Правосудие птиц

      Они выгребли все золото, какое только смогли найти. Питер шел впереди, нагруженный всем этим богатством; Агнес достались веревка, лопата и старый мешок, в который они хотели положить монеты, но передумали. У золота уже было вместилище — крепкое, пережившее всех, кто пытался его достать.       Питер обнимал сундук, как старого друга, и не собирался останавливаться — а золота там было много, еще на добрых тридцать лет, и Питер нес его в одиночку. Агнес догадывалась, что придало ему сил.       Скала больше не могла шептать им сны. Поначалу они боялись, заглядывая в черную пасть: боялись кошмаров в круглой пещере, воя невидимых зверей, собственных непокорных бесов. Питер струсил, как много лет назад, и Агнес вошла первой. Она спустилась по лазу и, нащупав камень в полу, отодвинула его.       И скала ничего им не сделала. Она позволила забрать золото — до последней монеты — и проводила Питера с Агнес жалобным гулом. Уходя, Агнес хотела заткнуть скале пасть, но ее внезапно ослабшие руки не справились ни с камнем, ни с бревном. Оставалось только брести вслед за братом, который после встречи с Генри стал молчаливее прежнего.       Агнес не говорила Питеру о вчерашней ночи. Его не было у реки, когда вся деревня уходила в неизвестность: он бесцельно бродил в лесу, подле скалы, и ждал Агнес. А она ждала раскаяния, но получила только выстрел с того берега. Пуля пронеслась мимо, Крепыш вырвался, а барьер захлопнулся с таким ошеломляющим треском, что Агнес едва не оглохла.       Питер ничего не спрашивал. Он встретил Агнес утром и, будто они так и договаривались, повел ее в скалу; с тех пор прошло много часов, а Питер все молчал и молчал. Его угрюмый взгляд, крепко сжатые губы и подрагивающие руки раздражали Агнес. Ее заковали сначала в дочери, потом в сестры, а напоследок и в матери — от семьи старейшин остались только два кровоточащих обрубка, и кому-то нужно было руководить. Агнес не смогла убежать за барьер, скала не выпустила ее ни в тот раз, ни вчера; она обречена жить в этой серой деревне, пока не посереет сама.       С утра у нее кололо и жгло в груди, словно Агнес проглотила раскаленные угли. Она едва могла дышать, но Питер не замечал этого, очарованный золотом, которое надолго закрыло ему рот. И Агнес молчала до самого дома — а там, оказавшись в неприятно знакомой сырости, начала судорожно оглядываться.       Дом хранил воспоминания о грехах. Крики чужаков из комнаты с часами — никто не помнил, откуда взялись часы, почему старейшины привезли из наружного мира такую громадную безделицу. Генри, которого они пытали в подвале, выпрашивая у него красивые слова о скале, о золоте, о будущем… Кэтрин, просидевшая в спальне Питера много недель, пока ее не выволокли в наружный мир свои и чужие. Наконец, Том, который покинул старейшин еще давно, едва научившись рисовать.       Призраки глядели на Агнес из камина, из-за дверей и занавесок. Они дышали серым, плотным воздухом и кашляли пылью, что оседала на столе, где когда-то лежал труп отца. Лишь Могучего Билла не было в этой пляске мертвых: он ушел безвозвратно, и Агнес немного успокоилась, вспомнив об этом.       Она пробормотала какую-то молитву, не принесшую облегчения.       Питер поставил сундук на пол у камина и начал невозмутимо пересчитывать монеты. Досчитав до десяти, он бросал горсть монет обратно в сундук и начинал заново. Агнес подошла к нему осторожно, как к раненому зверю, и тронула за руку:        — Что мы будем делать?..       Питер даже не обернулся. Его поглотила бессмысленная работа — счет, который ни к чему не приведет. Он не садился у камина, нет: с утра его несли куда-то неведомые силы, и они же удерживали теперь на ногах.       Агнес совсем ослабла. Она с трудом добралась до стула и повалилась на него. Жжение в груди стало невыносимым, но Агнес не могла даже выпить воды — кадушка была пуста, а съездить на реку уже некому.       Она вспомнила свою мать, книгу с золотыми буквами на обложке, Библию, проповеди в подвале — и снова захотела читать молитвы, но вместо этого зашептала стихи. Питер не обращал внимания поначалу, но вскоре бросил золото и, повернувшись к Агнес боком, прислушался.       

Один сказал — на холод лютый шли,

Что веял с гор и звал в безумный пляс.

Молчал весь мир, не лился птичий хор,

Но в голове бессменный, страшный звон.

Услышали, зарыли и ушли,

Забыть, забыть надеясь. Этот путь

Ведет в края, где тихий серый мир

Сжимает грудь, теснит людские сны...

И нет там ни прощенья, ни весны.

       — Это наш путь, — Агнес кашлянула, когда стихотворение закончилось. Оно было предпоследним в книге с золотыми буквами на обложке. Незаконченное, с кляксой у последней строки, оно запомнилось Агнес отчаянием и признанием вины. Убивая, они надеялись услышать зов, не зная, куда их приглашают и кому готовят в жены и в мужья.       Питер тоже кашлянул, впервые за этот день сплюнул в камин и впервые же заговорил:        — Наш дед никого не убивал.        — Наш дед ничего не рассказывал, — усмехнулась Агнес. — Он сидел у камина и повторял свои сказки о наружном мире, где нет ничего, кроме убийц. Откуда нам знать, кем он был?        — Смерть отца вышибла из тебя остатки мозгов, — Питер вернулся к монетам. — Уж я-то знаю, кем был мой дед. Он никого не убивал. Он только и делал, что бросал женщин с мостов и башен, а уж кто их задушил — не наше дело.        — Но скала призвала его! — вспылила Агнес. Она уже не могла терпеть ужасное жжение в груди, пустоту дома, тупое молчание Питера… Она даже привстала, готовая сыпать проклятиями и обещать скорую смерть, как делала всегда, но тут же упала обратно. И мгновенно ей расхотелось говорить: когда Агнес молчала, в груди болело не так сильно.       Питер пожал плечами:        — Все мы грешники. Всех нас проглотит скала.        — Из тебя-то все вышибло, — с яростью прошептала Агнес. — И мозги, и упорство, и все остальное. Все-все ушло вслед за твоей любимой Кэт.       Она злорадствовала в тишине, шепча так, чтобы Питер не мог услышать. И так прошло много времени — минуты, часы… Агнес уже молчала и смотрела в окно, на пустые улицы никчемного теперь мира, а Питер все считал и считал, увлеченный и угрюмый.       Наконец, он выпрямился.        — Чертовски много! На всю жизнь хватит.       Агнес ничего не ответила, и Питер, потоптавшись немного у камина, вышел. Он перестал интересовать Агнес — она подремывала на стуле, перешептываясь то с Кэтрин, то с Томом, то с умершей матерью. Она была уверена, что вскоре отправится вслед за родителями, а Питер даже не подумает похоронить ее — сбросит в скалу, вот и все. И барьер откроется перед ним, как однажды расступился перед Агнес и раненым Сайласом, ведь она…       Агнес очнулась и замотала головой, вспоминая. Ночь, когда она вытащила Сайласа в наружный мир, была слишком темной и морозной, чтобы запомнить ее целиком. У Агнес были только обрывки, выдумки, догадки. Она действительно сидела в скале в ту ночь, но одна — Сайлас ожидал снаружи, закутанный в старое пальто и полумертвый. Там, в мерзлой пасти скалы, Агнес не нашла потайной ход: она открыла барьер.       Осознание пришло к ней жаркой волной, ударило в грудь.        — Питер! — она привстала. — Питер, я знаю… Мы выберемся!       Он не откликался. Агнес посмотрела в окно, но и во дворе Питера не было, а она точно слышала, как он захлопнул входную дверь. Она с трудом встала, добрела до прихожей… но тут дверь распахнулась, и появился Генри. Он крепко сжимал револьвер.       

***

      Когда-то Элиза Баркли не любила своего мужа. Теперь же она возненавидела всех, кроме Дэниела. Молли, стоящие во дворе незнакомцы из «деревни призраков», отягощенный чем-то Ричард Райли, собственное отражение в погнутом медном тазе — все, все раздражали ее. Но когда Элиза смотрела на девушку, которую все называли «Кэт», у нее кололо в груди и дрожали руки. Будто приступ истерии, проклятой неизлечимой болезни, сжимал ее ослабшее тело. Элиза старалась не видеться с Кэт, но та мелькала всюду — на крохотной кухне, у камина, у поленницы…       Элиза мало что понимала из растерянных разговоров, которые вели Дэниел, Кэт и Молли. Сидящих у камина никто не трогал. Вскоре к Ричарду и Элизе присоединились другие — старик, бормочущий странные молитвы; старуха с опухшими пальцами; дети, женщины. Их впустили только в полдень, когда Молли вернулась из лесу и, сурово вытирая слезы, бросила ружье в сторону камина.        — Не нашла! — крикнула она тогда. — Чуть не заблудилась! Дьявольское место… все это его проделки, уж я-то знаю…       Больше Молли ничего не сказала. Она уселась в углу и мрачно наблюдала за тем, как Дэниел впускает самых слабых, а грешникам пытается найти другое укрытие. Призраки не собирались никуда уходить, хоть Дэниел и втолковывал им что-то больше часа. Они так и остались стоять во дворе — толпа растерянных мужчин, злобных от холода.       Элиза выходила во двор несколько раз, и мужчины оглядывали ее почти с ненавистью. А она смотрела вдаль, мимо их растрепанных голов и устало опущенных рук — на дорогу. Где-то в Йоркшире у нее есть дом и муж… теперь уже, наверное, переставший ее искать.       Взгляды у деревенских мужчин были почти одинаковые — полные бессильной, глупой злобы на мир; но один из них смотрел совершенно иначе. После коротких переговоров с Кэт Дэниел позвал этого необычного призрака в дом, и тот уселся рядом с камином, от скуки или от страха перебирая свои отросшие неопрятные волосы.       Элиза оглядывала его, стариков, детей, испуганных женщин… Она была сродни хозяйке здесь — Молли сурово молчала, Кэт только и делала, что ухаживала за больным в соседней комнате. Элиза могла сесть и тоже молчать до самого вечера, но после встречи с Дэниелом у нее появились силы. Поэтому она растопила камин и, приветливо улыбаясь этим непонятным полулюдям, начала готовить для них обед.       Помешивая нехитрый суп, она прислушивалась. Говорили тоже непонятно — то о скале, то об убийствах… Ричард Райли несколько раз поднимал голову и пытался вставить слово, но быстро угасал, поймав чей-то жалостливый взгляд. Больше всех и громче всех, пожалуй, говорил Дэниел: Элиза с радостью наблюдала за тем, как он, полный вдохновения и болезненного восторга, объясняет что-то Кэт, Молли и парнишке с пронзительным взглядом.        — Я оставил все книги за барьером, черт бы его побрал! Но смотрите же, смотрите сюда… Все мы прежде думали, что дело в отце Молли, но нет! Зачем ему оставлять книгу в деревне? В ней же столько сведений! И стихотворения… последнее в книге Сайласа и все, что в книге Р.Р… написаны одинаковым почерком! А Маргарет умела писать, это я узнал от Финегана. Мы ничего не знали об этой женщине — откуда она явилась, кем была… Но почему бы ей не явиться из наружного мира?       Услышав имя «Маргарет», Ричард Райли снова привстал. Порой Элизе казалось, что весь свой жар он истратил на тот последний рывок — тогда Ричард казался непоколебимым, страшным… Он не умолял Эдварда-моряка, а требовал. Но сейчас Ричард даже не смог заговорить — пару минут он смотрел на Дэниела, будто завороженный силой его слов, а потом сел обратно.        — Она и написала первую книгу, — продолжал Дэниел, уже немного успокоившись. Как и в юности, ему нужно было вылить свои переживания в слова, и тогда они утихали.        — Правда, не знаю, она ли сочинила стихи. Все же они слишком похожи, а ведь Сайлас пришел из наружного мира много, много позже Маргарет, да и книга валялась в сундуке у Молли не один год…        — Двадцать пять лет, — угрюмо вставила Молли. — С тех пор, как умер мой отец.        — Об этом я и говорю. Полуистлевшая, со смазанными чернилами — такой мы ее нашли. Если Маргарет и написала — или переписала — ее, то сделала она это очень давно, чуть ли не сразу после прибытия в деревню.       Элизу уже не тревожил разговор. Он лился сам по себе — недоступный ее пониманию и потому немного раздражающий. Она теперь смотрела только на Ричарда Райли и удивлялась тем переменам, которые вызывало в нем простое имя «Маргарет». Порой он слушал с улыбкой, с полузакрытыми глазами, похожий на замечтавшегося ребенка; а порой он снова привставал, снова подрагивали его руки, готовились вырваться слова, но Ричард замирал, когда Дэниел смотрел на него. И снова опускались его руки, и слова превращались в сухие покашливания, в дрожь ресниц. Элиза хотела взять Дэниела за руку, прервать его восторженную речь и указать на живое изваяние у камина, но странная слабость останавливала и ее.       В конце концов, Дэниел сам обратил внимание на стариков. В его речи нашлось место и Ричарду Райли — говоря о книге Молли, он упомянул инициалы на платочке, и тут Молли указала в сторону камина:        — Вон тот человек называет себя Р.Р., а уж остального я не знаю.       Дэниел резко повернулся, и Элизе почему-то стало холодно в шерстяном платье и в теплой шали. Она быстро сделала вид, что ничего не слышит и занята обедом. Дэниел подошел к Ричарду, склонился над ним, а вместе с ним подошли и другие — Кэт, необычный парнишка, женщины… Они стояли у камина полукругом, разглядывая Ричарда, а он — бледный и задыхающийся — все не мог заговорить.        — О! — наконец, вырвалось у него, и все отпрянули. — О, моя Маргарет! Она там! Она была там!       Ричард вскочил и ударил себя кулаком по виску:        — Я не смог ее найти! Не смог вызволить! Она осталась во власти ненасытных… грешники! Когда уйду, от вечности таясь… Могилы вам в лесу укажут путь… Врата…       Он начинал бредить. Элиза чувствовала колющую боль в груди и сжимала поварешку, но о ней все забыли — Ричард Райли сходил с ума на глазах у растерянной толпы.       Молли вдруг поднялась и крикнула чистым, полудетским, обиженным голосом:        — Отец!       К ней повернулись все, кроме Ричарда. Он не видел и не слышал уже никого, поглощенный чем-то своим, сокровенным; пробормотав еще несколько строк, он умолк и теперь смотрел в камин. Руки у него все еще дрожали, но уже не так неистово, а глаза потухли.        — Отец! — повторила Молли так, словно пыталась понять значение этого слова. Дэниел и Кэт подбежали к ней, обняли с двух сторон, и она стояла теперь в этом кольце человеческого участия, постепенно успокаиваясь. Отец — если Ричард и правда им был — не обратил на Молли внимания. Едва ли он понимал, что Молли, непонятно почему испугавшаяся Элиза, Кэт и все остальные существуют в этом тихом теплом мире. Он смотрел в камин и рассеянно улыбался.       Элиза боялась припадка, но все обошлось — когда толпа разошлась, а лицо Молли вновь посуровело, отступила и истерия.        — Нет уж! — бросила Молли, отмахиваясь от Дэниела, который ей что-то шептал. — Что мне ваши… инициалы! Зачем мне теперь эта развалина? Пусть себе сидит у огня!        — Нет же, — настаивал Дэниел уже громче, — он может оказаться и не твоим отцом. Что значат эти инициалы, в самом деле? Мало ли чей платочек твоя мать могла носить с собой!       Молли снова махнула рукой, но губы ее дрожали, и все ее некрасивое, но трогательное в минуты грусти лицо готовилось к плачу. Она не стала плакать у всех на виду — убежала в другую комнату, а Кэт бросилась за ней.       Какая-то женщина — рябая, с крепкими большими руками, в старом платке — отобрала у Элизы поварешку, ласково улыбаясь.        — Лучше я, — она встала у котла. — Отдохните.       Элиза покорно отошла. В самом деле, с чего она взяла, что сумеет приготовить обед на всех? Ей уже много лет, да и болезнь высосала все оставшиеся силы… Она хотела было сесть у огня, как и подобает старикам, или выйти во двор, но тут Дэниел впервые за весь день обратился к ней:        — Как ты жила без меня, тетушка?..       И Элиза, уже не замечая всей этой толпы, духоты тесного дома и жара в собственной груди, порывисто обняла Дэниела и зашептала:        — Где же ты был?.. Я так ждала тебя, мой милый, так ждала, когда жила в Лондоне! И зачем тебе все это?..       Дэниел не отвечал, и снова в его объятиях чувствовалась неловкость, но даже эта неловкость была своей, родной, и Элиза наконец-то могла плакать, дышать, смеяться… Зачем-то Дэниел увел ее в боковую комнатку, попросил детей, которые прятались там, выйти; зачем-то он усадил Элизу на пустой сундук и заглянул ей в лицо; зачем-то спросил снова, как ей жилось…        — Забудь обо всем этом! — улыбалась Элиза. — К чему тебе все эти люди? Кто они, зачем они… Зачем эта Кэт? Уедем!       Дэниел покачал головой, и Элиза вдруг поняла, что он даже не слушает ее, а смотрит в коридор — в соседней комнате лежал больной, и Кэт снова возилась там, оставив Молли, которая громко плакала где-то слева. Дом был так полон, что голос Элизы тонул в гомоне перепуганных детей, бормотании Ричарда Райли, плаче Молли… Она и прежде не могла ничего сказать Дэниелу, и однажды он уехал в Йорк посреди ночи, так и не выслушав свою больную тетушку.       Элизе хотелось кричать, стучать по стене кулаками, сжиматься в комок на выметенном, но все еще грязном полу… но она молчала, начиная дрожать.        — Да… И правда, куда же мы поедем, ведь там сидит твой дядюшка, а ему лучше не видеть меня, — она захихикала, но быстро умолкла — так сурово посмотрел на нее Дэниел.       Сначала милый и непонятный мальчик, потом любящий ночи репортер с ласковой улыбкой, а потом… кем же он стал после деревни призраков? Элиза никак не могла поймать знакомую улыбку, знакомый взгляд. Он вернулся совершенно не таким, каким покидал ее два года назад в йоркширской лечебнице.       Осознав это, Элиза сама выпустила руку Дэниела. Повинуясь ее немой просьбе, он встал и ушел, и вскоре Элиза услышала, как Дэниел разговаривает с Кэт в соседней комнате. Голос его дрожал от нежности.       Припадка не случилось, но Элиза не нашла в себе сил встать. Она сидела на пустом сундуке, оглядывая стены, пока в доме стучали ложками, взволнованно говорили, кашляли, безумствовали… Но эта маленькая комната, со всех сторон окруженная беспокойством, неожиданно понравилась Элизе — здесь ее никто не тревожил, и она могла думать о прошлом.       В ее воспоминаниях не было мужа и его назойливой опеки — только йоркширский сад, стихи Дэниела, дождь по вечерам и долгие, долгие часы под мягким солнцем. Элиза дремала, прислонившись к стене, и чувствовала себя забытой вещью: пройдут недели, призраки найдут себе пристанище, но ее оставят на пустом сундуке. Тем лучше: припадки не побеспокоят ее, окостеневшую от холода.       Она проснулась от грохота. Сперва Элиза не поняла, где находится, почему так темно, почему вокруг пустота… и снова ей сдавил грудь невидимый, непобедимый великан. Элиза часто задышала, но тут руки ее нашарили стену, и великан отступил.       Грохотало на улице. Элиза пыталась оглядеться, но за окном была та же густая тьма, что и внутри. Она кое-как встала и поплелась в коридор; там бледнел свет, слабый и далекий. Проходя мимо комнаты, где лежал больной, Элиза перекрестилась: дверь оказалась открыта, а больной — судя по тишине — исчез. В коридоре, в спальне, в гостиной с камином тоже не было людей; даже Ричард Райли покинул место у огня и отправился куда-то в ночь.       Элиза еще раз посмотрела в окно. В непроглядности темноты была насмешка, и Элиза отпрянула, вдруг осознав, что в чужом, насквозь промерзшем доме она осталась совсем одна.       Великан настиг ее и крепко сжал в объятиях. Элиза уже не противилась ему, не кричала, как в былые годы; нащупав стул, она села и все смотрела в окно, пока великан и косматые тени душили и тормошили ее.        — Мама! — явственно заплакал ребенок. Услышав человеческий голос, великан и его слуги с сожалением отпустили Элизу, а она вскочила:        — Кто здесь?!        — Мы, — ответили ей из угла. Элиза прищурилась, но так и не смогла ничего разглядеть. Говорила девочка; вместе с ней пыхтели и плакали еще несколько детей.        — Куда все ушли, милая?        — Куда-то. Кто-то стрелял. Все побежали.       Элиза с минуту простояла между камином и дверью, слушая, как снаружи поет ветер, а где-то вдали вторят ему людские крики — не то испуганные, не то восторженные. А потом она бросилась в угол, прижала к себе детей и, отгоняя великана, начала шептать им сказки.              

***

      Они снова пошли толпой, как вчера, будто скала все еще управляла их нехитрыми сознаниями. На этот раз не было зова — только выстрелы вдали и перепуганный шепот кого-то из деревенских: «Брат убьет брата!» И поднялись все — женщины бросили обед и уборку, старик с безумными глазами встал со своей табуретки, а Дэниел оставил ту женщину, что жалась к нему. Тома никто не собирался брать с собой: может, про него даже забыли; тогда он сам выскользнул из неприятно горячей постели и побежал вместе с толпой.       Его все еще колотила дрожь, но бег согрел Тома. Вскоре он понял, что толпу несет к площади, где уже собрались люди. Деревенские влетели на площадь, как стая испуганных птиц, и смешались с чужаками так быстро и незаметно, что их никто и не подумал гнать. Не было ни звезд, ни луны, и свет от факелов рвал все на лоскуты — и Том видел не людей, а вспышки, и у него кружилась голова, как после драки.       Том еле различил тех, кто стоял теперь в кольце взволнованных людей. Это были Кевин и Коннор — их рыжие волосы вспыхивали ярче огня, и каждый держал по револьверу. Они смотрели друг на друга, а толпы для них будто и не было: ни Кевин, ни Коннор не откликались на яростные крики.        — Дьяволовы отродья, — зло бормотала Молли: она стояла рядом с Томом, но не замечала его. — Надо было оставить Кевина за барьером. Пусть ему теперь отстрелят второе ухо!       Никто не объяснял, как все произошло. Тому не хотелось строить догадки — он уже пожалел, что вылез из кровати, и прижимался теперь к людям, а они отодвигались. Кевин ушел со двора, встретил Коннора на улице, прогремели выстрелы. А может, Коннор явился в дом, куда забрались деревенские, и потребовал брата.       А может, их свела толпа чужаков забавы ради.        — Эй, вы! — крикнул кто-то из хозяев этого места. — Стреляйтесь или расходитесь!       Кевин и Коннор смотрели только друг на друга, слышали только собственные голоса и вот уже несколько минут не двигались. Том закашлялся вдруг, и Молли резко повернулась:        — И этот приковылял! Кэти, погляди-ка на него!       Подошли Кэтрин, Дэниел, Артур… Кэтрин держала факел, и у нее было такое спокойное, суровое лицо, что Тому стало не по себе. Дэниел снял свое пальто и укрыл Тома, но тут же повернулся к главному зрелищу. В толпе все дрожали и не видели собственных рук, а свет десятка факелов рвался к середине, к братьям, которые казались высеченными из красного камня.        — Нет покоя этим краям… Приволоклись опять… — ворчал какой-то старик, тоже не деревенский. Немного согревшись, Том заметил, что деревенские молчали: то ли холод сковал им горло, то ли страх. И ему не хотелось кричать, шептаться с соседями, бормотать молитвы; только бы нарисовать этот пламенный миг — углем по краям и чем-то ярким, ослепительно ярким посередине… Том не знал таких красок.       Картина оставалась неподвижной еще долго. Том смотрел на братьев, на беспокойные и сонные лица девушек, на шерстяные пальто и стоптанные сапоги, и ему казалось, что все это — сон, а холод ворвался из окна и терзает его больное тело.       Кто-то выстрелил.       Том почему-то повернулся к Молли, но она ошарашенно смотрела на братьев. Они стояли друг напротив друга с револьверами, но никто не ждал выстрела, и толпа замолчала, и в этой холодной тишине послышался еще один выстрел, а за ним и другой, третий… Том видел, как мужчины бегут в середину толпы, и где-то там мелькала рубашка Дэниела; что-то кричали Кэтрин и Молли; деревенские женщины пятились, толкая Тома локтями, и его несло куда-то в сторону, подальше от драки.       Братьев разняли. Револьверы бросили в снег. Оттащили Кевина, судорожно встряхнули Коннора — рядом с ним рыдала какая-то девушка.        — Живы! — донеслось из толпы. Высокий, здоровенный мужчина с факелом пытался успокоить всех — это он несколько минут назад требовал, чтобы братья стреляли или расходились. Он выяснял у Кевина, откуда тот взялся, но ответа не было. Кевин валялся на снегу, громко ругаясь.        — Да вас тут целая деревня! — ахнул здоровенный мужчина. — А старушка Харрис была права… Говорит, бродят под окнами, как призраки, и не заходят в дом… Вы что же, приехали к Бейкеру и его жене?        — Ни к кому они не приезжали! — выкрикнула Молли. — Это мы приехали к Бейкеру и его жене, а нас всего пятеро или шестеро, да еще дети… А они увязались за нами!        — А не та ли ты красотка, которую я поцеловал на Рождество? — здоровенный расхохотался и направил свет факела на Молли. Та попятилась, видимо, узнав его. Все теперь смотрели на них — кто с улыбкой, кто с недоумением; Молли огляделась и, вырвав у какого-то мальчишки мерзлую булку, бросила ее в здоровенного.       Толпа рассмеялась, и Тому тоже стало смешно, но от резких выдохов и холода у него закололо в груди.       Дэниел, молчавший все это время, неожиданно взял здоровенного за рукав:        — Бейкер и его жена, говоришь?..        — Ну да! Этот Бейкер тоже чужеземец, явился сюда с друзьями и осел, а потом возьми и женись на дочери Брауна — того самого, который продал душу дьяволу.        — Как его звали?!        — Эдвард.       Дэниел побледнел, услышав это имя — так сильно, что было заметно даже при свете факелов. И затем, не обращая внимания уже ни на кого, требовательно растолкав толпу, он ушел с площади; Кэтрин и Молли бросились за ним.