромная корзина с фруктами, и только потом — маленькая, едва заметная за всем этим Элиза, протягивающая мне букет и ставящая фрукты на подоконник. А что, простите, происходит? — Я так долго спала, что проснулась в свой день рождения? — Видимо, кто-то захотел устроить тебе праздник по другому поводу, сестрёнка. — Кто-то? А почему тогда это приносишь ты? Я вдыхаю приятный запах цветов и иду в ванную, чтобы набрать воды в вазу, перед тем, как выйти обратно в комнату, я замечаю в букете маленькую записку. Со знакомым почерком.

Прости меня, я вёл себя как настоящий идиот.

— Ты и есть идиот, Алекс… — Что? Чёрт, я это вслух сказала? — Говорю, наверное, курьер перепутал адреса, идиот какой. — Но он сказал, что это для Агаты Харрис. — Мало ли в мире Агат Харрис. Я осматриваю корзину, выискивая записку, пока Элиза, как бабочка, кружит над букетом и лепечет, что ей такой красоты никто не дарит. А вот и записка.

Вам с ребёнком нужны витамины.

Не поняла. Может, и правда курьер… У меня вдруг прорывается неконтролируемый смех, когда в голове мелькает мысль… — Агата? Ты в порядке? — Я же говорю, Эли, курьер идиот. Это для какой-то беременной женщины… Слушай, ты просто так зашла? Если да, то, извини, мне нужно… У меня очень важные дела. Диплом. — Хорошо, я не буду мешать. Элиза чмокает меня в щёку, а я едва сдерживаюсь, потому что меня накрывает истерический приступ смеха. Как только дверь за ней закрывается, я хватаю телефон и набираю номер Марты. Она берет практически сразу. — Зайди ко мне поскорее. Я бросаю трубку, начинаю измерять шагами комнату. То и дело задерживая взгляд то на цветах, то на фруктах, прокручиваю в голове вчерашние слова Алекса. Раскрываю дверь и буквально затягиваю Марту в комнату. — Кто-то вчера видел тест? — Д-да, мистер Нильсен… Мы с ним столкнулись и… Я уже не слышу, что там лепечет Марта, потому что меня накрывает волна противоречивых эмоций. С одной стороны, Александр, думающий, что я беременна, проявляет заботу, наступая на горло собственному эго, он сказал, что я могу на него положиться… А с другой — он пришел ко мне не из-за меня, выходит, а из-за ребёнка. Несуществующего, на минутку… — Ты сделала тест? — Да, отрицательный. — Поздравляю. Чарльз — не лучший отец, Марта, поверь мне. Я бросаю ей яблоко и, наскоро пожелав доброго дня, выталкиваю из своей комнаты. Извини, Марта, но мне нужно побыть одной и хорошенько всё обдумать.

***

— Да постой ты, чёрт возьми! Харрис! Кажется, самочувствие у неё прекрасное, чему я, конечно же, рад. А вот бегать за этой дурочкой по саду мне не очень хочется. Но ноги-то у меня подлиннее, так что я быстро её нагоняю, ловя под локоть. — Чего тебе? Вырывает руку. Строптивая. Впрочем, как и всегда. — Мы можем уже поговорить, в конце концов? — Думаешь, прислал парочку букетов, и я сразу тебе под ноги буду бросаться? Извините, Ваше Величество, мы, ирландцы — люди вольнолюбивые и гордые. Да и о чём мне с тобой разговаривать? Мне от тебя ничего не нужно. Сама справлюсь. — Агата… — Что? — Не руби с плеча… Кому, как не нам с тобой знать, что ребёнку нужна настоящая семья…

***

Чёрт, от его слов, сказанных таким серьёзным голосом, без нот сарказма, без дурацкой ухмылочки, которую мне, похоже, всё же удалось стереть (вот только какой ценой), мне становится не по себе. Идиотка… Это не то, с чем шутят. Александр прав. Я проглатываю ком в горле, чтобы не расплакаться из-за злости на себя и на него, из-за злости на судьбу, что лишила нас родителей… — Алекс, я… Пожалуйста, отпусти. Я вырываю руку и разворачиваюсь, бросая через плечо: — Мне нужно побыть одной. Я, сломя голову, несусь в комнату, но меня хватают за руку, и, разворачиваясь, я впечатываюсь в крепкую мужскую грудь. Его парфюм, его близость и его руки, что прижимают меня к нему, тёплому, целующему куда-то в висок. — Неужели, ты правда думала, что я дам тебе остаться одной? Я вас не оставлю… — Я не беременна. Я отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза. А в них непонимание, граничащее с недоверием. — Это был тест Марты. А я… Когда ты подумал, что я беременна, я решила проучить тебя… Потому что ты, чёрт возьми, сделал мне больно! Но, кажется, я переборщила… — Понравилось? Он отстранился, отпуская меня, отчего мне снова стало не себе. — Понравилось играть с моими чувствами? — Не я это начала, Нильсен. Ты! Я ткнула ему пальцем в грудь, едва не сломав ноготь, не зная, что будет дальше — вид у него был устрашающий. — Так что ответь первый: понравилось играть с моими чувствами? Хотел вызвать ревность? Поздравляю! У тебя получилось! Он прижал мою руку, которой я его колотила, к своей груди, вводя меня этим действием в ступор. — Нет, Агата, не понравилось… Кажется, мы слишком заигрались. — Согласна… И что теперь? Будем друзьями? Сама понимаю, что несу полнейшую чушь, но это всё, на что меня сейчас хватило. Александр крепче прижимает мою руку к своей груди и качает головой, давая ответ на мой вопрос. Сама понимаю, что после всего, что между нами было, друзьями мы не сможем быть. — Я тогда лучше пойду… Он снова качает головой и склоняется к моему уху, щекоча его горячим дыханием. — Я не пущу тебя, лепрекон, а будешь вырываться — пристегну наручниками. По всему моему телу проходит армия мурашек, а когда Алекс притягивает меня за талию к себе и впивается своими губами в мои, обнимаю его за шею, поднимаясь на цыпочки. Он целует так, как ещё не целовал. Жадно, но в тоже время настолько нежно, что, кажется, я растворяюсь в нём, зачарованно смотрю в его голубые омуты. И тону. Лёд растаял окончательно. Как и я. Он берет власть в свои руки: переплетает наши языки, исследует мой рот с интересом, присущим первооткрывателям новых земель; подхватывает меня на руки, заставив взвизгнуть от неожиданности, толкает дверь в свою комнату, которая, как оказалось, была в паре шагов; поворачивает ключ в замке, после чего опускает меня на кровать, куда я проваливаюсь, точно в облако. Алекс стоит надо мной на коленях и начинает расстёгивать рубашку. — Ты не злишься? — Злюсь, Агата. А ты? — Злюсь. Рубашка летит на пол, я тут же тянусь к его ремню, но он отбрасывает мои руки. — Не так быстро, лепрекон. Прояви терпение. Я прикусываю губу — чёрт, на трезвую голову он ещё сексуальнее. Мышцы отлично проработаны, но не перекачены, на руках паутина голубых вен, от которых снова мурашки, а от властного тона в трусиках потоп. Алекс начинает медленно раздевать меня, попутно покрывая поцелуями открывающуюся кожу, с удовольствием обнаруживая под одеждой подаренное им бельё. Да, я его надела. Потому что на подсознательном уровне я ужасно хотела, чтобы он снял его с меня. — Какая ты красивая. Я тянусь к нему губами, но он резко переворачивает меня живот и ставит на колени, вжимаясь возбуждённым членом между моих ягодиц, с моих губ срывается совершенно бесстыдный протяжный стон. — Пожалуйста, Алекс… — Неправильно. — Пожалуйста, папочка Алекс. — Что, пожалуйста, Агата? — Пожалуйста, трахни меня. — Нет, маленькая… Ты заслужила хорошую порку. Я прикусываю губу, ожидая почувствовать ладонь Алекса на своих ягодицах, но вместо этого слышу, как расстёгивает ремень. Чёрт… Кажется, я стала такой же извращенкой, как этот англичанин, потому что от этого звука у меня встали соски, а узел внизу живота стал связываться ещё сильнее. Я посильнее оттопырила попку и услышала, что Алекс тихо и хрипло усмехнулся. Он погладил мою ягодицу, а потом её обожгло от хлёсткого удара кожаным ремнём, я всхлипнула: это было больнее, чем я думала, но я почувствовала, как промежность стала сильнее увлажняться. Он ударил снова, уже по другой ягодице, удар вышел ещё сильнее, но я уже не всхлипнула, а простонала, провоцируя его не останавливаться, но вместо этого Алекс поцеловал меня туда, куда пару мгновений назад пришелся удар. Снова удар — снова поцелуй, на этот переходящий в укус. — Твою мать, Харрис, ты такая аппетитная, что тебя хочется съесть. По его голосу я слышу, что он едва сдерживается, чтобы не засадить мне так, чтобы я закричала. Я усмехаюсь, подставляя попку под новый удар, но он не поступает, а я слышу, как Алекс избавляется от оставшейся одежды, после чего шарится в тумбочке, где что-то гремит со знакомым звуком. Но он достает оттуда только презерватив, разрывает его зубами и плавно раскатывает по внушительному члену. Потом подходит и переворачивает меня, пристраиваясь между разведённых ног, с которых предварительно стянул кружевные зелёные трусики. Он с новой страстью начинает меня целовать, от губ переходя к шее, потом к груди, с которой срывает лифчик, он кусает меня за соски, пока я трусь об него, пытаясь насадиться на член самой, но он лишь усмехается мне в губы, а потом кусает снова. — Как же ты меня… бесишь, Нильсен! Выкрикиваю, прерываясь на громкий стон, потому что он резко входит. Уровень моей влажности позволяет ему такую резкость. — Тебя не учили, что врать не хорошо? Я приторно улыбаюсь, крепко обвивая его ногами, и, приложив все силы, перекатываюсь, оказываясь сверху. Нильсен смотрит на меня снизу восхищённым взглядом, медленно двигаясь и держа руки на моей заднице, а я тянусь к тумбочке. Бинго! Я так и думала. — Руки, мистер Нильсен. — Ненормальная. Он протягивает руки, а я надеваю на них железные наручники, после чего пристёгиваю их к изголовью кровати. — Если ты сейчас уйдёшь, Харрис, клянусь, я стану твоим ночным кошмаром. Я кладу палец ему на губы, намекая, чтобы он заткнулся. И начинаю двигать бёдрами. Алекс глаз не сводит с моей груди, плавно покачивающейся в такт, на ней уже синеют засосы, но я чувствую, что ему не терпится оставить ещё парочку. Десятков. — Не дождёшься… Ммм… Я нахожу угол, под которым получаю нереальное удовольствие и раскачиваюсь всё быстрее с каждой фрикцией, сопровождая движения громкими стонами. Плевать, если весь дом услышит. Мне абсолютно всё равно. — Помедленнее, сумасшедшая. Я, сама от себя не ожидая, размахиваюсь и отвешиваю Алексу смачную пощечину, отчего у него ходят скулы, а в глазах такой ураган, что Катрина нервно дышит в стороне. — Отстегни меня. Снова этот властный тон. Я чуть не кончаю от его слов, но, решив, что я слишком любопытная, чтобы не узнать, что он сделает мне за это, трясущимися от удовольствия руками отстёгиваю Александра. Он разминает руки и смотрит на меня, как хищник на добычу. — Тебе не жить, лепрекон. Он резко перекатывается, поднимая мои руки над головой и плотно прижимая их к подушкам, начинает с остервенением вдалбливаться в моё тело, ни на секунду не останавливаясь, пока я выкрикиваю его имя, находясь на волне оргазма, а когда он, грубо впиваясь в мои губы, чтобы заслужить гортанный стон, больше похожий на рычание, пульсирует внутри меня, я снова кончаю, отчего наше удовольствие усиливается в разы. Алекс падает, опускает голову мне на плечо, нежно его прикусывая и снова целует. Медленно, долго, всё ещё находясь во мне. — Надо было ответить тогда на твой вопрос. Я открываю глаза, когда он убирает влажные пряди с моего лба. — Вопрос? — Я спросил, хочешь ли ты, чтобы я был твоим парнем. Помнишь? — Помню. А я спросила… — Я помню. Хочу.